Текст книги "Школа гетер"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Хотелось бы, чтобы месть царя настигла и Кампаспу, эту бессловесную статую, которая околдовала Апеллеса. Доркион даже ни разу не слышала ее голоса! Что нашел в ней Александр, что нашел Апеллес – кроме безжизненно-совершенного мраморного лица и такого же мраморного тела? Интересно знать, как она ведет себя на ложе?.. Покорно принимает любовь, лежит неподвижно? Или визжит и оплетает любовника руками и ногами, вцепляется в него, как Доркион этой ночью вцеплялась в Хэйдеса? Может быть, Кампаспа тоже обучалась в школе гетер и владеет какими-то особыми секретами любовного ремесла?
Однако что-то задерживается Ксетилох, посланный в мастерскую Архия, чтобы забрать готовый свиток… Неужели обнаружил то, что сделал Хэйдес?
И в то самое мгновение, как Доркион об этом подумала, раздались шаги, и на пороге появился Ксетилох.
В руках у него был нарядный ларец со свитком.
– Наконец-то! – воскликнул Александр, и Апеллес неохотно оторвался от созерцания Кампаспы, словно вырванный из блаженного сна.
– Что ты так долго? – буркнул он, принимая из рук Ксетилоха ларец.
– Да простят меня великий царь и господин мой учитель, но я поколотил Хэйдеса.
Доркион схватилась за сердце.
– Опять! – буркнул Апеллес. – И опять из-за Доркион?
– Нет, работа была еще не готова: оказалось, что Хэйдес перепутал листы и все переделывал утром. Архий очень рассердился и побил его палкой, а я добавил.
– Ты усердный посланец! – усмехнулся Александр. – Но давай же скорее свиток, у меня руки от нетерпения дрожат! Я весьма признателен тебе за подарок, Апеллес, – приговаривал он, чуть ли не вырывая ларец у художника, выхватывая свиток и торопливо его разматывая. – Что за чудесные каллиграфы у этого Архия! Каждое слово, написанное ими, словно бы самостоятельно звучит, даже когда на него просто смотришь! – И царь продекламировал, восторженно глядя на развернутый лист:
Богу равным кажется мне по счастью
Человек, который так близко-близко
Пред тобой сидит, твой звучащий нежно
Слушает голос
И прелестный смех… У меня при этом
Перестало сразу бы сердце биться:
Лишь тебя увижу, уж я не в силах
Вымолвить слова…
Александр опустил свисток и произнес:
– Хоть и говорят, что Сафо была любительницей женщин, но ее стихи прекрасны, ты согласен, Апеллес?
«Но терпи, терпи – чересчур далеко все зашло…» – с мучительным выражением произнес художник, не сводивший глаз с Кампаспы, – и встряхнулся, растерянно оглянулся. – Прости, царь, я не слышал, о чем ты спросил?
– Вижу, ты большой знаток поэзии, если заканчиваешь то же самое стихотворение, которое я начал, даже не слыша, о чем я спросил, – проговорил Александр, и Доркион показалось, что в голосе его зазвучал металл. – Но следующий вопрос тебе придется услышать, а также придется дать на него ответ: что это значит?
Царь швырнул на пол свиток, который развернулся во всю длину, и все увидели, что между листами, покрытыми стихотворными строками, вклеены два рисунка.
Это были изображения лица Кампаспы и ее нагого тела.
Ксетилох с ужасом вскрикнул; Апеллес издал тяжкий, короткий, будто задавленный вздох.
Доркион показалось, что у нее остановилось сердце.
Кампаспа резким движением опустила на помертвевшее лицо покрывало, словно надеялась: теперь никто не догадается, что это она изображена на рисунках!
Доркион, с трудом переведя дыхание, покосилась на Апеллеса, у которого было отрешенное лицо покойника, и почувствовала, что у нее вдруг замерзли пальцы. Прижала их у груди и снова замерла.
Вот сейчас грянет буря, такая буря… Сейчас ее господин и любовник будет уничтожен. Но как? Убьет его и Кампаспу царь прямо здесь – или велит казнить вместе на агоре? Ксетилоха он, конечно, прикажет посадить на кол как сообщника. Хэйдесу тоже плохо придется…
А если Хэйдес выдаст Доркион? Если признается, что сделал это по ее наущению? Расскажет, как она принесла ему ночью листы с рисунками – и заплатила своим телом за то, чтобы он вклеил их в уже готовый свиток? Тогда, на ложе, Доркион уверила Хэйдеса, будто Апеллес задумал сделать подарок царю, украсив свиток с любовными стихами изображениями его возлюбленной, но Доркион забыла исполнить поручение вовремя, и теперь боится, что господин накажет ее, и поэтому хочет, чтобы Хэйдес тайком исправил ее оплошность…
«Хэйдес выдаст меня и без всякой пытки, должен же он как-то оправдаться! – подумала Доркион. – Мне надо немедленно скрыться… исчезнуть…»
Она могла бы в этой обстановке общего смятения потихоньку выбраться из мастерской, а потом бежать прочь из дома, который будет скоро сметен с лица земли ураганом царского гнева, но не могла двинуться с места.
– Ты не ответил, Апеллес… – раздался голос Александра, и Доркион изумилась, услышав в нем не ярость, а только усталость. – Или в самом деле как в этих стихах: чересчур далеко все зашло?
Вместо ответа Апеллес подошел к сундуку и опрокинул его. Десятки обрывков папируса рассыпались по полу – Кампаспа, Кампаспа, Кампаспа тут и там…
– В самом деле, это зашло чересчур далеко, великий царь, но лишь в моем сердце, – спокойно проговорил Апеллес. – Я бы никогда не выдал своей любви, и если бы не какой-то предатель, который завелся в моем доме и открыл тебе мою тайну…
«Я не предательница! – вздрогнула Доркион. – Это ты предал меня, влюбившись в Кампаспу!»
Может быть, она не сдержалась бы, выкрикнула свои обвинения и этим погубила бы себя, но царь перебил художника:
– Тайну? Ты в самом деле считаешь меня слепым глупцом? Меня, Александра?!
– Тебе все известно? – выдохнул Апеллес.
– Я это понял уже давно! – кивнул царь. – Я ведь очень хорошо знаю тебя, Апеллес. Ты мастер притворяться, и в чертах твоих не отражалось ничего, но взгляды… Твои взгляды выдавали тебя! Ты как безумный пялился на эту женщину!
И Александр резким движением сорвал с лица Кампаспы покрывало.
Царская наложница сидела бледная, словно неживая, но слезы лились и лились из глаз, так что гиматий на груди уже промок. Недвижимая, безгласная, она была олицетворением горя, и Доркион вдруг подумала, что если бы Апеллес написал портрет Кампаспы вот такой, именно такой, зрители рыдали бы и разрывали на груди одежды от жалости и сочувствия к этой истерзанной красоте.
– Она ни в чем не виновата! – вскричал Апеллес. – Она даже не поднимала на меня глаз!
– Ну, если ты их не видел, как же тебе удалось тогда нарисовать их так похоже? – едко усмехнулся царь. – Да я и не виню Кампаспу. Боги наделили ее этой невероятной красотой, которая сразила тебя так же, как меня. Это ее мойра, ее предначертание – сводить с ума мужчин, не прилагая для этого ни малейших усилий, – просто потому, что она столь совершенна и прекрасна. И понимаешь ли ты, что это страшное преступление, Апеллес…
Голос его пресекся, и Кампаспа издала мучительный, словно бы предсмертный вздох.
– Я понимаю, о царь, – простонал Апеллес. – Я понимаю, что совершил страшное преступление. Позволь мне… чаша цикуты или нож… Позволь мне сделать это самому…
– Тогда позволь и мне разделить с Апеллесом эту чашу и этот удар ножом, – послышался незнакомый женский голос, и Доркион не сразу поняла, что это заговорила Кампаспа!
На нее с изумлением воззрились все присутствующие, и даже Апеллес… Возможно, он тоже слышал ее голос впервые! И не сразу Доркион поняла смысл произнесенных ею слов.
Да ведь эта мраморная статуя любит Апеллеса! Кампаспа влюблена в художника!
– Зачем тебе умирать, о прекраснейшая? – хрипло спросил Апеллес. – Ты ни в чем не виновата. Царю не за что гневаться на тебя. Ты должна жить! Я так мечтал запечатлеть твою красоту, мечтал создать великое произведение об этой красоте! Но, быть может, другой художник… – Он качнул головой и повернулся к Доркион. – Прости! Любовь сразила меня, как отравленная стрела. Я не мог противиться Эросу, он не бьет мимо цели! Умоляю тебя, царь, исполни мое последнее желание. Я возвращаю свободу Доркион: ведь она не рабыня по рождению, и у нее душа не рабыни, а свободной женщины. Не задерживай ее.
Художник повернулся к Доркион:
– Теперь ты вольна скакать куда хочешь, моя прелестная маленькая косуля! Но только послужи мне еще раз, последний раз, Доркион: принеси мне из спальни… Ты знаешь, там, в резном ларце…
Девушка отлично знала этот ларец и понимала, о чем говорит Апеллес. В небольшой бутыли отливал золотистой зеленью смертельный яд. Художник рассказывал: одного глотка достаточно, чтобы самый крепкий мужчина немедленно и безболезненно отправился в царство теней. А женщине довольно будет просто омочить губы.
– Иди же, Доркион! – настойчиво сказал Апеллес.
А она вдруг рухнула перед царем на колени. Вскинула голову, ловя его взор, с мольбой сложила руки…
Говорить она не могла.
Александр внимательно взглянул ей в лицо. Доркион думала, что сейчас из этих свирепых разноцветных глаз вырвутся два снопа пламени и испепелят ее, но царь только усмехнулся:
– Я так и думал, что это проделала ты!
– Что? – забормотал Апеллес. – Царь, я не понимаю…
– Друг мой, ты великий женолюб, но так и не научился понимать женскую душу, – с укором сказал Александр. – Только женщина могла замыслить такую изощренную месть. Я это сразу понял! Женщина, которая захлебнулась ревностью. Здесь, в твоем доме, есть лишь одна такая женщина. Угадал, кто это?
– Доркион… – простонал Апеллес. – Ты?! Но как… почему?!
– Я виноват! – вдруг вскричал Ксетилох, падая на колени рядом с Доркион. – Я вчера рассказал ей, что ты, господин, разлюбил ее, что тебе стало скучно с ней в постели. И она решила отомстить. Не суди ее строго! Даже собака, которую ударил хозяин, может его укусить от боли, а она всего лишь женщина, которая безумно любит тебя. Она решила отомстить и тебе, и мне – ведь я принес свиток, на меня первого должен был обрушиться гнев великого царя. Я только не понимаю, как ей удалось уговорить Хэйдеса переклеить свиток…
– Что тут понимать, – с горечью сказал Апеллес. – Хэйдес давно вожделеет ее, поэтому сделал все, что ей угодно! Ты пообещала ему в награду себя? Это так, Доркион?
Ревность, прозвучавшая в его голосе, не порадовала, а возмутила Доркион. Он еще смеет ревновать?!
Доркион поднялась с колен и с вызовом взглянула в лицо своему господину:
– Нет. Я никому ничего не обещала. Я заплатила Хэйдесу вперед!
Художник, возмущенно взревев, воздел кулаки и бросился к Дорикон, однако царь простер руку и остановил его.
– Пощупай свою голову, Апеллес, – ехидно сказал Александр. – Сдается мне, там проклюнулись маленькие рожки… И ты их заслужил, Зевс свидетель! Поэтому перестань реветь, как бык, остынь и послушай меня. Ты был прав, когда сказал, что у этой девушки душа не рабыни, а свободной женщины. Я добавлю: у нее душа царицы! Она убеждена, что имеет право любить, ревновать и мстить, имеет право распоряжаться жизнями и смертями других людей… Она даже меня пыталась заставить плясать под свою дудку!
– Это я виноват во всем! Не карай ее сурово, царь! – взмолился Апеллес.
– Вы мне надоели своими жалкими причитаньями, – с отвращением бросил Александр. – Глупцы! У меня и в мыслях нет кого-то карать! Может быть, я и родился в ту ночь, когда Герострат уничтожил прекрасный храм Артемиды, но я вовсе не намерен подражать ему, уничтожая великого художника и женщину, которая вдохновит его на новые чудесные картины. Боги накажут меня за погубление красоты и таланта. Именно это я имел в виду, когда говорил о страшном преступлении. Я не совершу этого преступления. Пусть лучше два дорогих мне человека вечно будут мне благодарны и впредь радуют богов и людей великими творениями! Я дарю вас друг другу! Живите и благословляйте меня!
Кампаспа простерлась перед ним, рядом свалился на колени Апеллес.
Александр коснулся сначала одной, потом другой склоненной головы благословляющим жестом – и взглянул на Доркион.
– Ну, маленькая косуля? – проговорил он насмешливо. – Осталось решить, что делать с тобой. Ты умеешь управлять мужчинами, да… Это великий талант! Но его нужно отшлифовать, как шлифуют необработанный алмаз. Школа гетер в Коринфе – вот место, где ты станешь не маленькой косулей, а настоящей львицей! Прощай!
Глаза Доркион наполнились слезами. Все расплывалось перед ней… И в этом плывущем мареве вдруг мелькнула фигура женщины в белом, с лицом, закрытым покрывалом. Тихо-тихо засмеявшись, она помахала Доркион – и исчезла, оставив в воздухе только эхо своих незабываемых слов: «А все, что может помешать исполнению пророчества, будет сметено с пути человека!»
Коринф
Коринф, самый большой торговый порт Эллады, находится на Истмийском перешейке, омываемом водами двух морей: Эгейского и Ионического. Одно названо в честь первого царя Афин, Эгея, который с горя бросился со скалы, увидев черный парус на корабле своего сына Тезея, возвращавшегося из критского плена, и решив, что Тезей погиб. А второе носит имя бедной красавицы Ио, возлюбленной Зевса, которую ревнивая Гера обратила белой коровой и наслала на нее неумолимого овода. Спасаясь от его укусов, Ио переплыла море, и вот с тех пор оно так и зовется – Ионическое.
Некоторые жители Коринфа уверяли, будто их город назван именем сына Зевса и Электрионы [27]27
Одна из плеяд, дочерей титана Атланта и океаниды Плейоны.
[Закрыть].
Однако другие утверждали: на самом деле первое поселение здесь основала Эфира, дочь титана Океана, и в древности город именовался Эфирой. Обитателей этого города породили дождевые грибы – упавшее с небес семя богов. Ну а потом уже появился самонадеянный Коринф и присвоил себе власть над городом и его жителями, а также честь его основателя.
Однако еще до этого синевласый Посейдон и сияющий Гелиос, бог солнца, перессорились из-за власти над Истмом. Рассудить свой спор они позвали сторукого пятидесятиглавого великана, сына Урана, неба, и Геи, земли, гекатонхейра по прозвищу Бриарей, то есть Могучий.
Бриарей славился не только сотней рук, ростом и силой, но и умом. Он присудил Посейдону Истм с омывающими его морями, а Гелиосу – Акрокоринф, горы над городом, и все остались довольны. Впрочем, горы были не слишком-то нужны Гелиосу, который вообще спорил с Посейдоном просто так, по свойствам своей задиристой натуры и из любви к спорам, а потому он подарил Акрокоринф Афродите – в знак своей любви, на которую Афродита охотно ответила.
Прекраснейшая из богинь очень полюбила эти места и простерла над ними свою очаровательную власть. Именно поэтому Коринф из века в век славился не тем, что здесь погибли, случайно убитые Артемидой, сыновья Посейдона Кенхрей и Лехей (их именами были названы гавани Коринфа); не тем, что здесь Язон бросил Медею, которая помогла ему добыть золотое руно (обуянная жаждой мести, Медея убила своих, рожденных от Язона, детей, и на месте этого злодеяния коринфяне воздвигли статую женщины ужасного вида, так и назвав ее – Дейма, Ужас); и, уж конечно, совсем не тем, что коринфяне под предводительством Агамемнона участвовали в Троянской войне. Нет, Коринф славился прежде всего тем, что здесь почти всякая женщина служила Афродите Пандемос, богине вольной и продажной любви. Эти женщины истово чествовали Афродиту Мелайну, владычицу темных ночей, Афродиту Перебастию, покровительницу раздвинутых ног, Афродиту Микею, хозяйку тех потаенных уголков, где можно предаться стремительному и бурному совокуплению, ну и, само собой, Афродиту Калипигию, Прекраснозадую, дрожь ягодиц которой заставляла горячо биться сердца мужчин и вздымала их фаллосы.
…На одной из скал у входа в Лехейскую гавань огромными буквами было начертано: «Здесь обитает счастье!» Водоворот удовольствий кружил в Коринфе и тех, кто искал дорогих соблазнов, и тех, кто едва мог раскошелиться. Некоторые девки продавали себя прямо при дороге, иные – в веселых домах, которые окружали порт плотным кольцом, или в лачужках, которые сдавались на ночь, а то и всего на час, или в публичных банях, и даже среди надгробий на кладбищах. Но больше всего жриц удовольствий обитало на Акрокоринфе, на его круглых каменных террасах. Здесь был воздвигнут восхитительный, огромных размеров храм Афродиты Пандемос, а при храме состояло более тысячи жриц – и обычных проституток, и гетер – подруг не для торопливого сношения, а для более утонченных, изысканных и, конечно, дорогостоящих отношений.
На ступенях храма Афродиты с красавицами соперничали и хорошенькие мальчики: хоть гетеры их и презирали, но все же не изгоняли – ведь даже сам Аполлон держал при себе Ганимеда и Иакинфа!
Для того чтобы женщины умели не просто отдавать свое лоно мужчине, а служили Афродите соблазнительно и изысканно, в Коринфе триста лет назад была создана школа гетер.
… – Ты непременно должна надеть строфион – грудную повязку. – Великая жрица строго посмотрела на одну из стоящих перед ней девушек. И не терпящим возражений голосом добавила: – Будешь носить ее не снимая, иначе у тебя вырастет такая огромная грудь, что станешь похожа на кормящую буйволицу. Грудь у женщины должна быть пышной, но соразмерной! А тебе придется каждый день полоскать волосы отваром ромашки. Тогда эта блеклая растительность на твоей голове примет золотистый оттенок; кроме того, волосы приобретут чарующий аромат. Запомните, девушки, цветочные отвары для полоскания волос – это касается всех! Также вы все должны возвести удаление волос в ранг тех процедур, которые необходимо проводить ежедневно. Так же, как чистить зубы и омывать свои гениталии. Удалять волосы под мышками, с ног, в паху… Ежедневно, вы поняли? Ежедневно! Мужчин возбуждает созерцание ваших секретных местечек, так что откройте их для взора любовника. Мы научим вас пользоваться мигмой – это смесь из воска, меда и корня брионии. Она удаляет волоски. Если они слишком грубы, вашей рабыне придется выщипывать их щипчиками. Кое-кто сочтет эти процедуры болезненными, однако гетера должна прочно усвоить – красота рождается в страдании. Приучитесь страдать с удовольствием во имя вашей красоты – и сразу боль станет меньше. Некоторые предпочитают бритье, это быстро и безболезненно, но бриться придется ежедневно! Вы даже не можете вообразить, как сильно может раздражать любовника отросшая, колючая, царапающая щетинка! На первый взгляд она кажется незаметной, однако отвлечет мужчину от наслаждения, как докучливая оса, которая зудит над ухом. Можете мне поверить: мужчина, которого раздражает гетера, к ней больше не вернется. Но первый шаг к красоте – это чистота. Чтобы слово «псирес» – вши – вы позабыли навеки! Увидим хоть одну эту мерзость в ваших кудрях – будете острижены наголо и станете прикрывать свою лысину платком, а для гетеры нет большего позора! Ведь нас не зря называют ксескофотос – простоволосые. Мы никогда не надеваем платки и кальма, как другие женщины, и всегда носим только длинные волосы – чем длинней, тем лучше! Ведь сила волос помогает не уставать при близости с мужчиной и переходить от любовника к любовнику – запомните это, иногда вам придется иметь дело с несколькими мужчинами подряд – или даже одновременно! – оставаясь свежей и неутомимой. И еще о чистоте. Я не стану указывать пальцем, но от некоторых из вас несет потом так, словно они родом с острова Лемнос! Вы, конечно, знаете, что жительницы этого острова не приносили жертв Афродите, и та отомстила им, наделив отвратительным козлиным запахом, после чего мужья сбежали от них. А гетеры должны быть обольстительными от кончиков ногтей до… кончика языка. Кстати, сейчас я вовсе не имею в виду «игру на флейте», при которой язык имеет такое огромное значение. Что? Вы не знаете, что такое «играть на флейте»? Ах нет, я говорю не о музыкальном инструменте, а о мужском… Ничего, скоро узнаете и это! Так вот, о языке! Я имею в виду ваше умение говорить, произносить слова, придавать особенную выразительность каждому, даже самому незначительному, брошенному вами словечку. Для обычных сношений у мужчины есть жены или шлюхи. Для истинного удовольствия, для наслаждения, в котором сочетается плотское и духовное, существуем мы, гетеры, призванные служить Афродите Пандемос!
Никарета умолкла и оглядела столпившихся девушек, которые взирали на нее так зачарованно, словно она и была самой Афродитой Пандемос. А как иначе могут смотреть эти юные глупышки на великую жрицу школы гетер в Коринфе? Хотя на самом-то деле имя великой жрицы было иным… Однако первая Никарета некогда основала эту знаменитую школу (очень может быть, эта мысль была внушена ей самой Афродитой!), и с тех пор все великие жрицы звались Никаретами.
Но не только великие жрицы – начальницы школы прощались здесь со своими настоящими именами. То же предстояло и воспитанницам.
– Впрочем, о языке мы еще поговорим, – сказала Никарета. – А сейчас назовитесь-ка.
Девушки переминались с ноги на ногу, помалкивали. Ни одна не решалась начать.
– Ну! – прикрикнула Никарета. – Начинай вот ты, толстушка.
– Меня так и зовут, – пробормотала удивительно хорошенькая, хоть и чрезмерно пухленькая девушка. – Фатса, толстуха.
– Никто и никогда не выберет гетеру с таким именем, – презрительно фыркнула Никарета. – Это смешно, а Мом, бог насмешки и издевки, – враг Эроса, способен затупить самую острую его стрелу. Но если бы тебя звали Астерис – звезда, – любой мужчина был бы счастлив заключить тебя в свои объятия!
– Я хочу, чтобы меня звали Астерис! – радостно закричала Фатса. – Я согласна!
– Согласна? Да кто тебя спрашивает?! – презрительно протянула очень смуглая и худая девушка. – Это имя для истинной красавицы, а не для тебя, которую надо называть Бочкой! Я, я хочу носить имя Астерис!
– Нет, меня первую так назвали! – завопила Фатса. – А тебе подойдет имя Обглоданная кость!
Смуглая обиженно взвизгнула и прыгнула на Фатсу так яростно, что толстушка не устояла на ногах и завалилась на спину. Смуглая вскочила на нее верхом и занесла было острый, сухой, опасный кулачок, чтобы ударить ее в лицо, однако Никарета проворно схватила ее за руку и вскричала:
– Херея!
Послышались тяжелые шаги, и к девушкам, столпившимся в колоннаде, подбежал бритый наголо женоподобный толстяк в белоснежном, как у Никареты, хитоне. Двигался он удивительно легко и мягко, но стремительно, словно катился белый шар. Пухлая рука вроде бы лишь слегка коснулась Фатсы и смуглянки, однако те разлетелись в стороны, да так и замерли, не решаясь подняться и с опаской поглядывая на незнакомца.
– Это Херея – наш главный смотритель, ведающий наказаниями, – спокойно пояснила Никарета. – Вы можете не опасаться, что он станет заглядывать вам под хитоны, ведь Херея – евнух, полумуж. Однако опасайтесь оказаться в его руках, нарушив правила школы! По неопытности эти две дурочки легко отделаются, однако Херея может и высечь любую из вас, и бросить в темницу. Мы применяем эти наказания за драку, кражу или скандал. В первый раз – верхняя темница, второй – порка, но если кому-то и впредь неймется, отправляем в нижнюю темницу, или темницу кошмаров, в которой начинаешь мечтать о порке… Тех, кто остается после темницы кошмаров в живых, мы изгоняем из школы. Путь изгнанных прямиком лежит в порты, где они пополняют ряды многочисленных дешевых шлюх, которые продают себя за ничтожную плату кому попало. Этих позорных денег им не хватает даже на то, чтобы снять себе жилье. Век столь жалких созданий весьма краток. Поэтому всем нашим воспитанницам я всегда говорю: ведите себя благопристойно, впитывайте знания, которые вам будут давать, – и вы станете такой же гордостью Эллады, как первая Никарета, основательница школы, или Таис Афинская, прозванная четвертой харитой [28]28
Хариты – спутницы Афродиты, три прелестные богини – олицетворение изящества и привлекательности, веселья и радости жизни.
[Закрыть], или Фрина – эти две великие гетеры время от времени будут вашими наставницами, – или знаменитая поэтесса Сафо, которая тоже обучалась в стенах нашей школы, хотя и предпочла потом служение музам служению Афродите Пандемос, или Мегалострата, вдохновлявшая своей красотой поэта Алкмана, автора мудрейших строк:
На земле священной
Нет ни распри неизбывной,
Ни неизменной любви;
Переменчивый ум человеку
Даруют боги…
Девушки переглянулись, кое-кто хихикнул. Никарета на миг нахмурилась, но тут же лоб ее разгладился. Она жестом отпустила Херею, который мягко и плавно удалился, вновь являя собою образ нерушимого благодушия, и приветливо улыбнулась:
– Встаньте, девушки. Чтобы у вас не было споров из-за имени Астерис, забудем о нем. Отныне ты, Фатса, назовешься Нофаро, кувшинка, ведь ты кругленькая и беленькая, как этот цветок, а ты, драчливая смуглянка, будешь зваться Маура, черная. Теперь я даю всем остальным время подумать над своими новыми именами. Позабудьте, что когда-то вас звали Евдома, Телефтая, Хойридья, Алого и тому подобное!
Девушки расхохотались, переглядываясь. Что ж, Седьмая, Последыш, Поросенок, Лошадка и впрямь были очень распространенными именами в эллинских семьях, и даже кое-кого из присутствующих здесь в самом деле звали так. Некоторые сохраняли свои детские, порою нелепые, имена на всю жизнь, но многие пользовались случаем сменить их. И девушки откровенно обрадовались, узнав, что это – непременное условие для них.
– Думайте, думайте, – настойчиво сказала Никарета. – А пока вы думаете и пока рабыни готовят для вас спальни, продолжим разговор о языке. Можете считать это нашей первой матиомой [29]29
Уроком ( греч.).
[Закрыть]красноречия! Умение правильно и красиво излагать свои мысли, живописать свое настроение и возвышенно поведать любовнику о том, какие чувства он у тебя вызывает, – одно из непременных умений гетеры. Красноречие и поэзия будут в числе тех искусств, которые вам придется изучать.
– Красноречие и поэзия?! – изумленно повторила Нофаро, совсем надавно звавшаяся Фатсой. – О великие боги! Но ведь женщины должны в лучшем случае уметь читать по слогам и немножко считать!
– Считать вы тоже научитесь, – кивнула Никарета. – И не немножко. Как же иначе вы поймете, кто из ваших любовников богаче и щедрее? Но ты говоришь об обычных женщинах, которых выбирает мужчина. А гетера сама выбирает мужчину… Однако, чтобы не уязвлять его самолюбия, она ведет себя так, чтобы он думал, будто выбор остается за ним. Этим тонкостям общения с мужчинами мы вас обучим. А еще на ваших матиомах вы узнаете, как пользоваться краской для волос и лица, как врачевать некоторые хвори, шить и вышивать, танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах, готовить изысканные, возбуждающие блюда и быть хорошей хозяйкой – а вдруг какой-нибудь богатый простак влюбится и замуж возьмет?! – разбираться в приворотных зельях и некоторых колдовских снадобьях – ну и, самое главное, пользоваться своими чарами так, чтобы вскружить голову богатому любовнику. Именно этим гетеры отличаются от обычных проституток, которые играют только на чувственных струнах мужчины, стремясь мгновенно воспламенить его, вызвать в нем обманчивое опьянение скоропреходящей страстью. Мы же, гетеры, обладаем искусством внушать любовь, искусством увеличивать ее и делать продолжительной, искусством извлечь из нее как можно больше денег. Вы изучите науку хитрости и обольщения: вызывающие позы, вздохи, развратный смех, взгляды, полные томления и обещания, игру лица для выражения безразличия или страсти; все искусные уловки женщины, которая хочет пленять, – словом, вы узнаете все физические и моральные ухищрения, способные возбуждать желания и чувственность, разжигать плотские порывы, поддерживать их, удовлетворять – и извлекать из них прибыль. Мужчина любит и глазами, и ушами, это старая истина! Чтобы его уши были влюблены в вас, вы должны будете учиться кстати вставлять в речь стихотворение или умную фразу из трагедии или комедии.
– Да я и читать-то не умею! – обескураженно возопила новоявленная Маура.
– Вы научитесь читать и писать, это само собой разумеется, – успокоила Никарета. – Вы познакомитесь с самыми великими литературными произведениями и даже философскими трактатами. Все это у вас впереди. Но для начала мне хотелось бы что-то узнать о вас. Уже то, что вы решились явиться сюда и готовы долго учиться, прежде чем начать зарабатывать деньги своим лоном, говорит о вашей решительности и вашем уме. Вылепить птичку из глины может кто угодно, а вот догадаться раскрасить ее, обжечь и вставить камышинку, чтобы получилась свистулька, – это уже первый шаг к красоте и совершенству!
Странный звук послышался Никарете: как будто кто-то всхлипнул. Она окинула стремительным, ничего не упускающим взглядом девушек, сбившихся в кучку.
Одна стояла чуть поодаль. У нее были волосы цвета пепла и темно-серые глаза, полные такой тоски, как будто девушка находилась не в сердце знаменитой школы, куда, к слову сказать, отнюдь не каждая-всякая девка могла поступить: нужен был немалый денежный взнос и рекомендации влиятельных людей, – а на невольничьем рынке. Никарета вспомнила, как она была потрясена, когда прочла сопроводительные письма этой девушки. Можно было ожидать, что особа, находящаяся под покровительством таких людей, окажется самодовольной, заносчивой и тщеславной, а эта пугливо жалась в сторонке, опустив глаза, а теперь вдруг заплакала…
Кто бы сказал, почему невинное упоминание о птичке-свистульке вдруг заставило ее пролить слезы?! А что, если эту девушку против воли сюда отправили? Тогда толку из нее не выйдет…
Однако может статься, что высокие персоны продолжат проявлять интерес к жизни этой девушки. Значит, Никарете нужно будет обратить на нее особенное внимание. Интересно бы знать, у нее хоть кроме этой удивительной, враз трогательной и вместе с тем вызывающей красоты, не имеющей никакого отношения к классическим канонам, есть что-то в голове?
Почувствовав взгляд великой жрицы, девушка сжалась и попыталась отступить за спины соседок. Никарета отвела глаза, чтобы не пугать ее, и улыбнулась:
– Итак, сейчас я хочу услышать, что именно вы знаете. Понимаете ли вы, девушки, что вы – дочери великой Эллады, которая сияет как алмаз в диком, темном мире, окружающем нас? Мне будет очень просто выяснить это. Прошу каждую из вас прочесть хотя бы несколько стихотворных строк. Э-э… ты, Нофаро? – улыбнулась она толстушке.
Судя по всему, та уже успела забыть свое новое имя и принялась было растерянно озираться, но соседка пихнула ее в бок, и бывшая Фатса покраснела:
– Я знаю только песни, которые пелись у нас в Триполисе. Мы сходились в круг и пели…
Она набрала в грудь воздух и открыла было рот, но Никарета протестующим движением выставила ладонь:
– Ты споешь на матиоме по музыке. Прочти стихи.
Нофаро обескураженно пожала плечами и опустила голову.
– Тогда ты, – Никарета указала на девушку с распущенными светлыми волосами. – Твое имя? Твое новое имя! – напомнила она.
– Гелиодора, – пролепетала светловолосая, отчаянно краснея.
«Дар солнца, очень неплохо! – одобрительно подумала Никарета. – Девушка с воображением!»
– Но я не знаю никаких стихов, кроме тех строк, которые читал жрец из святилища Геры у нас в Аргосе, – виновато продолжила Гелиодора и продекламировала:
