Текст книги "Развод. Милый, ты зря мне изменял (СИ)"
Автор книги: Елена Аргунова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
17
Дверь в палату открывается беззвучно, пропуская волну холода и едкого запаха антисептика, смешанного с чем-то сладковато-гнилостным – лекарствами и человеческой немощью.
Николай Евгеньевич шагает первым, его белый халат резко контрастирует с серыми стенами и тусклым светом люминесцентной лампы. Палата крошечная. Одно окно с серыми жалюзями, тумбочка, на которой валяется пульт от телевизора, и он. Гоша.
Он лежит на спине, на койке, застеленной жесткой больничной тканью. Бледный. Не просто бледный – восковой, землистый. Губы серые, потрескавшиеся. Под глазами – глубокие фиолетовые тени, будто его били. На левой руке – катетер, подключенный к капельнице с прозрачной жидкостью. На правой – пульсоксиметр, мигающий тусклым красным. Но самое противное – дыхание. Оно неглубокое, прерывистое, со свистом на вдохе, как будто воздух продирается сквозь ржавую трубу. Хрип-свист… хрип-свист…
Я стою в дверях, окидывая его взглядом с головы до ног. Мой муж. Георгий Иванович. Самодовольный кобель, который два часа назад орал в кабинете гинеколога. Теперь он выглядит как выброшенная тряпка. Жалко? Да. Противно липкой, тошнотворной волной подкатывает к горлу. Я медленно выдыхаю, выталкивая эту слабость наружу вместе с воздухом, пропитанным больничной вонью.
Его веки вздргаивают. Медленно, с усилием приподнимаются. Глаза, обычно такие живые, самодовольные, теперь мутные, запавшие. Он фокусируется на мне. Узнает. Губы шевелятся беззвучно, потом слышится хриплый шепот, едва различимый над его собственным свистящим дыханием:
– Милая… ты не ушла…
Кривая, слабая попытка улыбки искажает его серое лицо. Жалость снова дергает за сердце, теплая и липкая.
Но тут Николай Евгеньевич, стоящий чуть позади меня, словно улавливая эту опасную слабину, говорит ровным, бесстрастным тоном, глядя не на Гошу, а куда-то в пространство над его головой:
– После грамотной реабилитации, периода восстановления и неукоснительного соблюдения рекомендаций, Георгий Валерьевич проживет долгую и полноценную жизнь. Да, придется строго следить за питанием, распорядком дня, дозировать физические нагрузки. Но прогноз благоприятный. Пока никто не умирает, – он делает едва заметную паузу, – и не планирует становиться инвалидом.
Я вижу, как глаза Гоши, только что такие жалкие, тусклые, вспыхивают яростью. Он зло зыркает на Николая Евгеньевича, который невозмутимо стоит рядом со мной, его смуглые руки сложены за спиной. Ага. Понятно. Хотел сыграть на жалости, разыграть карту умирающего лебедя, а этот чертов главврач одним точным ударом выбил ее из рук. Жалость мгновенно сменяется омерзительной гадливостью, горьким привкусом желчи во рту. Он даже тут пытается манипулировать.
– Милая, – хрипит он снова, голос слабее, но интонация та же – жалобно-умоляющая. Он пытается приподняться на локте, но сил нет, падает обратно на подушку, закашлявшись. Хрип-свист превращается в бульканье. – Ты… Аню с Риммой не слушай… – он ловит воздух. – Наговорили тебе… поди… всякого про меня… – Каждый слог дается с усилием, но он давит. – Зависть… у них… Гадкая зависть… У нас же… такая крепкая… замечательная семья…
Я слушаю этот хриплый поток лжи. Слушаю и чувствую, как внутри все сжимается в тугой, холодный ком. Он даже сейчас, едва дыша, врет. Пытается обелить себя, очернить их. Я медленно качаю головой. Хмыкаю. Коротко, сухо.
– Я слышала все твои слова в кабинете гинеколога, Гоша, – говорю я тихо, четко, глядя ему прямо в мутные глаза. – Каждое.
Его глаза расширяются. Паника. Настоящая. Он закашлялся снова, сильнее, лицо багровеет от напряжения.
– Бред! – вырывается у него хриплый крик. Он машет слабой рукой, сбивая край простыни. – Прединсультный бред! Я… я был не в себе! Не… не просто так я сейчас тут! – Он задыхается, хватая воздух ртом, как рыба. Свист усиливается. – Зоя… милая… будь умной… будь умной женщиной… – Он протягивает ко мне дрожащую руку с пятнами от капельницы. Кожа на ней кажется пергаментной, сухой. – Неужели… неужели у тебя… сердца нет?..
Я смотрю на эту руку. На этого жалкого, лживого человека на больничной койке. И вдруг расплываюсь в улыбке. Широкой. Ледяной. Без тени тепла.
– Ой, а как же видео? – я делаю театральную паузу, наслаждаясь его растерянным, испуганным взглядом. – Видео. Где наша милая, скромная Анечка в костюме горничной… демонстрирует свои недюжинные таланты. Сейчас все наши родственники восхищаются ею и тобой.
– Ты… – он хрипит, не в силах вымолвить больше. Злоба, бессильная и ядовитая, вспыхивает в его взгляде.
– Я буду разводиться, – говорю я спокойно, поворачиваясь к выходу. Встряхиваю волосами, будто сбрасываю с себя всю эту мерзость, всю липкую ложь Гоши. – Твои вещи перевезут к Римме и Анечке.
Я делаю шаг к двери.
– Проваливай! – срывается у него за спиной хриплый, полный ненависти вопль. Он пытается кричать, но голос срывается в сиплый шепот-визг. – Проваливай! Я… я только рад! Рад, слышишь?! Ты… ты постарела! Потеряла форму! Ты меня… ты меня уже давно не возбуждаешь! Стерва старая!
Я даже не оборачиваюсь. Николай Евгеньевич, стоявший все это время как каменное изваяние, делает шаг вперед к койке. Его голос, низкий и властный:
– Георгий Валерьевич, я вам советую успокоиться. Эмоциональные всплески сейчас категорически противопоказаны. Вы хотите повторения? Контролируйте себя. Или я помогу вам успокоиться медикаментозно.
– Уж… – оглядываюсь в дверях на Гошу, – не виа гра ли виновата, милый?
18
Я выхожу в коридор. Вдыхаю глубоко прохладный, хлорированный воздух.
За мной следует Николай Евгеньевич, плотно закрывая дверь палаты за собой.
– Какой же он жалкий…
– Но нервы потрепать будет способен, – отвечает с легкой усмешкой Николай Евгеньевич. – Мою старшую сестру муж изводил и после инфаркта.
Я останавливаюсь и оглядываюсь:
– Зачем вы делитесь личным?
– Людей обычно успокаивает то, что и у других тоже есть в семье проблемы, – пожимает плечами.
– А у вас самого какие проблемы? Хотя наверное у строгого главврача все хорошо в семье, – спрашиваю я нервно и грубо. опомнившись, тихо извиняюсь. – Простите. Это… День тяжелый. Нервы шалят. Напряжение… Еще раз извините. Я не должна была на вас срываться.
Я иду по коридору, не оглядываясь, спину держу прямо, но внутри все дрожит мелкой дрожью – от гнева, от гадливости, от адреналина.
За поворотом я выдыхаю и приваливаюсь к стене. Закрываю глаза, и вижу вновь бледное лицо.
Дышу ртом, часто-часто, будто только что вынырнула из ледяной воды. В горле ком, а в висках – дробь молоточков.
Жалкий. Совсем жалкий и слабый. Никчемный и какой-то противный.
Картинка не выходит из головы: серое, обвисшее лицо Гоши, мутные глаза, эта хрипящая лживая мольба... А я? Я была жестока? Слишком?
Мысль обжигает. Нет. Нет, он заслужил. Заслужил каждое слово, каждый холодный взгляд. Но в груди все равно пусто и... стыдно. Стыдно за эту пустоту.
Шаги. Уверенные, тяжелые, ритмично отдающиеся в тишине пустого коридора. Знакомые.
Знаю, кто. Запах предшествует ему – строгий древесный одеколон, смешанный с легкой ноткой антисептика.
Передо мной встает белый халат. Николай Евгеньевич. Невысоко протягивает пластиковый стаканчик с водой. Вода почти до краев, прозрачная, холодная. Конденсат стекает по стенкам.
– Пейте, – говорит он. Голос низкий, ровный.
Берегу стаканчик. Пластик скользкий, мокрый под пальцами. Делаю глоток. Вода ледяная, обжигает горло, смывая ком. Еще глоток. И еще. Холод растекается внутри, приглушая дрожь, проясняя мысли. Вытираю губы тыльной стороной ладони.
– Спасибо, – хриплю.
Он стоит, руки за спиной, смотрит не на меня, а куда-то в пространство над моей головой. Его присутствие не давит. Оно... держит. Как стена, на которую можно опереться, когда ноги подкашиваются.
– Сам разведен, – произносит он вдруг, все так же ровно, будто сообщает о погоде. – Уже пять лет.
Хмыкаю. Звук получается горьким, резким.
– Из-за измен?
Он медленно качает головой. На его обычно непроницаемом лице – легкая, почти неуловимая тень.
– Нет. Жена ушла. К школьной любви. Как только дочь университет окончила. – Пауза. Он смотрит куда-то в прошлое, сквозь серые больничные стены. – Уехали в деревню. Он там, говорят, агроном. Дергал ее за косички в девятом классе. Теперь, видимо, счастливы. Куры, огород... тишина. И счастье.
Прикрываю рот пальцами. Стыд накатывает новой волной, горячей и липкой. Вот же я дура.
– Простите... – шепчу. – Я... я не подумала...
В его темных глазах – ни обиды, ни упрека. Только та же глубокая, усталая ясность.
– Не за что. – Голос мягче. – Просто к слову. Люди не всегда расходятся со скандалами и... предательством. Жизнь бывает разной, Зоя.
Дверь в дальнем конце коридора скрипнула. Высовывается знакомая физиономия медсестры Лены – румяная, с хитрой искоркой в глазах.
– Николай Евгеньич! Вас в пятнадцатую! Срочно! Пациентка Бережная беспокоится, давление скачет! Боится, что помрет и вас не увидит.
Он вздыхает, едва заметно. Кажется, даже его железное спокойствие дает микротрещину под напором больничной суеты.
– Иду, Елена. – Он кивает мне: – До свидания. Держитесь.
Поворачивается, его широкие плечи в белом халате заполняют пространство коридора. Идет к Лене уверенным, быстрым шагом.
Но Лена не уходит. Прижавшись к косяку, она косится на меня, потом на спину главврача, и шепчет ему что-то, явно хихикая. Ее шепот, громкий и игривый, долетает даже до меня:
– Ну что? Позвали на свидание? А? Понравилась же, мы с бабами все видим! С первого взгляда! Да все с вами сразу понятно стало!
Николай Евгеньевич останавливается. Не оборачиваясь. Его спина становится еще прямее, если возможно.
– Лена, оставь эти глупости, – его голос режет тишину, как скальпель. Твердо. Без повышения тона, но так, что у Лены мгновенно гаснет улыбка. Почти.
– Да ладно тебе! – не унимается она, но шепотом уже тише, снова с хитринкой. – Она ж уже почти разведенная баба! Самое время приглашать, пока не очухалась! Пока уязвимая!
И тут Лена поворачивает голову. Прямо ко мне. Ее глаза – веселые, наглые, полные житейской мудрости и бабьего азарта. Она подмигивает! Откровенно, по-дружески хитро. И тут же юрко исчезает за дверью, оставив Николая Евгеньевича стоять посреди коридора с прямой, как струна, спиной.
Он не оборачивается. Не делает ни шага. Просто стоит секунду, две... Потом решительно шагает к лестнице, скрываясь за дверью, что ведет на лестницу. Его тяжелые, мерные шаги быстро затихают.
А я стою, прижавшись к холодной стене, с пустым пластиковым стаканчиком в руке. На губах – странное, неуверенное ощущение. Не улыбка. Еще нет. Но уголки губ предательски дрогнули. После всего этого ада... веселая Лена и ее шутки меня немного согрели.
– Вы точно нашему Волкову понравились, – мимо проплывает вторая медсестра, которая, видимо, нас тоже подслушивала, – и мы не против на вашей свадьбе погулять.
– Какая свадьба, вы чего? – шепчу я. – Вот уж напридумываете…
– Ох, милочка, – смеется, – мы по жизни тут такого навидались, сразу можем сказать, куда все идет… к смерти или к свадьбе, – оглядывается, – так что, не раскисай, у тебя все к свадьбе идет. Не к смерти.
19
Кондиционер в кабинете адвоката тихо и монотонно гудит, но холодный воздух не гасит жар под моей кожей. Я сижу напротив Сергея Михайловича, моего спасителя в строгом костюме и с острым взглядом бухгалтера. Его пальцы стучат по полированной столешнице дуба, аккуратно обходя папку с моим делом.
– Итак, Зоя Игнатовна, – его голос, спокойный и методичный, режет тишину. – Основной козырь – вложения. Ваш отец... – он кивает в сторону молчаливой фигуры у окна.
Папа. Он стоит, прислонившись к раме, будто врос в дорогой пиджак цвета хаки.
Его профиль – высокий лоб, пересеченный глубокой морщиной, орлиный нос, упрямо поднятый подбородок, покрытый серебристой щетиной. Седые волосы зачесаны назад.
Глаза, обычно теплые, сейчас – ледяные осколки, устремленные куда-то за пределы дождливого городского пейзажа. Пальцы с крупными, узловатыми суставами мнут переносицу.
–...производил существенные денежные переводы на личные и бизнес-счета Георгия Ивановича в период становления его компании, – продолжает адвокат. – Через архив банка мы поднимем все транзакции. Доказательная база будет железной. Полагаю, суммарно...
– Даты назову, – папин голос, низкий и подземный, как гул поезда в тоннеле, неожиданно заполняет комнату. Он не поворачивается. Просто кивает, медленно, как памятник, скрипя позвонками. – Каждую дату. Сумму. Назначение платежа. «На развитие», «на оборудование», «на аренду»... – Он наконец отрывается от окна, поворачивается. Его взгляд, тяжелый и полный давней горечи, находит меня. – Очень нехороший человек. Гадина. – Слова выдавлены сквозь зубы, тихо, но с такой ненавистью, что по спине пробегают мурашки. С моей внучкой… А Римма-то куда смотрела? Опозорили меня перед всеми родственниками
Сергей Михайлович лишь поднимает бровь, делая пометку в блокноте перьевой ручкой. Скрип пера по бумаге – единственный звук на секунду.
– Это ключевое, но не все, – вставляю я, чувствуя, как гнев придает моему голосу металлические нотки. – Мои личные сбережения. Те самые, что я копила годами на кругосветку... до свадьбы, – вздыхаю, – у меня были такие планы… – Эти деньги тоже ушли в его «перспективный проект». На «временные трудности». – Горькая усмешка сама вырывается наружу. – Если сложить папины вливания и мои кровные... получается чуть больше пятидесяти процентов уставного капитала его нынешней «империи».
Адвокат откладывает ручку. Его глаза, холодные и расчетливые, сверкают.
– Этого более чем достаточно. Сегодня же подаем заявку на арест всех счетов Георгия Ивановича, включая семейные. Параллельно команда аналитиков и юристов наведываются в его бухгалтерию и архив. Фиксируем все. До последней копейки.
Папа подходит к столу. Его крупная, теплая рука ложится поверх моей. Шершавая кожа, запах старой кожи и чего-то горького – можжевельника или лекарств.
– Зоюшка, – его шепот грубый, но теплый. – Кинуть клич надо. Сейчас же. По всем его партнерам, подрядчикам, кредиторам. Пусть знают: идет дележ. Проекты встанут. Деньги зависнут. Пусть дергаются.
– Да, – киваю, чувствуя, как учащается пульс. – И пусть знают еще кое-что. После развода... мою долю бизнеса я выставлю на торги. Первым предложу его злейшим конкурентам. За символическую плату. Чтоб знал, как предавать.
Глаза папы сужаются, в уголках губ появляется что-то похожее на свирепую усмешку.
– Помогу. Контакты найду. Телефоны тех, кто его люто ненавидит, – Он замолкает, наклоняется ко мне так близко, что чувствую его дыхание с легким ментола. Шепчет так тихо, что только я слышу, сквозь зубы: – Я же говорил тогда... не связывайся с этим наглым хамлом. Выскочкой. Без роду, без племени.
Воспоминание всплывает, яркое и колкое: папин кабинет, запах сигар, Гоша, молодой, самоуверенный, в дешевом костюме, но с горящими глазами. Папа хлопает его по плечу: «Очень перспективный молодой человек! Умница! Думаю, даже в завещание тебя впишу, зять!»
– Потом ты назвал его «очень перспективным молодым человеком», – тихо напоминаю я, глядя ему прямо в глаза. – И про завещание говорил.
Папа резко отдергивает руку. Его лицо темнеет, скулы напрягаются.
– Никакого ему теперь завещания! – рычит он, ударяя кулаком по подлокотнику кресла. Звук глухой, но мощный. – Псу под хвост! Чтоб сдох он, подлец!
– Нет, пусть живет, – медленно проговариваю я. – Пусть живет в новых реалиях, папа.
– Римма же его подберет, – папа зло щурится, – какая же она дурная баба… Как была идиоткой, так ею и осталась.
– Пусть забирает Гошу, – не отвожу взгляда. – Вместе с Аней. Может, тебе ее будет жалко… она ведь твоя дочь…
– Да кинут они его, как только обанкротится, – папа кривит губы, – а Аньку я отправлю с глаз долой куда-нибудь подальше, – шипит, – позорище мелкое
Папа даже сжимает кулаки, раздувая ноздри.
Он очень любил Аню. Тоже считал ее ангелочком, а теперь дедушку тошнить от внученьки.
В этот момент в моей ладони, сжимающей телефон, начинается вибрация. Незнакомый номер. Электрический разряд пробегает по коже. Кто это может быть.
Поднимаю палец, прося тишины, и принимаю вызов.
– Алло?
– Зоя Игнатовна? – Голос в трубке... низкий, ровный, с той самой властной ноткой, что может успокоить любой хаос. Узнаю его сразу. Николай Евгеньевич. – Волков беспокоит. Главврач первой городской больницы.
Сердце почему-то стучит громче. Адвокат и папа замерли, наблюдая.
– Здравствуйте, Николай Евгеньевич.
20
– Я звоню, чтобы уведомить…. – говорит Николай Евгеньевич, – состояние вашего супруга стабильно. Тревожных изменений нет. – Пауза. Не просто пауза, а напряженная тишина, будто он взвешивает слова. – У меня к вам вопрос. Есть ли у вас претензии к больнице? К качеству оказанной помощи?
Я моргаю, ошарашенная.
– Претензии? Нет, конечно. Почему вы спрашиваете?
– Ваша сестра, Римма Игнатовна, – его голос становится чуть жестче, – посетила нас сегодня. В крайне возбужденном состоянии. Выдвигает претензии. Обвиняет дежурного врача-гинеколога в... халатности, приведшей, по ее мнению, к выкидышу у ее дочери, и также обвиняет врача Виктора Ивановича, принимавшего вашего супруга, в том, что он... цитирую: «умышленно затягивал оказание помощи из-за разговоров со старым пердуном, который убил моего внука». Грозит исками, проверками, разборками в СМИ.
Так вот куда Римма перенаправила свою злобу! Когда полиция вежливо намекнула, что видео с Аней, отправленное с телефона Георгия, скорее позволит привлечь за хранение и распространение порнографии самого Георгия, а не Васю, она полезла в атаку на больницу.
– Николай Евгеньевич, – говорю я четко, чувствуя, как папа и адвокат напряженно вслушиваются, – это чистый воды вымещение злобы. Никаких претензий к больнице у меня нет. Напротив. Весь медперсонал, которого я видела, действовал абсолютно профессионально, четко и оперативно. Помощь мужу была оказана незамедлительно и в полном объеме. Если потребуется мое свидетельство, официальное или в любой инстанции – я готова его дать. Подробное и честное.
С той стороны провода доносится едва слышный выдох.
– Благодарю вас, Зоя Игнатовна. Это... ценно. Приятно слышать адекватную оценку работы коллег.
Он замолкает. Но не вешает трубку. Тишина вновь повисает между нами, густая, наэлектризованная. Я слышу собственное дыхание, стук сердца. Чувствую, как тепло приливает к щекам. Почему он не прощается?
– Ну... тогда... – начинаю я, но он перебивает, и его голос звучит вдруг... ближе? Мягче?
– Тогда не буду вас задерживать. Желаю вам... хорошего дня, Зоя Игнатовна. И сил.
Его слова, такие простые, кажутся теплым дуновением на коже. Я ловлю себя на мысли, что представляю его лицо – эти резкие морщины у глаз, твердую линию челюсти.
– Спасибо, Николай Евгеньевич, – говорю я, и слова вылетают сами, прежде чем мозг успевает их остановить: – Вам тоже. И... может быть... нам стоит выпить чашечку кофе? В знак... благодарности?
Прикусываю кончик языка до острой боли.
Тишина. Гулкая, оглушительная. Я замираю, сжимая телефон до хруста в пальцах. Господи, что я наделала? Щеки пылают. Папа наклоняется ко мне, его брови вопросительно ползут вверх, губы шевелятся беззвучно: «Кто это?!»
И тогда из трубки доносится ответ. Не сразу. Сначала – еще один тихий выдох. А потом – голос Николая Евгеньевича, все такой же ровный, но в нем появилась едва уловимая, теплая трещинка мужской уязвимости.
– Кофе... Да, можно устроить, – опять пауза и честное признание, – кофе хотел предложить я, но подумал, что будет лишним. Господи, да вы меня жутко смутили, Зоя Игнатовна.
– Зоя, – поправляю.
– Теперь я даже покраснел, – строго заявляет Николай Евгеньевич, – тогда я теперь для вас должен быть Николаем.
– Верно, – смеюсь я и сбрасываю звонок.
Папа смотрит на меня с пристальным подозрением.
– Это кто был, Зоенька?
Голос низкий, спокойный, но в нем – стальная плеть осуждения. Ясно читаю между строк: Еще не развелась, сопли не обсохли, а уже на кофе к мужикам бегаешь?
Он все-таки мужчина, и он полон мужски предубеждений насчет женщин.
– Пап, я не из той породы женщин, которые после измен страдают, сопли размазывают и ждут, когда муж обратно приползет, – перевожу на него спокойный взгляд. – Я решила, что хочу выпить кофе с одним очень интересным врачом, – немного прищуриваюсь, – и я это сделаю.
Адвокат Сергей Михайлович тактично отводит глаза, делая вид, что изучает документы.
Папа фыркает, резкий звук, как выхлоп. Его скулы напряглись:
– Так скоро ты можешь опять влипнуть в какого-то неконкретного мужика.
Хочу поругаться с папой, но понимаю… он волнуется и переживает. Я кладу свою руку поверх его, чувствую узловатые костяшки.
– Я должна выпить это чертово кофе, пап, – заявляю я. – Не хочу я утонуть в жалости к себе и самокопании. Да, я еще не разведена на бумагах, но мужа у меня больше нет. Я должна страдать? Не буду. Я слишком высоко ценю свою жизнь и себя. ни минуты не потрачу на слезки по Гоше.
– Просто обещай, что не влипнешь в неприятности. Скажи мне, что ты не из-за отчаяния пойдешь пить кофе с каким-то врачом?
– Нет, не из-за отчаяния, – сжимаю его ладонь. – Из-за любопытства. Из-за желания жить дальше.
– Врач, значит, – папа поправляет лацканы пиджака, – ну… я не против того, чтобы в нашей семье был врач. Все-таки, у меня тот возраст, например. Столько болячек появляется…
– Пап, ты уже ищешь как использовать Николая?
– Определенно.
Сергей Михайлович кашляет в кулак, напоминая о своем присутствии.
– Возвращаясь к делам земным, – его перо снова скользит по бумаге, – заявка на арест… – он обращает взгляд на экран ноутбука, а после клацает несколькими клавишами, – ушла.
– Я с тобой пойду на это кофе, – папа шепчет и смотрит перед собой обеспокоенно.
– Пап, это будет странно…
– Я уже в том возрасте, когда мне можно простить странности, а если твой Николаша их мне не простит, – он вновь смотрит на меня с отцовским беспокойством, – то я буду резко против ваших отношений.
– Мы же говорим лишь о кофе…
– Кофе это уже отношения, – фыркает, – я в этих вопросах старомоден.
