Текст книги "Развод. Милый, ты зря мне изменял (СИ)"

Автор книги: Елена Аргунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

21

Скрип дубовых половиц под моими каблуками звучит как обвинение в тишине отцовской библиотеки. Пахнет здесь всегда одинаково – пылью, бумагой и кожей.

Свет от массивной бронзовой лампы с зеленым абажуром выхватывает из полумрака только стол и его лицо. Моего отца. Он сидит в кресле. Пальцы сложены домиком перед собой.

Смотрит на меня не мигая. Смотрит так, как всегда смотрел на меня – с этой вечной усталой снисходительностью.

Гнев подкатывает к горлу горячим, кислым комком. Я чувствую, как на шее набухают вены, как дрожат руки. Сейчас или никогда.

– Помоги ему! – Мой голос вырывается резко, слишком громко для этой тишины библиотеки. – Слышишь, папа? Гоше нужна помощь! Твои деньги, твои связи! Его бизнес рушится из-за этой… из-за твоей любимицы! Из-за Зои!

Он не шевелится. Только тяжелые веки чуть приспущены.

– Римма, снизи тон, – говорит он спокойно, без повышения голоса. Но в этой ровности – сталь. – Если Георгий мужчина, он сам выплывет. Не мальчик.

«Сам выплывет»? Когда его намеренно топят?! Зоя с ее адвокатами, с папиными архивами банковских переводов!

Она уничтожает его, и папа ей опять помогает уничтожать Гошу.

– Ты всегда ее любил больше! – Выкрикиваю я, и голос срывается на визг. Слезы жгут глаза, но я не дам им упасть. Не перед ним. – Всегда! Она твоя золотая девочка! А я? Я что? Мебель? И даже сейчас! Даже сейчас, когда она виновата… виновата в смерти моего внука! Твоего правнука! Она довела Аню до выкидыша своим психозом, своими бриллиантами, своей ненавистью! А ты? Ты на ее стороне! Ты финансируешь ее войну против того, кого… кого любит твоя внучка!

Я задыхаюсь. Библиотека плывет перед глазами. Запах старой бумаги и кожанных переплетов смешивается с моим собственным, едким потом и сладкими духами. Папа медленно поднимает руку, берет чашку с черным кофе. Делает крошечный глоток. Спокойно. Как будто я не ору тут как сумасшедшая.

– Пап! – В дверь врывается Аня. Ее лицо – маска страдания, заплаканное, опухшее. Она бросается ко мне, цепляется за руку, но ее глаза – полные слез и немого укора – устремлены на деда. – Дедушка! Как вы можете?! Вам совсем не жалко меня? Не жалко моего малыша? Я потеряла ребенка! Из-за них! А вы… вы помогаете тете Зое добить Гошу? Добить нас?!

И тут что-то в отце ломается. Терпение, всегда такое бездонное иссякает. Он РЕЗКО встает. Кресло с грохотом отъезжает назад по дубовому полу. Его лицо, обычно непроницаемое, искажено яростью. Настоящей, первобытной. Он никогда так не смотрел на меня. Никогда.

– Жалко?! – Его голос гремит, как удар грома, заставляя содрогнуться даже толстые стены библиотеки. Он тычет пальцем, толстым и узловатым, прямо в лицо Ане. Она взвизгивает и отшатывается ко мне. – Мне жалко МАЛОЛЕТНЮЮ ШАЛАВУ, которая раздвинула ноги перед мужем своей же тети?! Перед женатым мужчиной?! У которой мозгов не хватило даже на резинку?!

Аня ахает, как от пощечины. Ее лицо белеет, губы дрожат. Я пытаюсь прикрыть ее, но отец уже поворачивается ко мне. Его глаза – раскаленные угли.

– А тебе, Римма, не жалко?! – Он орет так, что стекла в книжных шкафах дребезжат. – Не жалко, что ты воспитала… ЭТО?! Что у твоей дочери в голове вместо мозгов – одна идея фикс: соблазнить взрослого, чужого мужика?! Ты что, маньячку растила?! Или сама ей мозги запудрила, подложила под того, кто когда-то выбрал не тебя, а твою сестру?!

Каждое слово – удар ножом. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Он прав. Черт возьми, он прав в самой страшной части. И от этого больно в сто раз сильнее.

– Вы… вы опозорили меня! – Отец не унимается. Он шагает к нам, его тень накрывает нас, как саван. – Перед всей семьей! Перед всеми, кого я знаю! Кто теперь посмотрит на эту… – он снова тычет пальцем в Аню, – …на эту шлюху?! Кому она теперь нужна?! Никто! Все знают! Все смеются! Все обсуждают, как она сосала Георгия! На кухне! В костюме горничной! Видео это видел весь город!

Аня рыдает, пряча лицо у меня на плече. Ее тело сотрясают судороги. Я чувствую влагу ее слез сквозь блузку, ее дрожь. Но отец неумолим. Он наклоняется к ней, его дыхание горячее.

– И если ты, тупая девчонка, не возьмешься за ум, не отвалишь от этого подонка и не попытаешься хоть как-то исправить свою испорченную репутацию, – он шипит, как разъяренный змей, – я тебя от греха подальше в монастырь упрячу! С глаз долой! Чтоб семью мою дальше не позорила!

– Папа! – Вопль вырывается из меня. Боль, обида, дикая злость на него, на Зою, на весь этот несправедливый мир, сливаются воедино. – Ты не имеешь права! Ты… ты всегда был плохим отцом! Для меня! Ты никогда меня не любил! Никогда! Только ее! Всегда только Зою!

Бешенство, слепое и разрушительное, охватывает меня. Я отталкиваю Аню, шагаю к ближайшему стеллажу. Мои пальцы натыкаются на тяжелые, в кожаном переплете тома. Не думая, хватаю первый попавшийся. Швыряю его на пол перед отцом. Книга с глухим стуком падает, раскрываясь, страницы веером. Пахнет разорванной бумагой и пылью.

– Римма! – рев отца заглушает все. – Прекрати!

Но я уже не могу. Я хватаю вторую книгу, третью… Швыряю их на пол, на стол, в сторону его кресла. Тяжелые фолианты падают с глухими ударами, рассыпая страницы, ломая переплеты. Библиотека наполняется грохотом падающих книг и моими безумными рыданиями. Я разрушаю его святыню. Как он разрушил мою жизнь. Как разрушила ее Зоя.

– ЕЩЕ ОДНО ДВИЖЕНИЕ! – Его голос громыхает. Он стоит посреди хаоса из книг, лицо багровое, но голос вдруг стал ледяным, смертельно опасным. – Еще одно движение, Римма, и твоего имени… и имени этой… – он кивает на Аню, – …не будет в моем завещании. Ни копейки. Ни на что. Вы мне больше не дочери. Вы – позор. И я не потерплю такого неуважения в моем доме. Ни сейчас, ни никогда.

Я замираю с очередным тяжелым томом в руке. Дыхание захватывает. Завещание. Его состояние. Наше будущее. Аня рядом застывает, всхлипывая, ее глаза – огромные от страха, устремлены то на меня, то на деда. Тишина.

Отец медленно выпрямляется. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, блуждает между мной и Аней.

– С этого момента, – говорит он тихо, но каждое слово врезается в память, – вы делаете выбор. Последний шанс исправить хоть что-то в своей жалкой жизни. Выбираете. Семью. Или этого дебила Гошу.

Он смотрит на Аню. Потом на меня. Ждет.

Аня вдруг делает шаг. Не ко мне. От меня. Она отступает, прижимаясь к краю разорванного книжного шкафа, ее испуганный взгляд скользит по моему лицу, полному слез и ярости, и останавливается на лице деда.

На его каменной, непреклонной позе. Намек на силу. На деньги. На защиту от мира, который теперь презирает ее.

– Я… я с дедушкой, – шепчет она, голос дрожит, но в нем слышится облегчение труса, нашедшего сильного покровителя. – Я… я исправлюсь, дедушка. Я обещаю… Прости меня…

Предательница. Моя же кровь. Моя дочь. Сердце разрывается от боли и дикой обиды. Я смотрю на нее, на ее жалкое, испуганное лицо, потом – на отца. На его лицо, где мелькает что-то похожее на презрительное удовлетворение.

– Я выбираю Гошу! – кричу я, и голос мой – хриплый, надломленный, но полный безумной решимости. – Любить – это не предавать! Не бросать в беде! Аня… – я бросаю на дочь взгляд, полный ледяного презрения, – …предательница. Ты не знаешь, что такое любовь! Никогда не знала! А я знаю! И я выбираю быть с тем, кого любила все эти годы! Даже если он… если он… – голос срывается, но я выпрямляюсь, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – …даже если он не мой! Я его люблю! А ты… – я плюю слова в лицо отцу, – …ты и Зоя… вы просто… расчетливые твари! Я буду с Гошей! Нет у тебя больше дочери.

Я разворачиваюсь и иду к двери, оставляя за спиной хаос из книг, плачущую дочь-предательницу и отца, который никогда не был мне отцом.

– Господи, Римма, – вздыхает папа, – ты же все равно приползешь обратно. Как обычно.

22

Пальцы Риммы шарят по моей груди, застегивая рубашку. Пуговицы выскальзывают из дрожащих пальцев. Я пытаюсь помочь, но рука – ватная, непослушная. Просто висит плетью.

– Все хорошо, Гошенька, – ее шепот шипит у самого уха, горячий и сладковатый от помады. – Тише, тише. Все сделаю сама. Теперь я с тобой.

Она тянет меня за руку, заставляя сесть. Кровать скрипит жалобно. Мир плывет перед глазами – белые стены, серая плитка, ее лицо, расплывшееся в торжествующей улыбке. В висках стучит – тук-тук-тук, будто маленький молоточек бьет изнутри. Голова тяжелая, как чугунный котелок.

– Видишь? – Она наклоняется, ее дыхание пахнет кофе и чем-то кислым. Глаза – блестящие, ненормально возбужденные. – Все предали. Зоя, дети... даже твои партнеры, наверное, уже шепчутся. Но я – нет. Я с тобой. Верная. Как должна была быть с самого начала. – Ее ладонь гладит мою щеку. Прикосновение вызывает мурашки отвращения. – Они накинулись, когда ты был слаб. Зоя – она же бессердечная эгоистка! Специально упекла тебя сюда, пока ее адвокаты грабят тебя! Но теперь... теперь у нас есть шанс. Ты понял? Наш шанс.

Боже, какая же она сумасшедшая. Но... кто еще остался? Один в этой палате, с трясущимися руками и туманом в голове? Зоя отобрала все.

Отчаяние – холодное и липкое – обволакивает горло. Я не могу остаться один. Не с этим страхом в груди, не с этой слабостью. Даже эта прилипала... лучше, чем пустота. Ложь срывается с губ сама, привычная, как дыхание:

– Рим... – Голос хриплый, слабый. Я делаю вид, что с трудом фокусируюсь на ее лице. – Только сейчас... в этой жути... я разглядел тебя. Настоящую. Ту, которая нужна... мужчине. Сильную. Верную.

Ее лицо расцветает. Буквально. Глаза становятся огромными, влажными. Губы дрожат. Она похожа на девочку, получившую самую дорогую куклу.

– Гоша! Милый! Я же знала! – Она бросается на меня. Ее руки обвивают шею, губы – липкие, жаркие – прилипают к моим. Я замираю. Вкус ее помады – приторно-сладкий, искусственный.

Язык скользит по моим губам, настойчивый, влажный. Отвращение подкатывает волной. Я сжимаю зубы, не открывая рта, терплю. Ее тело прижимается ко мне – мягкое, податливое, пахнущее немного потом и пудрой. Дышу ртом, стараясь не вдыхать этот запах. Лишь бы скорее кончилось. Лишь бы она отцепилась.

Она наконец отстраняется, запыхавшаяся, сияющая. Пальцы дрожа, когда она гладит мою щеку.

– Я буду для тебя идеальной женой, Гошенька. Лучшей! Наконец-то... наконец-то мои мечты сбываются. Мы будем счастливы. Я все устрою.

Идеальной женой? Ты? Своими истериками и завистью? Ха. Временное пристанище, Римма. Пока не встану на ноги. Пока не вырвусь из этой ямы.

Стараюсь дышать глубже, но воздух словно густеет. В груди давит. Перетерплю. Надо перетерпеть.

– Помоги... встать, – прошу я, делая вид, что опираюсь на нее. Мои ноги подкашиваются, когда она поднимает меня. Весь мир качнулся. Опираюсь на ее плечо, чувствуя костлявую ключицу под тонкой тканью блузки. Шаг. Еще шаг. Каждый – пытка. Ноги ватные, пол скользкий. Она ведет меня к двери, ковыляя рядом, вся напряженная, важная, как будто ведет спасенного героя.

Дверь открывается в шумный, яркий коридор. И сразу – он. Николай Евгеньевич. Стоит, словно ждал, заложив руки за спину. Белый халат безупречен. Взгляд – холодный, оценивающий, как сканер. Смотрит на меня, на Римму, цепляющуюся ко мне. На губах – едва уловимая кривая усмешка.

Римма тут же взрывается:

– Увожу его! Насилу дождалась! Из этой конуры, где одни мясники да дилетанты работают! Чуть не угробили человека!

Николай Евгеньевич даже не моргнул. Он просто проходит мимо нас, не спеша. Его плечо чуть косается моего. Запах – строгий одеколон, лекарственная стерильность. Сильный запах. Он бросает через плечо, голос ровный:

– Кстати, Римма Игнатовна. На вас тоже подан иск. За клевету. За оскорбления медперсонала. – Он останавливается, поворачивается. Улыбается. Широко. Бесстыже. – Готовьтесь. Репетируйте оправдания. Мне очень нужен ремонт в правом крыле. Ваши штрафы – отличный стартовый капитал. – Взгляд скользит ко мне. – Вам же, Георгий Валерьевич, желаю... скорейшего восстановления. Оно вам очень понадобится. Развод, знаете ли... нервная процедура.

Этот самодовольный ублюдок! Как он смеет?! С таким высокомерием смотреть?! Ярость – внезапная, белая, жгучая – подкатывает к горлу. Я слабо, но резко отталкиваю Римму, делаю шаг к нему. Голос хрипит, срывается:

– Ты чего так на меня смотришь, а? Проблем захотел? Я тебе покажу...

Николай Евгеньевич не отступает. Его улыбка становится только шире, опаснее. Глаза сужаются.

– Ой-ой. Не нервничайте, Георгий Валерьевич. Вам сейчас противопоказано. Иначе – не микро-, а самый настоящий инсульт получите. А вам надо быть на ногах. Судья не будет ждать, пока вы... восстановитесь. – Он делает паузу, наслаждаясь моментом.

В этот момент в его кармане резко вибрирует телефон. Мелодичный, деловой гудок. Он не сводит с меня глаз, достает аппарат, подносит к уху. Его взгляд – насмешливый, пронзительный.

– Да, Зоя? – говорит он громко, отчетливо. Намеренно. – Через час освобождаюсь. Жду. – Пауза. Он смотрит прямо в мои глаза, и в его взгляде – торжество, вызов. – Кстати, Георгия выписывают сегодня.

Зоя... и он? Уже?! Пока я тут... с этой... прилипчивой мымрой… Предательство. Новое. Острое.

Мир сужается до точки. Темнеет в глазах. Сердце колотится бешено, гулко в ушах. Начинаю трястись – мелко, беспомощно, как в лихорадке. Грудь сжимает тисками, воздуха не хватает.

– Гоша! Гоша, милый! Не слушай его! – Римма снова прилипает ко мне, обвивает руками, прижимает мою трясущуюся голову к своей костлявой груди. Ее шепот горячий, лихорадочный: – У тебя теперь есть я! Я! Зоя – прошлое! Она тебя предала! Мы будем счастливы! Я обещаю! Обещаю…

Ее слова тонут в гуле крови. Я закрываю глаза. Отвращение. Злоба. Бессилие. И ледяное понимание: эта сумасшедшая – мое единственное, жалкое пристанище. На сейчас. Перетерпеть. Надо перетерпеть. Пока не наберусь сил.

23

Холодный фужер минералки покрывается испариной у меня в пальцах. Запах свежесмолотого кофе и теплого круассана из кондитерской витрины смешивается с дорогим одеколоном отца – терпким.

Мы сидим в глубине зала кафе, за столиком у стены, заросшей декоративным мелким плющом. Отец методично листает меню, его пальцы с привычной властностью отстукивают по страницам.

А я нервничаю. Ждем.

– Он опаздывает? – Игнат не поднимает глаз от меню, голос ровный, но в нем – стальной крючок проверки.

– Нет, пап, – бормочу я, сглатывая комок в горле.

– А такое ощущение, что опаздывает.

И тут дверь распахивается. И входит он. Николай.

Он не просто входит – он заполняет пространство. Высокий, шире в плечах, чем я запомнила в больничном хаосе. Темно-серый костюм сидит безупречно, подчеркивая мощную линию спины, узкую талию. Белоснежная рубашка оттеняет легкую бледность кожи, резкие, словно высеченные резцом, черты лица.

Папа откладывает меню с мягким стуком. Его взгляд следит за каждым движением Николая: как он легко отклоняет предложение метрдотеля, как уверенным шагом идет между столиками, не задевая ни одного стула, как его взгляд на мгновение останавливается на отце, оценивающе, без подобострастия.

– Хм, – тихо выдыхает отец, не сводя с него глаз. – Пока все нравится. Николаша держится молодцом.

– Пап! – Шепот вырывается обжигающим. Щеки мгновенно вспыхивают. – Не называй его так!

Игнат поворачивает ко мне лицо. В его глазах – привычная, усталая снисходительность и... едва уловимая усмешка.

– Поздно, Зоинька. Я уже привык. Николаша он и есть Николаша. Для меня. Во такой я бессовестный старик.

Николай подходит к столику. Его тень падает на белую скатерть. Он протягивает руку папе. Твердое, уверенное рукопожатие. Не слишком длинное, не слишком короткое. Достойное.

– Николай Евгеньевич Волков, – представляется он, голос – тот самый, низкий баритон, способный заглушить любой хаос.

– Игнат Федорович, отец Зои, – отзывается отец, его пальцы на миг сжимаются чуть сильнее, проверяя хватку. Отпускает. – Не смущает присутствие престарелого отца? – Вопрос звучит легко, но стальной стержень в нем чувствуется.

Николай поворачивается, его взгляд мягко ложится на меня. В уголках глаз – те самые, резкие морщинки – теплеет.

– Ничуть, Игнат Федорович. Напротив, рад познакомиться. Был бы рад познакомиться и с матерью Зои.

Отец фыркает, но в звуке слышится скорее одобрение, чем насмешка.

– С матерью? Ха. Сначала я должен тебя одобрить, Николаша. Основательно. А потом... потом вас обязательно ждет общий семейный ужин.

Николай не моргнул. Не поправил насчет "Николаши". Только легкая, почти невидимая искорка промелькнула в его темных глазах. Он легко кивает.

– Ожидаемо.

Игнат пожимает ему руку еще раз, теперь уже явно одобрительно. Похлопывает по костяшкам.

– Ну, садись, садись, Николаша. Не стой столбом.

Я сижу, чувствуя, как жар от щек расползается по шее, до самого декольте. Молчу. Словно язык прилип к нёбу. Николай снимает пиджак, вешает его на спинку стула рядом со мной. Его рукав из тонкой шерсти на миг касается моего плеча. Искра. Садится. Поворачивается ко мне.

– Почему так смущена, Зоя? – Его голос тише, теплее, чем с отцом. Пальцы лежат на столешнице – длинные, сильные, с аккуратными ногтями. – Щеки как маков цвет.

– Ой, да присоединяюсь к вопросу! – Отец подливает масла в огонь, его глаза лукаво щурятся. – Что случилось, доченька?

Я отпиваю глоток ледяной минералки. Шипит на языке, обжигает горло.

– Чувствую себя... не взрослой теткой, – выдыхаю я, избегая их взглядов, смотря на узор на скатерти. – А... школьницей.

Отец протягивает руку через стол, его шершавая ладонь накрывает мою на мгновение.

– Для меня ты всегда будешь девочкой, Зоинька. Как и твоя сестра... – Он делает паузу, и в его голосе появляется знакомая, едкая горечь. —...хотя та, надо признать, очень противная девочка. Совсем голову потеряла.

Николай берет меню, но не открывает. Его взгляд скользит между нами, впитывая напряжение.

– Кстати, о вашей дочери, Игнат Федорович, – говорит он ровно. – Георгия сегодня выписали. Забрала Римма Игнатовна.

Игнат тяжело вздыхает.

– Ну что ж... – Он отодвигает стакан с водой. – Может, хоть теперь угомонится? Ведь получила же, чего так жаждала. Своего Гошеньку... в беде и без гроша. Теперь ее крест. Тащи на себе, Римма. – Он качает головой, потом резко поворачивается к Николаю. Его взгляд становится пристальным, испытующим. – А у тебя, Николаша, какие желания? Какие надежды на эту жизнь?

Николай откладывает меню. Складывает руки перед собой. Его поза прямая, уверенная, но без напряжения.

– Желания просты, Игнат Федорович. Быть счастливым. – Его взгляд, теплый и тяжелый, ложится на меня. Потом возвращается к отцу. – А надежды... Я доволен тем, что имею. Заведывать городской больницей – дело, которому я посвятил жизнь. Всегда хотел быть врачом, помогать. Возможно, вам это покажется... – он ищет слово, —...недостаточно амбициозным? Особенно на фоне вашей семьи. Бизнес, капиталы... Меня это никогда не прельщало.

Отец хмыкает. Неодобрительно? Нет, скорее с неожиданным интересом.

– Бизнесом пусть дочь моя занимается. И внуки. – Он кивает в мою сторону. – А ты... ты готовься, Николаша. К вечным жалобам. На артрит. – Он потирает колено. – На больную спину. – Корчится, изображая страдание. – На слабое сердце, бессонницу, шум в ушах... Гастрит… – Глаза папы сверкают азартом, он явно наслаждается моментом.

Николай Евгеньевич наклоняется вперед. Его темные глаза сужаются, в них вспыхивает тот самый, знакомый по больнице, острый огонек – смесь ума и вызова. Уголки губ приподнимаются в едва уловимой, но отчетливой ухмылке.

– Такими угрозами, Игнат Федорович, меня не напугать, – произносит он тихо. – Я врач. К жалобам привык. Даже к... творческим.

Отец тоже подается вперед через стол. Их лица теперь ближе. Два сильных, волевых мужчины, меряющиеся взглядами. В воздухе трещит напряжение, но в нем нет вражды. Есть азарт. Папа щурится.

– А чем тебя можно напугать, Николаша? А? – шепчет он с подковыркой.

Николай не отводит взгляда. Его палец бесшумно стучит по скатерти. Он медленно переводит взгляд на меня, потом снова на отца. Голос звучит ровно, но в нем – железная уверенность:

– Тем, что я не буду приглашен на тот самый семейный ужин. Вот это... да. Это было бы досадно.

Тишина. Игнат замирает. Потом раздается его громовой, раскатистый хохот. Он откидывается на спинку стула, хлопая себя по колену.

– Ах ты хитрая бестия! – Он снова протягивает руку через стол, хватает ладонь Николая и трясет ее с силой. – Приглашен! – рявкает он, и в его глазах – чистое, почти мальчишеское одобрение. – Обязательно приглашен! Готовься, доктор! Жена-то у меня тоже любит жаловаться.

Николай улыбается. Широко, открыто. Белые зубы сверкают. Он смотрит на меня, и в его взгляде – тепло, облегчение и обещание.

– Тогда меня, Игнат Федорович, – говорит он и его колено под столом касается моего, – теперь уж точно ничем не напугать.

Я сижу, чувствуя, как жар сменяется странным, сладким покалыванием где-то глубоко внутри. Отец смеется. Николай улыбается.