Текст книги "Развод. Милый, ты зря мне изменял (СИ)"

Автор книги: Елена Аргунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

13

Иду по бесконечному больничному коридору.

Под ногами холодная плитка – холодная и белая.

В руках – два бумажных стаканчика. Подхожу к скамейке у стены, где сидят мои дети.

– Держите, – протягиваю стаканчики.

Голос звучит ровно, спокойно. Ни нотки истерики. Я и правда спокойна. Меня крики Гоши совсем не тронули. Лишь убедили в том, что он отчаянный подлец.

Вася и Ваня молча берут стаканчики. Пальцы Васи чуть дрожат, когда она присасывается к краю, делая маленький глоток. Ваня хмуро припадает к своему стаканчику, сжимая его так, что бумага хрустит под его пальцами.

Они бледные, как привидения. Ваня уперся взглядом в свои кроссовки, Вася украдкой бросает на него взгляд, полный тревоги, и тут же опускает глаза. Тишина между ними тоскливая и растерянная. Ее нарушают только только далекими шагами по коридору и гудящей вентиляцией.

Сажусь между ними, ощущая холод скамьи даже через ткань платья. Кладу руки им на плечи. Плечо Вани напряжено, как камень, под Васиным платьем чувствуется мелкая дрожь. Наклоняюсь, заглядываю сначала в лицо сыну, потом дочери. Вижу в их глазах смятение, страх, гнев, растерянность.

– Все будет хорошо, – шепчу так тихо, что слова едва слышны даже мне самой, но они должны почувствовать их силу. – Ничего, родные мои. Не вешайте нос. У вас есть друг друга. И у вас есть я. Это главное. Мы – главное.

Ваня резко отрывает губы от стаканчика. Вода оставила на его губах влажный блеск. Он смотрит куда-то мимо меня, в стену напротив, лицо искажено гримасой презрения и боли.

– А папа? – бурчит он, голос хриплый, сдавленный.

– Папе, – говорю четко, глядя прямо в его нахмуренное, отчаянное лицо, – для начала стоит прийти в себя. Физически. Он все-таки поймал микроинсульт.

Вася всхлипывает. Резко, некрасиво. Подносит кулак ко рту, пытаясь заглушить звук. Слезы, наконец, прорываются, оставляя мокрые дорожки на щеках.

– Но он… он же… изменял тебе! С Аней! Это… это же… – голос ее срывается на визгливую ноту отчаяния и обиды.

Приобнимаю ее.

– Шшш, Васечка. Это, – делаю небольшую паузу, – совсем не трагедия. Правда. Предатели, – произношу слово отчетливо, холодно, – не заслуживают слез. Ни одной. И у меня есть ты. И Ваня. Вот это – главное. Вот это – бесценно. А он… – легкое движение плеч, – пусть сейчас плачет о том, что может потерять вас. Детей. Уважение. Себя. Вот его трагедия. И, похоже, со здоровьем у него неважно.

Вася всхлипывает снова, но уже тише. Она смотрит на меня сквозь слезы, пытаясь понять, поверить в эту новую, твердую реальность. Вася кривит губы, уголки губ дрожат от злости.

– Аня ему новых нарожает! – выплевывает она с такой ненавистью, что аж мороз по коже. – Эта шлюха!

Вздыхаю глубже на этот раз. Грустно. Искренне грустно.

– Мне уже жаль этих детей, – тихо говорю и усмехаюсь.

Ваня вдруг сминает пустой стаканчик в кулаке с диким хрустом. Звук резкий, громкий в тишине коридора. Он вскакивает со скамьи, как ужаленный. Дышит тяжело, порывисто, грудью. Глаза горят мрачным огнем.

– Пойду… – глухо рычит он, не глядя ни на кого. – Надо… подышать.

И шагает прочь от нас, широкими, нервными шагами, сжатые кулаки болтаются вдоль тела.

– Ваня! – Вася порывисто вскакивает, чтобы кинуться за ним.

– Не надо, Вася, – мягко, но твердо останавливаю ее рукой. – Он мальчик. Взрослый мальчик. Ему правда надо побыть одному. Подышать. Осмыслить. Пусть идет.

Вася замирает, сжав руки перед собой. Смотрит вслед удаляющейся широкой спине брата. Страх мелькает в ее глазах.

– А если… если он сбежит? – шепчет она, голос дрожит. – Куда-нибудь… влипнет…

Поднимаюсь. Подхожу к ней вплотную. Беру ее за подбородок, заставляю посмотреть на меня.

– Ваня! – зову громко, уверенно. Звук моего голоса гулко отдается под сводами коридора. Он уже почти у поворота, замедляет шаг, но не оборачивается. – Сбежишь?

Он резко оборачивается. Лицо багровое от сдерживаемых эмоций, глаза сверкают.

– Нет! – рявкает так, что эхо летит по коридору. – Не сбегу! Просто… воздуху не хватает тут! Духота! Достали!

И исчезает за углом.

Вася вздыхает, поджимает губы, отворачивается. Видно, как она пытается сдержать новые слезы, как глотает ком в горле. Я не даю ей отстраниться. Притягиваю к себе, обнимаю крепко. Она сначала сопротивляется, деревянная, потом обмякает, прижимаясь лбом к моему плечу. Глажу ее по голове, по темным, чуть вьющимся волосам, как когда-то гладила маленькую девочку, которой снился страшный сон.

– Мам… – ее голосок пробивается сквозь ткань моего платья, глухой, надтреснутый. – Мне… мне все равно жалко папу. Жалко.

Тяжело вздыхаю. Ощущаю вес ее головы на плече, хрупкость ее плеч. Шепчу ей прямо в ухо, чтобы слова вошли глубже, запомнились:

– Васечка, родная. Нет ничего хуже, чем жалость к собственному отцу. Понимаешь? Отца надо любить. Уважать. Восхищаться им. Бояться его гнева, но знать, что он защитит. Жалеть отца… – качаю головой, – это уже дно. Самое дно. Хуже некуда. Лучше уж ненавидеть, чем вот так… брезгливо жалеть.

Она замолкает. Просто стоит, прижавшись, дыша неровно. Я стою, обняв ее, гладя по спине. Слушаем вместе гул больницы. Шаги где-то далеко. Голоса из палат. Монотонный писк какого-то прибора. Проходит минута. Две. Тишина между нами теперь другая – не неловкая, а уставшая, принятая.

И вдруг – как взрыв. Из-за поворота, куда ушел Ваня, доносится его дикий, перекошенный яростью крик:

– ОТПУСТИ МЕНЯ, КОЗЛИНА! ДА ТЫ КТО ТАКОЙ?! Я ТЕБЕ РУКИ ОТОРВУ! ПУСТИ!

14

В ответ на возмущенные крики моего сына ему отвечает низкий, строгий, властный мужской голос, перекрывающий подростковый визг:

– Успокоился! Где твои родители? А ну, прекрати вырываться! Вот же истеричка!

– Да сам ты истеричка! – орет громче, выпуская из себя всю ярость и обиду, – БЕЗ РОДИТЕЛЕЙ ОБОЙДУСЬ! Я ТЕБЕ РОЖУ НАЧИЩУ!

Раздается звук борьбы, шарканья ног по плитке. Я переглядываюсь с Васей.

Мы оборачиваемся на шум.

На десять минут отошел и уже куда-то влип. Готовлюсь к серьезным жалобам.

Из-за угла показываются двое. Высокий, широкоплечий мужчина в идеально сидящем темно-сером деловом костюме. Поверх пиджака небрежно, как плащ, накинут белый врачебный халат, расстегнутый спереди. Одной сильной рукой он крепко держит Ваню… за ухо. Мой сын, багровый от бешенства и унижения, корчится, пытаясь вырваться, но мужчина держит его железной хваткой, заставляя идти впереди себя. Ваня брыкается, как жеребенок, но бесполезно.

Мужчина останавливается перед нами. Его лицо – с резкими, волевыми чертами, сейчас напряжено и строго. Темные глаза, умные и усталые, с легкой искоркой раздражения, скользят по мне, потом по Васе, оценивающе. Он не повышает голоса, но его тон заставляет меня замереть, как школьницу перед директором:

– Ваш? – он негромко, но отчетливо бросает, слегка дергая Ваню ухо, который тут же пытается вырваться, но боль в ухе заставляет его зашипеть и затихнуть.

Взгляд мужчины прикован ко мне. В нем вопрос, ответственность и обещание порядка.

Высокий. Очень. Его рост заставляет Ванечку выглядеть вдруг таким… мелким и потерянным, несмотря на весь его бунт. Седые пряди кое-где выглядывают в русых волосах, а в уголках глаз пролегли четкие строгие линии морщин.

Его лицо… Линия челюсти. Четкая. Твердая. Будто высеченная из гранита резцом скульптора, не терпящего неточностей. Она напряжена сейчас, скулы резко очерчены под гладко выбритой кожей.

Он не отпускает Ваню. Его пальцы, длинные, сильные, с коротко подстриженными ногтями, впились в ухо сына не с жестокостью, а с неумолимой эффективностью. Так держат опасную, но мелкую дичь.

– Ваш? – повторяет он.

Голос низкий, баритон, без повышения тона.

– Наш, – я делаю шаг вперед. – Что он натворил.

– Ничего! – рявкает Ваня, и мужчина толкает его в спину, вынуждая оказаться в моих объятиях. – Вот же урод…

– Ваш волчонок только-что отпинал урну у крыльца больницы, обломал ветки у молодой яблони и пытался оторвать перилла…

– В жопу себе зассунь…

– Тихо, – цыкаю я на Ваню, и его от меня оттаскивает Вася.

– На мое тихое замечание я получил такой отборный мат, что даже бы мой дедушка удивился…

– Это я тебе еще не все высказал!

– Ваня заткнись, – Вася прижимает ладонь ко рту Вани. – Тише! Этот же мужик ни в чем не виноват…

– Ваш сын портит чужое имущество…

– У него стресс, – слабо улыбаюсь, – но я вас поняла. Я возмещу больнице ущерб и… – оглядываюсь на сына, – извинись немедленно.

Ваня возмущенно выпучивает на меня глаза, и я повторяю за ним. Теряется, фыркает и и прищуриваюсь:

– Ты лучше, Ваня.

– Чо он полез ко мне…

– Ваня! – повышаю я голос.

– Извините!

Ваня извиняется таким тоном, которым обычно посылают в пешее эротическое. С издевкой добавляет:

– Я больше не буду! – и шепотом добавляет. – Козел…

– Ваня, блин… – его одергивает Вася, а незнакомец милостиво вздыхает.

– Да чо он ко мне пристал? Я его ваще не трогал! А стоило тронуть!

– Господи, дожился, – мужчина медленно моргает, – мне угрожает какой-то агрессивный птенец.

Я по его пристальному взгляду, направленному на моего сына, понимаю, что этот человек – не просто врач. Он – система. Жесткая, отлаженная, безжалостная к слабостям.

Он – воплощение порядка. И мой взбесившийся сын только что врезался в эту систему лбом.

– У вас тут кто? – вновь смотрит на меня и застегивает халат.

– Муж.

– Тогда это многое объясняет. С чем?

– Микроинсульт.

– Жить будет, – идет дальше по коридору, а когда проходит мимо Ваня, то шутливо щелкает его по лбу, – поддержат около недельки и домой отпустят. Не психуй. Похорон не будет.

– Да лучше бы он сдох! – с неожиданной яростью кричит Ваня.

Главврач останавливается с прямой спиной и медленно оглядывается. Ваня дышит тяжело, весь пошел красными пятнами гнева, а в глазах застыли слезы.

– Не стоит желать родному отцу смерти.

– Да что ты знаешь?! – моего сына на части рвет чистая ярость. – Он мне больше не отец!

Сжимает кулаки и орет вглубь коридора:

– Ты слышишь?! Ты мне больше не отец! Нет у меня больше отца! Нет!

Тут мое материнское сердце не выдерживает. Я всхлипываю, прикрываю нос и рот дрожащей ладонью и всхлипываю.

Ване больно.

Для меня Георгий был мужем, а для моих детей – отцом.

Он предал даже не меня, а наших детей, в сердцах которых надолго поселится боль и разочарование.

– Да и не нужны вы ему! – раздается позади меня истеричный и обиженный голос Ани.

Оглядываюсь.

Боже, какая жалкая картина.

Аня стоит в нескольких шагах, прислонившись к стене, будто не в силах держаться вертикально сама. Ее шифоновое платье – то самое, воздушное, невинное, в котором она позировала перед зеркалом у меня дома – теперь жалко висит на ней мешком. Оно мятое, грязное.

На бедре – огромное, ржаво-бурое пятно засохшей крови, страшное и откровенное.

– Да, – она тычет и в меня пальцем, – и ты тоже не нужна.

15

Шум распахнутой двери, как по сигналу, притягивает любопытные взгляды. Из соседних палат и постов высыпают медсестры. Молодые, не очень, в белых халатах и стоптанных тапочках. Одна прижимает руку к груди, вторая округляет глаза, третья просто стоит, замерев с подносом, забыв о делах. Женщины. Любопытство у них в крови.

– А вот и наша главная шалава объявилась, – Василиса медленно, как хищница, разворачивается к Ане.

Голос у нее звонкий и решительный.

– Ты за свои слова ответишь…

Она смотрит прямо на Аню. Дышит ртом, часто, поверхностно, как загнанное животное. Каждое дыхание – свистящий звук, полный боли и бессильной злобы.

Готова кинуться в драку.

– Ой, – полненькая медсестра округляет глаза и шепчет главврачу, – Николай Евгеньевич, а что тут происходит?

– У вас работы нет? – Николай Евгеньевич мрачно смотрит на нее.

– Есть, – медсестра кивает и мило улыбается, – но в другом крыле. Вот туда и иду.

Она делает вид, что идет, но лишь отступает на пару шагов, сливаясь с группой других сестер. Все они – зрители в первом ряду.

– Это я-то шалава? – хрипит Аня.

Волосы, уложенные когда-то в тот «небрежно-сексуальный» пучок, теперь растрепаны. Русые пряди выбились, слиплись на висках и шее от пота и слез. Лицо… Оно не просто распухло от рыданий.

Оно искажено гримасой такой первобытной, дикой ярости, что кажется чужим, нечеловеческим. Кожа красная, воспаленная, особенно вокруг глаз. Тушь размазана в черные, жирные круги.

Вот тебе и ангелочек.

– Девочки, – Николай Евгеньевич вздыхает, – я напоминаю, вы находитесь в больнице. И вы нарушаете покой моих пациентов.

– Вот-вот, – согласно кивают медсестры хором, но их глаза горят азартом, а у одной даже мелькает смартфон в руке.

– Как ты думаешь, моя хорошая, – Василиса не обращает внимания ни на Николая Евгеньевича, ни на медсестер. Она делает еще два шага к Ане, сокращая дистанцию. Голос ее становится сладким, ядовитым. – Твои одногруппники будут рады посмотреть, как ты в костюме горничной… – она делает театральную паузу, наслаждаясь внезапной мертвой тишиной в коридоре, – …отсасываешь моему отцу? Прямо на кухне в нашем доме.

Медсестры ахают хором. Одна роняет шприц, который с глухим стуком катится по кафелю.

Брови Николая Евгеньевича резко взлетают на лоб, морщины на лбу углубляются. Такого он тоже не ожидал.

Его четкая линия челюсти напрягается еще сильнее.

– Что? – Аня как-то сразу сдувается. Весь ее боевой пыл гаснет, сменяясь растерянностью. Испугом. Она бледнеет под слоем тоналки и размазанной туши. – Что… ты нес…

– Наш папочка так весь распереживался, – Василиса продолжает сладко, как будто объясняет что-то очевидное ребенку.

Она медленно достает из кармана джинсов… телефон Георгия.

Тот самый, с кожаным чехлом.

– Тебя-то забрал, а телефон забыл, – Она небрежно покачивает гаджетом гаджет. – А там, знаешь… столько интересного. И пароль простенький. Четыре нолика. Будто специально для любопытных дочек. Папочка у нас тупица…

Аня замирает. Ее дыхание останавливается. Глаза становятся огромными, полными чистого ужаса. Она смотрит на телефон и не моргает.

– И там есть… несколько записей… одна из них с кокетливой горничной, – Василиса нажимает пару кнопок. Экран телефона вспыхивает. – Совсем свеженькая. Недельной давности. Папа тебя снял на память, – она поворачивает экран к Ане. – Ты такая старательная девочка… – Василиса прищуривается, – заглатываешь как удав.

– Божечки… – сипит старушка, которая высунулась из палаты, – какие страсти… Я аж передумала Богу душу отдавать.

На экране снятое Гошей с верхней позиции лицо Ани. На ее голове – нелепый кружевной чепчик. Она облизывается, открывает рот, а дальше камера фокусируется на “боевом солдате” Гоши…

Из динамика телефона доносится приглушенное, но отчетливое чавканье и стон Георгия.

– ТАм еще много всякого подобного дерьма… – Вася расплывается в улыбке.

– Нет! – Аня издает дикий, нечеловеческий вопль. Она делает рывок к Васе, пытаясь вырвать телефон. – Отдай! Это подделка! Врешь!

Но Николай Евгеньевич действует быстрее. Он не кричит. Он просто делает один длинный шаг, его рука, сильная и точная, как хирургический инструмент, хватает Аню за предплечье выше локтя. Хватка мертвая.

– ХВАТИТ! – его голос грохочет, как удар грома в маленьком коридоре. Он не повышал тон, но звук такой силы, что все вздрагивают, включая меня. Медсестры замирают, прижав руки ко ртам. – Сейчас же успокойтесь! – Он резко дергает Аню назад, отбрасывая ее к двери ее назад.

Она вскрикивает от боли и страха, спотыкаясь.

– А вы, – Николай Евгеньевич поворачивается к Василисе, его ледяные глаза прожигают ее насквозь, – немедленно уберите это… безобразие!

– А я уже это безобразие разослала всем нашим родственникам, – хвастается Аня, – друзьям нашей милой Анютки…

– А вот правильно! – мою дочь поддерживает старушка. – Этих шалав надо на заборах вешать…

– Аня?! Доченька?! – раздается голос Риммы за поворотом.

– Отведите эту воинствующую семейку на второй этаж в комнату отдыха, пока я узнаю, что с их… главой семейства, – Николай Евгеньевич командует полненькой медсестре, – а вы… – оглядывается на бледную Аню и подлетевшую к ней Римму.

– Мы тоже останемся! – требовательно заявляет Римма. – Мы тоже имеем право.

– Только близкие родственники могут тут быть, – шипит Василиса.

– Аня скоро станет женой твоего папочки… – с ненавистью отвечает Римма. – Любимой женой.

В кармане вибрирует телефон. Один раз, второй раз, тертий… Выхватываю смартфон, а на экране высвечиваются сообщения от родственников и друзей:

“Что это за видео?”

“Что это за порнуха?”

“Это Гоша и Аня?”

16

Дверь комнаты отдыха открывается без стука. Николай Евгеньевич входит, заполняя проем своей широкоплечей, подтянутой фигурой. Белый халат застегнут, из нагрудного кармана торчит пластиковая ручка.

Запах строгого древесного одеколона с нотками холодного металла и чего-то стерильно-медицинского врывается в душное помещение.

Его взгляд – сканер. Быстро, без суеты, скользит по нам троим. Я сижу, выпрямив спину, локти на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что ногти впиваются в кожу.

Вася прижалась ко мне боком, ее рука все еще дрожит под моей ладонью. Ваня стоит у окна, спиной к комнате, лоб уперся в холодное стекло, кулаки сжаты в карманах худи.

Никто не смотрит на вошедшего. Никто не шевелится. Только Ваня глухо стучит кулаком о подоконник – тук... тук... тук. Ритм моего собственного бешеного сердца.

– Они ушли, – голос Николая Евгеньевича низкий, ровный Ни капли сочувствия, только констатация. – Ваша сестра и племянница. Покинули территорию больницы.

Молчание. Только стук Вани.

– Успел услышать фрагмент их разговора у выхода, – продолжает он, не меняя интонации. Его темные, слишком наблюдательные глаза прикованы ко мне. – Намерены направиться в полицию. Писать заявление. Инициатива, судя по тону, исходила от матери.

Вася резко отрывает голову от моего плеча. Ее глаза, еще красные от слез, теперь вспыхивают холодным, вызывающим огнем. Она фыркает, коротко, презрительно.

– Пусть пишут! – голос ее звенит, как разбитое стекло. – Я не боюсь! Да и насрать мне! Все теперь знают, что Аня – шлюха.

Николай Евгеньевич лишь слегка приподнимает бровь, оценивая ее вспышку. Его внимание снова на мне. Он ждет моей реакции. Ждет истерики, криков, угроз. Не дождется.

Я медленно разжимаю пальцы. Ладони влажные. Встаю. Платье прилипло к спине. Пахну потом, стрессом и остатками своего "Шанель № 5", который теперь кажется мне духами предательства.

– Вопрос с заявлением мы решим позже, – говорю я, удивительно спокойно. Смотрю ему прямо в его проницательные, усталые глаза. Вежливо, почти холодно добавляю: – Благодарю вас за информацию, Николай Евгеньевич.

Он кивает, коротко, деловито.

– Пациент, – произносит он следующее, и в его голосе впервые появляется едва уловимая нотка профессионального удовлетворения. – Георгий Валерьевич пришел в сознание. Состояние стабилизировано. Жизни ничего не угрожает. – Он делает едва заметную паузу, его губы подрагивают в подобии сухой усмешки. – Если не считать, разумеется, праведного гнева супруги. Поэтому, – его голос становится тверже, властнее, – для обеспечения безопасности пациента и предотвращения... непредвиденных осложнений, я лично сопровожу вас к нему.

Я фыркаю. Звук получается резким, грубым в тишине комнаты.

– Признайтесь, доктор, – цежу сквозь зубы, подходя к нему ближе. Запах его одеколона и чего-то антисептического бьет в нос. – Вам просто нестерпимо любопытно. Утолить праздный интерес. Посмотреть, как разваливается чужая жизнь вблизи. Увлекательное шоу, правда?

Он не отступает ни на шаг. Не моргнет. Его спокойствие – броня. Он медленно выдыхает, и его дыхание пахнет крепким кофе и мятной жевательной резинкой.

– Потому что я единственный здесь, – говорит он так же тихо, но с невероятной силой, – кто может контролировать ситуацию. Кто не побежит пересказывать услышанное и увиденное по палатам любопытным теткам, жаждущим подробностей вашего... семейного краха. Порядок требует жертв. Иногда – в виде личного времени главврача.

Его аргумент неопровержим. Гневливая старушка в палате, сплетницы-медсестры... Да, они уже ждут продолжения. А он... он хочет закрыть занавес. Сейчас. На его условиях. Я чувствую усталость, внезапную и всепоглощающую. Как будто кости стали ватными. Киваю. Коротко.

– Если бы я хотела его порешить, Николай Евгеньевич, – говорю я ядовито, – я сделала бы это сегодня днем. При свидетелях. И с куда большим драматизмом. – Делаю паузу, наслаждаясь его непроницаемым взглядом. – Сейчас? Я буду только рада посмотреть на него. Слабого. На больничной койке. Без его дорогих часов и самодовольной улыбки. Настоящего. Жалкого.

Николай Евгеньевич смотрит на меня долго. Его лицо – маска. Только в уголках губ – легкая тень чего-то... понимающего? Осуждающего? Невозможно сказать.

– Выбор прост, – произносит он наконец, его баритон звучит как приговор. – Либо вы идете к мужу сейчас. В моем присутствии. Либо я вежливо, но настойчиво попрошу вас покинуть больницу до утра.

Вася резко вскидывает голову, Ваня оборачивается от окна. Его глаза – два уголька ненависти.

– Утром ему доставят заявление на расторжение брака, – говорю я тихо, почти шепотом.

Он делает шаг ко мне. Теперь мы почти касаемся друг друга. Я чувствую тепло, исходящее от него, и холод его решимости:

– Вы согласны на мои условия?

– Хорошо. – Мой голос звучит хрипло. – Ведите, Николай Евгеньевич. Покажите мне моего... дорогого мужа.

Он слегка наклоняет голову – жест, полный формальной учтивости и неформальной власти. Разворачивается к двери. Его спина – прямая, несуетливая. Властное спокойствие, исходящее от него, почти осязаемо. Оно давит, но и... странным образом, дает точку опоры в этом хаосе. Пусть и железную, неудобную.

– Ваня, Вася, – бросаю я через плечо, не оборачиваясь. – Останьтесь здесь. Я... скоро.

– А нам почему нельзя?! – рявкает Ваня.

– Потому что ты полезешь драку к отцу, – отвечает Николай Евгеньевич, – а твоему ему теперь противопоказаны драки и даже крики.