Текст книги "Развод. Милый, ты зря мне изменял (СИ)"

Автор книги: Елена Аргунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

9

– Твоя мама раздражает! – зло фыркает Аня

Я вскидываю бровь и грызу сухую травинку в попытке успокоиться. В саду витает сладкий запах поздних роз.

Тошнит.

Эту тупую шмару моя мама так любит, что я всегда чувствовала себя рядом какой-то неродной, чужой и той, кто никогда не оправдает надежд.

Аню мне всегда ставили в пример.

Аня училась лучше меня. Аня всегда была аккуратной, а я – грязнулей. Она умеет рисовать, а я отказалась даже учиться. Она занималась танцами, а я в это время дралась с мальчиками.

– Да что случилось? – спрашиваю я, играя дурочку.

– Я беременна!

– От кого?

Но я знаю от кого. Ну, или кого обвинять в отцовстве. Моего папу.

Пару недель назад я увидела то, что не должна была. То, что до сих пор помню в мельчайших подробностях.

Я видела, как эта милая тварина с двумя скромными косами и мой папа целовались на веранде в глубине нашего сада у пруда с утками.

– Да что вы все пристали! Скоро все узнаете сами!

Я слишком хорошо знаю Аню. Я уверена, что она со своей мерзкой мамочкой что-то задумали.

А папа… папа, скорее всего, просто не хочет разводит лишний шум. Вряд ли он планирует развестись с мамой. Он ее даже в каком-то смысле любит.

Или я просто хочу так думать.

Не знаю.

Я запуталась.

И мне от этого плохо и противно.

Мама так любит Аню, что она может не поверить моим словам, ведь никаких доказательств у меня нет. И к тому же… ей будет очень больно.

– Я просто пока не могу сказать, – Аня надувает губки и всхлипывает. – На меня такое давление сейчас оказывают…

Я приобнимаю ее.

Пока я играю участливую подругу, а сама набираю на эту милую и очаровательную стерву компромат.

Я не хочу отдавать ей моего папу. Он мой папа и он должен остаться рядом с мамой, которая его любит.

Которая прожила с ним столько лет. Я не позволю этой шалаве разбить нашу семью. И Ваня не останется без папы. У него сейчас такой сложный возраст, а если отец уйдет из семьи, то у него точно крышу сорвет.

– Мама просто переживает о тебе, – глажу Аню по плечу, – конечно, она забеспокоилась из-за твоей беременности…

Она вся дергается, рожу свою противную кривит, отворачивается и делает глубокий вдох:

– Ладно, надо уже подарить подарки, вытерпеть этот вечер… – сжимает кулаки и тут же разжимает. – Просто твоя мама уже в возрасте… надо об этом помнить. После сорока у женщин мозги совсем плавятся…

Едва сдерживаюсь, чтобы не толкнуть Аню в кусты роз. после бы я прыгнула ей на живот и устроила принудительный аборт.

– Эй, дуры! – слышу раздраженный голос брат Вани. – Мама зовет помогать накрывать на стол!

– Побуду хорошей девочкой, – Аня приглаживает волосы, – надо же уважать старших, – натягивает на лицо жуткую улыбку и сладким голоском отвечает Ване, – иду! Конечно, я помогу тете Зое.

Ваня корчит ей рожу и показывает язык, когда Аня проходит мимом. Он пинает воздух и подходит ко мне, спрятав руки в карманы. Шипит:

– Как же она бесит, – кривит рожу мне, – и ты бесишь.

– Да тебя все бесят.

– Я возьму твой планшет? – переходит в наступление. – Мой тетя Римма разбила. Психованная дура. И ваще, зачем они тут нужны?

– Праздник же и маме важно, чтобы с ней была ее семья, – медленно моргаю и сердито добавляю, – а они семья.

Ваня оглядывается на Аню, которая уже подходит к крыльцу дома, и вновь смотрит на меня:

– Эта прилипала, правда, залетела?

– Не знаю, – пожимаю плечами.

– А от кого?

– Тебе-то что?

– Надо проследить за это прилипалой, – задумчиво тянет Ваня.

Меня пробивает паникой. если Ваня увидит, как отец сосется с Аней, то это травмирует его. Он же глупый подросток!

– Не лезь ты к ней, – фыркаю я, – оставь ее в покое.

– Бесит она меня.

– Не лезь, – бью его по плечу. – Ты лучше бы уроками занялся или… не знаю, чем-нибудь полезным.

Шагаю по дорожке к дому. Может, с отцом поговорить? Может, эта гадина запутала его? Очаровала, а он…

Начинаю злиться на папу, но вместе с этим не хочу, чтобы мама знала о его изменах. У нас же все было хорошо.

Слезы подкатываю к горлу. Прикусываю кончик языка.

Я не позволю папе бросить маму. Она же этого не переживет, она же с ним по любви, а не по расчету! Она же больше не сможет никого полюбить, а аня продолжит трепать ей нервы.

– Вася, – меня на крыльце встречает тетя Римма, – Аня там уже вовсю шустрит на кухне, а ты, что, маме не помогаешь?

– Да иду-иду уже, – отвечаю ласково.

Захожу в дом, и по лестнице спускается папа. Взгляд тяжелый и весь он очень напряжен.

– Васюш, иди маме помоги, – говорит он, а я вспоминаю его поцелуй с Аней.

Начинает подташнивать и хочется заплакать, но нельзя. Я испорчу маме праздник, а она его так ждала.

Я должна отвадить Аню от отца. От нашей семьи.

Папа должен разочароваться в Ане и вновь вспомнить, что у него есть наша мама. Добрая, милая и очень уютная.

– Да вот, – раздается скрипучий голос тети Риммы за спиной, – я ее тоже гоню к Зойке, а то пока там только моя Анька отдувается.

– Отдуваюсь! – долетает до меня голос Ани из гостиной.

Слышу, как она громко и недовольно топает ногами. Идет в холл, чтобы забрать меня с собой на кухню к маме.

Я должна напомнить ей, кто главная женщина в жизни моего папы

– Папа, – поднимаюсь к отцу. останавливаюсь на ступеньку ниже его. – Поднимаю взгляд. – а у меня тут вопрос… очень романтичный, – улыбаюсь, – вы с мамой вместе уже двадцать лет…

Аня выходит из гостиной, и я задаю папе главный вопрос этого вечера:

– Ты маму все также любишь? Также сильно?

10

От запаха запеченной утки с яблоками тошнит.

Я сижу напротив тети Зои, за этим огромным, накрытым белоснежной скатертью столом, и хочу чем-нибудь тяжелым запустить в эту престарелую ведьму.

Я в бешенстве.

– Ну что же, дорогие мои, – тетя Зоя хлопает в ладоши – легкий, но отчетливый звук, будто хлыст. – Давайте начнем с самого приятного! Подарки! А потом уже спокойно поедим и выпьем за нашу годовщину.

Ее глаза, подкрашенные тушью, скользят по столу, останавливаясь на мне на долю секунды.

Будто почувствовала мои мысли.

Она наклоняется, шурша платьем – еще один раздражающий звук – и достает из-под стола тот самый пакет из матового картона.

– Вот, любимый, – она протягивает пакет через стол Гоше.

В этом жесте – вся ее женская власть. Она – хозяйка этого дома.

Я стискиваю зубы так сильно, что слышен скрежет где-то глубоко в висках. Горечь разливается по горлу. Всплывает его лицо, бледное, напряженное, когда Василиса задала этот дурацкий вопрос: «Ты маму все также любишь? Также сильно?»

Его ответ, громкий, слишком громкий для этой внезапной тишины, режет память: «Конечно, я люблю твою маму. Еще сильнее чем прежде».

Вранье! Гнусное, наглое вранье! Его губы целовали мою шею всего пару часов назад, его пальцы впивались в мои волосы! А теперь он… теперь он избегает моего взгляда! Его глаза упорно скользят по скатерти, по тарелкам, куда угодно, только не в мою сторону. Как будто я – грязь на его дорогом ботинке. Как будто я ему противна!

Под столом чья-то рука – теплая, чуть влажная – находит мою сжатую в кулак ладонь. Мама. Она сжимает мои пальцы, пытаясь успокоить. Рано.

Гоша лезет в пакет. Его движения медленные, будто через силу. Он достает коробку. Черный бархат и логотип премиальной марки часов.

Он открывает ее. Внутри – платиновые часы. Холодный, дорогой блеск металла. Они ловят свет люстры – ослепительные, презрительные искры.

Он берет их осторожно, почти нежно. И вот оно! В его глазах! Миг настоящей, неподдельной радости! Миг восхищения ее подарком! Он любуется ими, поворачивает в свете.

– Вау, пап! – Василиса ахает, ее голос звонкий, искренний. Она вертит головой, пытаясь разглядеть часы. – Мама, какой подарок! Сразу видно, как ты его любишь!

«Любит», – мысленно передразниваю я. Любит его деньги, его статус, его дом! Любит все, что я хочу отобрать! Я чувствую, как мамины пальцы сжимают мою руку еще крепче, почти до боли. Она медленно выдыхает. Воздух свистит у нее в носу.

Гоша надевает часы. Платиновый браслет защелкивается с тихим, властным щелчком. Он закатывает рукав рубашки, любуется часами на запястье. Смотрит на свою руку оценивающе. Удовлетворенно. Как на новую игрушку. Презренный мерзавец! Всего час назад эти руки были на моем теле!

А затем он делает это. Гоша. Мой Гоша. Мой! Он притягивает к себе Зою за плечи. Его лицо наклоняется к ее лицу. Он хочет поцеловать ее. При всех! На глазах у меня! У меня, которая носит его ребенка! Я замираю, не дыша. Нет. Нет, нет, нет!

Его губы ищут ее губы... но промахиваются. Смачно, нелепо скользят по щеке, задевая мочку уха. Фу! Как противно! Зоя смущенно хихикает, отстраняясь, прикрывая рот рукой.

Я ненавижу ее! Ненавижу этот ее «Шанель № 5», который теперь смешался с его одеколоном в одну тошнотворную вонь!

Ненавижу ее осанку, ее мнимую уверенность, ее дом, ее детей, ее проклятую жизнь, которую она не заслужила! Она – жирная, старая ведьма, застрявшая на его шее! Она должна исчезнуть!

– Ну что ж, – Гоша откашлялся, его голос звучит хрипло, но он пытается взять себя в руки. Он встает. Ножки его стула с противным скрипом дернулись по паркету. – Теперь моя очередь.

Он идет к посудному шкафу – этому огромному, дубовому монстру в углу. Он тянется к верхнему ящику.

Что он там спрятал для жены?

Он открывает ящик. Достает… плоскую бархатную коробочку. Знакомую. Очень знакомую. Черный бархат. Такую же, в какой были мои топазики. Но больше. Намного больше.

Он медленно подходит к Зое, встает у нее за спиной. Его лицо напряжено, как маска.

– Закрой глаза, милая, – говорит он ей. Голос нежный. Тот самый, каким он сегодня шептал мне мои голубые глазки.

Надеюсь он купил ей какую-нибудь дешевку. Например, бусики из уцененного жемчуга.

Зоя послушно закрывает глаза. Глупая овца. На ее губах играет торжествующая улыбка. Она ждет, что получит что-то дорогое. Она чувствует свою победу.

Давай, Гоша, покажи ей ее место. Подари нитку жемчуга по скидке. Идеально подойдет к ее возрасту.

Гоша открывает коробочку. Звук откидывающейся крышки – тихий щелчок – грохочет в моих ушах. Он осторожно достает... его.

Бриллиантовое колье.

Белое золото. Тяжелая, холодная капля самого крупного бриллианта в подвеске. Искры. Мириады ослепительных, ледяных искр, вырывающихся из камня под светом хрустальной люстры.

Оно вспыхивает, как маленькое солнце, обжигая глаза. Каждый луч – насмешка. Каждая искра – удар по моему самолюбию.

Он бережно надевает колье тете Зое на шею. Холод металла касается ее сорокалетней, уже не идеальной кожи.

Бриллиант ложится в ложбинку между ключицами, сияя холодным, недостижимым блеском. Он застегивает застежку. Его пальцы касаются ее шеи. Долго. Слишком долго.

– Офигеть, – тянет Вася с круглыми глазами, – просто офигеть и не встать.

11

Пальцы скользят по холодным граням бриллианта. Твердый, острый, как ледяная слеза.

Вижу, как Аня сжимает вилку до побеления костяшек. Ее дыхание – поверхностное, свистящее через сжатые губы.

А рядом Римма. Сидит прямая, как аршин проглотила, но глаза... О, эти глаза! Темные щелочки ненависти, устремленные на камень у моей ключицы. Забавляет. Искренне забавляет.

Две дуры, возомнившие, что их дешевые уловки и юная плоть могут что-то значить против двадцати лет жизни, ума и... холодной ярости.

Георгий рядом. Его пальцы, только что застегивавшие колье, еще висят в воздухе у моей шеи. Прикосновение было мимолетным, но ощущение жирной гадливости осталось. Как от старой улитки.

Улыбаюсь ему, широко, сладко, играя в счастливую жену. Внутри – лед.

– Мамочка, – вдруг шепчет Василиса, прижимаясь ко мне плечом.

Ее голосок неестественно звонкий, слишком громкий для шепота. Глаза – огромные, темные, но не от восхищения. В них мечется что-то дикое. Страх? Нет. Ревность. Детская, бессильная ревность:

– Поцелуй папу.

Смотрю на нее.

Внимательно. Она знает. Черт возьми, она знает про Аню, про папину новую радость. Знает и боится, что если я сорвусь, если правда вырвется наружу, ее мир – этот дом, семья, папа – рассыплется в пыль.

Щемит сердце, но не жалостью. Гневом. К нему. К этой ситуации. К ее наивной вере, что молчание спасет.

– Наша мама просто обалдела от подарка, – Голос громкий, нарочито-веселый, фальшь режет слух. – Но я согласен, не хватает поцелуя? Мне придется инициативу проявлять!

Он нависает. Запах его древесного одеколона с перцем теперь смешан с чем-то... чужим. Духами Ани? Пальцы впиваются в мои плечи – жесткий, собственнический рывок. Тянет к себе. Я инстинктивно откидываю голову, но он сильнее. Его губы прилипают к моим.

Горячие, влажные. Настойчиво. Требовательно. И... язык. Противный, скользкий, лезет в рот! Я мычу, пытаюсь отстраниться, давясь от омерзения. Он держит. Секунду. Вечность. Наконец отпускает. Я резко отшатываюсь, прикрываю рот тыльной стороной ладони. Шок. Отвращение подкатывает к горлу кислой волной.

– Зоя, – говорит он громкой и решительно. Голос хрипловат. – Чтобы ни капли сомнения! Люблю тебя, как в первый день! Сильнее с каждым годом! С каждым днем!

Господи, какой же он тупой актер! Весь этот спектакль – ради Ани. Чтобы отвести от нее мои подозрения, успокоить и отвлечь от этой малолетней дуры.

Аня сидит, как истукан. Весь ее хрупкий "ангельский" образ треснул. Лицо белое, как скатерть. Глаза – огромные, черные дыры ненависти и ужаса. Она смотрит на Гошу, на меня, на это проклятое колье, пылающее у меня на шее. Ее пальцы судорожно сжимают край стола, костяшки белеют. Все ее тело мелко дрожит, будто под током. Она тяжело дышит, рот приоткрыт.

Гоша потирает переносицу, морщится. На его смуглой шее, чуть выше ворота рубашки, проступают розовые пятна – маленькие, но явные. Аллергия. Мой милый подарок начинает работать.

Я хорошенько потерла эти шикарные платиновые часы о грязного, пушистого кота у мусорных баков.

Шерсть, слюни, блохи – все там, на ремешке, прижатом к его потной коже. Он шмыгает носом, почти незаметно. Скоро опухнет и начнет громко чихать.

Да, у моего мужа жуткая непереносимость на кошачью шерсть.

– Па, ты как? – спрашивает Василиса.

– Нос чешется, – он бурчит, отворачиваясь, и снова шмыгает. Звук противный, хлюпающий. Он тянет платок из кармана. – Все хорошо.

Аня вскакивает. Стул с грохотом падает назад. Все взгляды – к ней. Ее лицо искажено гримасой боли. Или ярости? Она хватается за живот обеими руками, сгибается пополам.

– А-а-ах! – вскрикивает она – высоко, пронзительно, как в плохом театре. – Ма-а-ам! Живот! Ой, больно! Ребеночек… мой ребеночек!

Она оседает на пол, как подкошенная, рыдая. Белое шифоновое платье пачкается о ковер. Она корчится, прижимая руки к низу живота.

– Анечка! – Римма срывается с места, опрокидывая свой стакан. Малиновый компот растекается по белой скатерти, как кровь. Она падает на колени рядом с дочерью, обнимает ее, прижимает к себе. – Что с тобой?! Господи! Ребеночек! – Она мечется взглядом, ища помощи, обвинения. – Зоя! Георгий! Сделайте что-нибудь! Вызывайте скорую!

В гостиной – какофония: рыдания Ани, причитания Риммы, шмыганье Гоши, который теперь чихает – раз, другой, громко и беспомощно.

Ваня замер с куском утки на вилке, глаза круглые. Василиса… Краем глаза я ловлю ее взгляд. Она сидит очень прямо и с ненавистью смотрит на двоюродную сестру.

Да, она все знает.

Хаос нарастает. Гоша чихает снова, а по его лицу расползаются розовые пятна аллергической реакции.

Римма орет, тряся Аню. Аня стонет про ребеночка.

Вот это цирк, конечно.

– Нам надо с тобой поговорить, – подаюсь в сторону Васи и хватаю телефон со стола с громкими причитаниями, – все, звоню-звоню в скорую! Держись, Аня! Да что же это такое?

Гоша громко чихает, прячет лицо в платке и обходит стол, и Аня стонет громче.

– Все будет хорошо, – он наклоняется к Ане.

– А если нет?! – Римма поднимает на него в лицо. – Я этого не прощу… – Тайком зыркает на меня и шипит Гоше, – слышишь.

– Скорая будет долго ехать, – Гоша обеспокоенно шмыгает носом и решительно подхватывает рыдающую Аню на руки, – я ее сам отвезу.

И я вижу на белом воздушном шифоне кровавое пятно.

12

Въедливый, тошнотворный запах хлорки и йода смешивается с моим собственным потом и духами Ани – сладкой ванильной дрянью, от которой меня теперь просто воротит.

Она вся съежилась на кушетке, трясется и громко всхлипывает. Каждый ее всхлип дергает по моим нервам.

Голова раскалывается, в висках стучит – тук-тук-тук, будто молотком бьют. В горле першит, нос заложен намертво, а глаза зудят так, что хочется вырвать их когтями.

Моя аллергия проснулась.

– Успокойся, Анют, – выдавливаю я сквозь зубы, сдавленным шепотом.

Голос хриплый. Внутри – вулкан.

Хочется тряхнуть ее, заорать: «Заткнись, дура!» Чтобы она замолчала раз и навсегда, но вместо этого я говорю:

– Врач же сказал, что ты в порядке…

– В порядке?! – Римма взрывается визгами. Она мечется по крохотному кабинету, ее дешевый парфюм бьет в нос резкой нотой. – В ПОРЯДКЕ?! У моей дочки случился выкидыш! Из-за тебя и из-за Зои! Из-за вашей проклятой годовщины!

Чихаю. Громко, с надрывом. Весь трясусь. Глаза слезятся, шея горит огнем под воротником рубашки. Вытираю нос платком – уже мокрым, противным. Дышать тяжело, как будто грудь сжали тисками. Опух. Я чувствую, как отек поднимается выше, сдавливая горло. Аня приподнимает лицо, залитое слезами, тушь размазана, как у жуткого клоуна.

– Ты ее еще любишь, Гоша, – шепчет она в ладони, голос прерывистый, полный жалкой обиды. – Любишь сильно… А меня… использовал… Мне такие подарки не платишь… Мне какую-то дешевку сегодня кинул…

Смотрю на Аню – на ее распухшее от слез лицо, на грязное шифоновое тряпье. Где мой ангелочек? Где наша сладкая тайна?

Остались только проблемы. Сплошные проблемы, слезы и этот мерзкий запах ванили. Раздражение клокочет внутри, горячее и густо.

Мрачно чешу шею. Кожа под пальцами горячая, бугристая. Ответить нечего. Что сказать? Что ее топазики были действительно дешевыми?

– Бедная моя несчастная девочка! – Римма припадает к Ане, обнимает ее, гладит по голове, бросая на меня взгляд, полный яда. – Потеряла ребеночка… Ты не должен, слышишь, Гоша, не должен все это так просто оставить!

Дверь скрипит. Возвращается врач – пожилой, с усталым лицом и глубокими морщинами у глаз. Он молча проходит к своему столу, садится, берет в руки снимки УЗИ. Листает их, не глядя на нас. Его равнодушие – последняя капля.

Чихаю снова. Громче. Кажется, вычихиваю мозги.

В голове – туман и жар. Надо бы таблетку, но какую? Это у нас Зоя заведует моими таблетками.

Глаза слипаются. Горло сжимается сильнее.

Врач вздыхает, ставит снимки на стол. Его взгляд скользит по рыдающей Ане, потом останавливается на мне. Усталый, неодобрительный. Как на мусоре.

– Выкидыши, особенно на ранних сроках, к сожалению, случаются, – говорит он ровно, без эмоций. Голос глухой, будто из колодца. – Организм молодой, восстановится. Главное – покой. И… – он делает едва заметную паузу, его взгляд снова на мне, – …фактор отца. Пожилой возраст… определенные риски несет.

Пожилой? Я – пожилой?

Яркая, бешеная вспышка гнева прожигает туман в голове.

Этот старый хрыч! Этот ничтожный клерк в белом халате! Он смеет?! Он смеет меня унижать?!

– Какой нахер пожилой?! – вскакиваю я. Стул с грохотом отлетает назад. Весь кабинет плывет перед глазами, но ярость придает сил. – Это ты, сволочь, не спас моего ребенка!! Ты что тут делаешь, если не можешь ничего исправить?! Я тебя… я тебя уничтожу! Размажу по стенке, ублюдок! В порошок сотру.

Я должен выпустить напряжение. Сейчас мне полегчает.

– Что ты сделал, когда я привез к тебе мою девочку?!

Кричу. Голос – громовой бас, грохочет под потолком, отражаясь от кафельных стен. Сам почти верю в мои слова. Да, он виноват! Он, а не я! Он должен был спасти моего ребенка!

– Успокойтесь, – говорит врач тихо, но твердо. Поднимает руку, как будто останавливая поток. Его спокойствие бесит еще больше. – Ситуация стрессовая, но криком делу не поможешь. Сядьте.

– УСПОКОЮСЬ?! – ору я, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, горячая и густая. Каждый удар – молот по наковальне. Темнеет в глазах. Круги перед глазами. – ТЫ УБИЛ МОЕГО РЕБЕНКА! А теперь моя девочка… моя любимая… – голос срывается, – страдает! Из-за тебя!

Жар накатывает волной. Рубашка прилипла к спине. Дышать нечем. В ушах – звон, гул, смешанный с моим собственным ревом.

– Это ты виноват, гоша! – Римма вскакивает, ее визгливый голос впивается в барабанные перепонки. – Ты и эта твоя сука с ее бриллиантами! Ее убить мало! Она все спланировала! Она… А ты? Ты что? Брюлики ей даришь!

– У-ууууу, – Аня снова воет в ладони.

– Ты мало того, что трахал мою дочь, так еще и до выкидыша ее довел! – верещит Римма.

В этот момент дверь кабинета распахивается. На пороге стоит Зоя. За ней – Василиса, бледная как смерть, и Ваня с круглыми глазами.

Зоя смотрит на меня. На Аню на кушетке. На Римму. На врача. На снимки на столе. Ее лицо – маска. Только в глазах… в глазах вспыхивает что-то холодное, страшное.

Она все слышала.

Конечно, слышала. Вся больница, наверное, слышала наши крики.

Кровь в висках застучала чаще, яростнее. Бум-Бум-БУМ! Как барабанная дробь перед казнью. В глазах резко темнеет. Не просто круги – черная пелена, густая, маслянистая. Застилает все. Голова кружится невыносимо, земля уходит из-под ног. Чувствую, как меня качнуло в сторону.

– Гоша? – слышу я чей-то голос.

Зои? Риммы? Ани? Не разобрать.

Хриплю. Что-то пытаюсь сказать, но язык – ватный, непослушный, онемел. Ноги подкашиваются. Делаю шаг, спотыкаюсь о ножку кушетки. Падаю. В лицо – холодная клеенка рядом с Аней. Сползаю тяжело, неуклюже, как мешок, на пол. Ударяюсь коленом о кафель.

Лежу у ног врача. Вижу его стоптанные туфли. Слышу его голос, будто из-под воды:

– Я же просил успокоиться… – он цыкает, как на назойливую муху.

Темнота накрывает с головой. Звон в ушах превращается в оглушительный гул. И только одно ощущение – ледяная плитка под щекой.