Текст книги "Нобелевский лауреат"

Автор книги: Елена Алексиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

– Ты, конечно, здорово придумала, но с этих пор забудь о Бегемоте.

– Почему? Что случилось?

– Вчера вечером его брат попытался бежать. Я подробностей не знаю, но мой человек в варненской тюрьме сказал, что его застрелили при попытке к бегству. Он мертв. И сделали это не охранники, а наши люди, которых вызвали на подмогу. Бежали брат Бегемота и еще двое, но с теми ничего не случилось. Несчастный случай, что поделаешь. Такие вещи бывают…

– Значит, пока я его катала туда-сюда по Софии… Черт бы всех побрал! Нашел время, когда побеги устраивать, кретин!

– Ты все-таки попробуй! Хотя не знаю, получится ли именно сегодня. Мой человек сказал, что Бегемоту как единственному родственнику уже сообщили. Сейчас он, наверное, в Варне на опознании.

– У нас есть и другие, – неуверенно вымолвила Ванда.

– Да, есть, – вздохнул Крыстанов. – Но это займет уйму времени, а вот его-то у нас и нет. Нужно отыскать другой способ.

– А шеф что говорит?

– Ничего, что он может сказать. На него давит министр, а на министра – сама знаешь кто.

Ванда не ответила. Она чувствовала себя опустошенной. Голова тоже была абсолютно пустой. Каждая новая попытка придумать что-то иное, что могло бы сдвинуть расследование с мертвой точки, ни к чему не приводила. Появилось ощущение, что она вертится по кругу, и ничего нельзя изменить. Пока Ванда размышляла, Крыстанов дозвонился до национального бюро Интерпола и попросил у них информацию о Роберте Ваве и его агентстве.

Спустя короткое время он поднялся с места, подошел к окну и открыл его.

– Давай закурим! – предложил он.

Ванда с радостью согласилась, так как с утра у нее не было возможности купить сигареты. Явор подтолкнул к ней вчерашнюю пачку неизвестной индонезийской марки.

– Неужто контрабандные? – съехидничала Ванда.

– В сущности, да, – небрежно ответил Крыстанов. – Мой друг, таможенник, меня снабжает. Как только конфискуют товар – посылает мне несколько блоков. Остальные, к сожалению, сжигают.

Ванда не поняла, шутит он или говорит серьезно. У Явора всегда трудно было понять, что он имеет в виду.

– Хорошо, договоримся так: с тебя незаконные сигареты, с меня – кофе. Идет?

Крыстанов меланхолично кивнул.

«Ему сейчас даже целое ведро кофе не поможет», – подумала Ванда, спускаясь по лестнице. Впрочем, то же можно было сказать и о ней.

Пока она опускала монетки в прорезь автомата, зазвонил телефон. Номер, который обозначился на дисплее, был ей незнаком, хотя первые четыре цифры подсказывали, что звонок может быть из министерства. Она нажала на кнопку.

– Инспектор Беловская? – спросил смутно знакомый женский голос.

– Да, это я.

– С вами хочет говорить господин министр.

«Час от часу не легче», – подумала Ванда, напрягшись. Впервые за столько лет министр лично позвонил ей, и это не обещало ничего хорошего.

– Беловская? – послышался в телефоне бодрый голос Гергинова, и Ванда напряглась еще больше.

– Слушаю вас, господин министр.

– Если я не ошибаюсь, не далее как вчера ты пообещала мне лично докладывать обо всех своих действиях.

– Конечно, господин министр, – пролепетала Ванда.

– Так что, я должен тебя разыскивать, что ли?

Вдруг в сознании Ванды возник забытый образ молодого Гергинова, который тогда был для нее просто Геро. Они сумели раздобыть путевки в Дом отдыха полицейского управления в Несебре. Она вспомнила, как Геро уселся за пианино в столовой и сыграл для нее «Экспромт» Шуберта. Потом Ванда еще долго не могла запомнить впервые услышанное слово. Тогда в первый и последний раз в ее жизни кто-то сыграл музыкальное произведение лично для нее.

Теперь этот «кто-то» стал министром, то есть, совсем другим человеком. Старый Геро куда-то исчез, а вместо него появился новый, который, кажется, всегда был для нее только господином министром.

Ванда вдруг ужасно разозлилась. Прямо даже затошнило. Будь она сейчас у него в кабинете, наверное, залепила бы ему пощечину.

– Вы распорядились докладывать вам, если будут какие-то результаты. В настоящий момент у меня их нет, – ответила она официальным тоном.

– Это как понимать?

– Буквально.

– Ты с ума сошла? – Гергинов никогда не кричал. Наоборот, когда он злился, голос его снижался почти до шепота и в нем начинали звучать угрожающие нотки.

– Я вас уверяю, что мы с Крыстановым делаем все, что от нас зависит…

– Я в этом не сомневаюсь, – прервал ее министр, уже более спокойно. – Но, очевидно, вам нужно приложить больше усилий.

– Если вы считаете, что мы не справляемся, поручите это дело кому-то другому.

– Я ничего не считаю, – ответил министр после небольшой паузы. – Просто мне нужны результаты, причем уже сейчас. Я понимаю, что иногда трудно сдвинуться с мертвой точки…

«Ничего ты не знаешь, – подумала Ванда. – Даже если когда-то и знал, то давным-давно забыл».

– … но ведь и меня дергают. Вот сегодня позвонили из Брюсселя: Гертельсман да Гертельсман… А что я могу им сказать? Потом позвонили из чилийского посольства… Ну, ладно, бог с ним, с чилийским посольством, Еврокомиссия намного важнее. А интервью? С тех пор, как я вошел в кабинет, уже три дал – Евроньюз, CNN и какому-то французскому каналу, уже не помню, какому точно. Что я могу им сказать? Что люди работают, но результата еще нет? Говорю им о политической воле правительства, о наших успехах в борьбе с организованной преступностью, а они меня прерывают, да все об этом проклятом Гертельсмане допытываются. Вот и ответь, что бы ты им сказала на моем месте?

– А я никогда не буду на вашем месте, – ответила Ванда и почувствовала, что даже Гергинов удивился ее дерзости.

– Чтобы до конца дня у меня на столе лежал доклад о проделанной работе, – сухо сказал он. – И не заставляй меня пожалеть, что я подписал приказ о твоем переназначении.

Ванда нажала на кнопку и сунула телефон в карман джинсов. Затем взяла стаканчики с кофе, уже успевшим остыть. Был только полдень, а она уже чувствовала себя полностью разбитой. Со всех сторон ей угрожали, размахивали пальцем, читали нотации, словно она была провинившимся ребенком. Ее поражала легкость, с которой люди меняли свое мнение: сегодня они утверждали одно, а назавтра следовал разворот на сто восемьдесят градусов. Ей давно пора к этому привыкнуть, но все никак не получалось. И не потому что она принимала все близко к сердцу. Просто в таких случаях Ванда полностью теряла ориентацию и начинала мучиться вопросом, она-то на чьей стороне должна находиться?

Ванда не сказала Крыстанову о звонке министра. Несмотря на начальственный тон Гергинова и высказанные им политические соображения, она все же никак не могла отделаться от мысли, что их служебные отношения – это что-то глубоко личное. Разумеется, он никогда ничего не позволял себе – не мог этого допустить, да и она, по правде сказать, ничего подобного не ожидала. Но если это так, то почему он захотел вернуться к прошлому именно сейчас? Это было для нее загадкой. Кроме того, и возвращаться-то некуда. Ведь абсолютно ничего не было. Единственным ее аргументом в пользу домыслов был тот факт, что министр решил поручить дело Гертельсмана именно ей – наказанной, неблагонадежной. Ведь он же мог отдать его кому-то другому. Мог вообще забыть о ней и оставить потихоньку деградировать в Детской комнате полиции. Судя по скрытой угрозе в его голосе, его эта мысль наверняка посещала. Ванду бесконечно раздражала примитивная смесь подчеркнутого внимания и плохо скрытой авторитарности, с помощью которых он пытался на нее влиять.

«Что-то я не помню, чтобы он был настолько глуп», – подумала она. Но если быть совсем уж честной, она вообще его не помнила. Если и вспоминала о Гергинове, а до вчерашнего дня не было причин его вспоминать, то перед глазами сразу возникал медийно-канцелярский образ раздобревшего, преждевременно состарившегося администратора, гордившегося своей политической «востребованностью», абсолютно уверенного в том, что без него все рухнет.

«Он очень скоро слетит», – подумала Ванда.

В последнее время о Гергинове носились разные слухи. Он стал допускать ошибки, которые потом исправлял грубо, с беспардонной самонадеянностью, так как ловкости ему всегда не хватало. Бывший учитель музыки попал на шаткие подмостки власти совсем случайно, как это часто бывает в жизни, и в размытом свете рампы позади него образовалась чудовищная, деформированная тень. А потом бесследно исчез, растворился, оставив тень распоряжаться его жизнью.

Когда Беловская вернулась в комнату, Явор уже докуривал вторую сигарету. Несмотря на открытое окно, в комнате пахло чем-то тяжелым и подозрительно сладковатым. Ванда тоже закурила, и уже с первой затяжкой ощутила во рту густой вкус экзотических трав, которые точно не были марихуаной, но и табаком их тоже нельзя было назвать.

– Просто не представляю, что еще можно в данный момент сделать, – нарушила молчание Ванда.

– Будем ждать.

– А если до конца дня не позвонят?

– Продолжать ждать.

Будь это кто-то другой, а не Явор, столь демонстративное спокойствие вывело бы ее из себя. Но Беловская уже давно поняла, что мозг ее коллеги никогда не переставал работать, даже когда находился на пределе истощения. Рано или поздно, он обязательно что-то придумает. Разумеется, она не рассчитывала только на него, но когда ей было особенно трудно, сама мысль о том, что всегда можно обратиться к нему за советом или разъяснением, придавала ей уверенности в том, что ее собственные рассуждения выведут ее из тупика.

Рано или поздно.

– Если бы мы точно знали, почему решили похитить именно Гертельсмана, мы могли бы значительно сузить круг подозреваемых, – нарушила молчание Ванда.

– Но почему… – откликнулся на ее слова Крыстанов так рассеянно, словно вообще не слышал ее. – Те два миллиона, которые они потребовали как выкуп, они могли бы содрать и с какого-нибудь здешнего бизнесмена… Зачем им нобелевский лауреат?

– Может быть, для того, чтоб поднять шум? – предположила Ванда.

– В таком случае, зачем им шум?

– А если допустить, что это чей-то заказ?

– Вполне возможно. Но чей?

Они рассуждали, как бы взаимно дополняя друг друга, как два противоречащих друг другу голоса в одной голове. Ведь, как известно, в споре рождается истина. Попытки выстроить более или менее сложный механизм преступного замысла зачастую ни к чему не приводили, но, несмотря ни на что, попробовать стоило. Иногда Ванде казалось, что от разгадки их отделяет всего один шаг, но чем больше они к ней приближались, тем больше истина отдалялась от них, превращаясь в некую фата-моргану на вечно недосягаемом горизонте. Со временем Ванда перестала говорить об истине и даже думать о ней. Она научилась опираться лишь на факты, и это не только значительно облегчало ей работу, но и спасало от той смертельной опасности, из-за которой ее упрятали за пределами Системы полгода назад.

Ее собственная Солнечная система, где ощущение того, что она вертится вокруг чего-то огромного и сияющего, была просто-напросто не слишком красивым заблуждением.

У Эдуардо Гертельсмана не было в Болгарии политических врагов, да их и не могло быть. Во-первых, потому, что сам он никогда не занимался политикой и никогда не придерживался того или иного политического кредо. А во-вторых, даже если допустить, что какой-то приверженец Пиночета захотел отомстить ему за книгу «Кровавый рассвет», то вероятность мести именно в Болгарии была просто смехотворной, потому что возможностей совершить это в другой стране у него было намного больше. Финансовый мотив преступления и Ванде, и Крыстанову казался в одинаковой степени правдоподобным и, вместе с тем, сомнительным. Гертельсман по определению не мог стать жертвой, за которую можно получить много денег. Но даже если бы сумма выкупа была меньше, он бы все равно был беспроигрышным, потому что жизнь нобелевского лауреата в массовом сознании стоила гораздо больше, чем жизнь обыкновенного гражданина. В таком случае заинтересованные лица более внимательно взвесили бы все риски, а потому и вероятность того, что все пройдет гладко, была высокой. Согласно третьему сценарию, Гертельсман был всего лишь орудием мести, предназначенной для кого-то другого. Этот сценарий больше всего беспокоил Ванду, поскольку, если кто-то пытался использовать такую фигуру, как Гертельсман для сведения счетов, то вряд ли он будет шутить и от него всего можно ожидать. Порассуждав на эту тему, Ванда и Явор сошлись в мнении, что самой подходящей мишенью для мести может быть болгарская издательница. Но, разумеется, причиной похищения могло быть и нечто такое, о чем они не могли и помыслить.

Они решили начать с самой простой, по их мнению, версии.

Крыстанов взялся подробно и максимально быстро разузнать все, что сможет, об издательстве и издательнице, а Ванда решила еще раз с ней встретиться. Кроме того, ее не покидало чувство, что они что-то упускают из виду, что-то незначительное, второстепенное. Совсем необязательно, чтобы это был какой-то след. Может быть, какой-то факт, предмет или даже ощущение чего-то, что могло бы помочь нащупать верное направление поисков. Единственное, в чем она была абсолютно уверена, так это в том, что если нечто подобное существует, оно все это время находилось у нее перед глазами.

Однако Ванда отлично знала и обратную сторону такого ощущения: обманчивая очевидность, желание найти ключ для несуществующей замочной скважины. Ей было знакомо искушение полицейской романтики, она даже побаивалась его, потому что ей уже доводилось попадать в его капкан. Именно поэтому Крыстанов очень не любил говорить об интуиции, а еще меньше – слушать о ней.

И тем не менее, при отсутствии более ясной альтернативы Ванда решила еще раз вернуться в гостиницу.

Договорившись о встрече с издательницей в полдень, она вновь поехала в отель. Еще в прошлый раз она успела заметить, что он впечатляет не столько высоким классом, сколько своей примитивной роскошью. Многочисленные указатели с названиями семинаров и конференций, которые проводились в настоящий момент, свидетельствовали о том, что он определенно не пустует. За столиком, где Ванда разговаривала с Настасьей Вокс, сейчас сидел какой-то молодой безупречно одетый азиат и листал «Файненшл Таймс».

Номер Гертельсмана, в котором полицейские ничего не обнаружили, все еще не был занят. Хотя его никому не сдавали до отъезда мисс Вокс, Ванда узнала на ресепшене, что там уже убрали, и номер готов принять следующего гостя. Несмотря на это, Ванда попросила разрешения еще раз его осмотреть.

Он был просторным и богато обставленным. Полупрозрачные занавески были задернуты, и в комнату проникал рассеянный свет. Сопровождавший ее служащий гостиницы замер у двери, как часовой. Она прошлась по комнате, заглянула за занавески, и ее неожиданно поразил вид из окна. Она прекрасно знала эту улицу, все здания, цветущие каштаны, под которыми не раз проходила, еще будучи школьницей. Ванда легко могла вызвать в памяти весь этот пейзаж, но то, что она сейчас наблюдала с седьмого этажа, было ей незнакомо.

«Как будто какой-то другой город, просто другая планета», – подумала она.

А может, это перспектива сыграла с ней шутку. Или какое-то специальное стекло, через которое свет преломлялся особым способом и наполнял комнату образами, предназначенными единственно для того, кто наблюдал мир именно из этого окна.

Ванда захотела открыть окно, но не смогла.

Служащий продолжал стоять у двери, наблюдая за ее действиями со скучающим видом человека, которому абсолютно безразлично, как проводить время. Даже при второй попытке открыть окно он не стал ей помогать, но и замечания тоже не сделал.

Ванда оставила окно в покое и пошла в ванную комнату. Она была стерильно чистая и пустая, чем-то напоминающая операционную в больнице, словно сюда никто никогда не заходил. Ванда по опыту знала, что присутствие человека всегда оставляет следы, независимо от того, насколько старательно их стараются убрать. И некоторые следы – явные, нужно только знать, где их искать. Но в номере Гертельсмана и вправду не было никаких следов, словно его нога никогда здесь не ступала. Она пожалела, что не сделала первоначального осмотра. И вдруг вспомнила про опись предметов, которую видела в папке с материалами по делу.

– А где чемодан господина Гертельсмана?

Служащий извинился и сказал, что не знает, но может спросить. Ванда кивнула, и он исчез за дверью.

Она опустилась в кресло и уставилась в черный экран стоявшего на тумбочке телевизора.

А что если Гертельсман вообще не является целью похищения? Похитители могли следить за комнатой, ожидая кого-то другого, а тут вдруг появился писатель… Идея показалась ей маловероятной, но ее хотя бы можно проверить.

Она закрыла глаза. Голова была абсолютно пустой. Тишина в комнате угнетала, и Ванде стало не по себе. Интересно, Гертельсман хорошо себя здесь чувствовал? Вряд ли. Иначе он не захотел бы покинуть комнату тогда ночью.

– Я проверил, – раздался голос служащего, и Ванда вздрогнула. – Еще вчера, сразу после досмотра, чемодан был передан даме, которая сопровождала господина Гертельсмана.

«Странно», – подумала Ванда.

Во-первых, никто из ее коллег, в том числе, и она сама, не счел необходимым конфисковать чемодан. Ведь речь шла о похищении, а не об убийстве. А во-вторых, сегодня утром она заметила, что багаж Настасьи Вокс состоял из сумки и маленького чемоданчика, и Ванда вообще ни на секунду не усомнилась в том, что там находится что-то еще, кроме личного багажа Настасьи. Они допустили большую ошибку, хотя Ванда не была уверена, что они могли бы что-то обнаружить в вещах Гертельсмана. Она попросила служащего провести ее в комнату Настасьи. Он, хоть и неохотно, но согласился.

В отличие от комнаты Гертельсмана, комната мисс Вокс еще не была убрана. При этом, если не считать разобранной постели, этот номер имел столь же нежилой вид, как и номер Гертельсмана. Ванда даже допустила, что это некая особенность гостиницы, а не ее постояльцев.

– Вы уверены, что в этой комнате не производили уборку? – спросила она на всякий случай.

– Полностью уверен, – утвердительно ответил служащий. – Номер зарезервирован с завтрашнего дня, поэтому горничные его еще не убирали.

Беловская обвела комнату взглядом, заглянула в ванную, проверила минибар, потом открыла гардероб.

Внутри стоял среднего размера чемодан на колесиках. Он был пуст. Ванда достала его и осмотрела. Конечно, можно отдать его в лабораторию, но по всему видно, что этот чемодан принадлежал Гертельсману. Очевидно, мисс Вокс переложила все его вещи в свою сумку, а его чемодан оставила здесь. Разумеется, это не было незаконным. Но почему такая таинственность?

Ванда взяла чемодан и написала записку, которую собиралась оставить на ресепшене на случай, если кто-то будет его искать. Потом отнесла его в багажник машины и, поскольку до встречи с издательницей оставалось еще полчаса, решила осмотреть парк позади отеля.

Несмотря на то, что после вчерашнего ледяного ветра похолодало, в парке было многолюдно. Вокруг каменных столиков, крышки которых были оформлены как шахматные доски, толпились зеваки. Струи фонтана весело взлетали ввысь, с силой обрушиваясь на обнаженную фигуру девушки в центре сооружения, которая невозмутимо подставляла холодной воде крепкую грудь.

Ванда повертелась возле шахматистов, порасспрашивала, не слыхал ли кто-нибудь что-то необычное в ту ночь, когда похитили Гертельсмана. Большинство из них узнали о случившемся из телевизионных новостей, но наперебой стремились поделиться с Вандой своими гипотезами. Ей даже пришлось довольно бесцеремонно оборвать некоторых, попросив точно отвечать на стандартные вопросы, хотя она отлично сознавала, что они все равно останутся без ответа. И все-таки надеялась что-то узнать, так как была уверена, что в теплую весеннюю ночь в парке кто-то мог что-нибудь видеть или слышать.

Обойдя фонтан, Ванда присела на скамейку. Она попыталась представить себе, что делал Гертельсман в ту ночь. Вот он открывает минибар, выбирает себе маленькую бутылочку виски, сует ее в карман и тихонько выходит из номера. Вряд ли у него была назначена с кем-то встреча, хотя теоретически такая возможность существовала. Наверное, ему просто хотелось немного побыть одному, посидеть в тишине и одиночестве. Ванда уже могла понять, почему он предпочел уединиться в парке вместо того, чтобы остаться в отеле. Швейцар видел, как Гертельсман завернул за угол гостиницы, и, поскольку парк был ближе всего, Ванда подумала, что нобелевский лауреат пришел именно сюда. В то время еще должны быть прохожие, хотя уже и не так много. Возможно, кто-то переходил улицу и с любопытством взглянул на немолодого мужчину, явно иностранца, который отважился выйти на прогулку по темному, несмотря на уличное освещение, ночному городу.

Наверное, он здесь сидел и о чем-то думал. Возможно, обдумывал план будущей книги или просто отдыхал после утомительного дня. Потом встал и куда-то направился, но далеко уйти не смог – за ним уже следили. Может быть, еще с того момента, когда он вышел из отеля. Знал ли он об этом? Почувствовал ли? Вероятно, бандиты были на машине, которую припарковали в какой-то боковой улочке, – разумеется, подальше от гостиницы и от парка. Значит, они чем-то привлекли его и заставили с ними пойти. Похитители не стали бы рисковать и тащить его силком, пусть даже и ночью. Мог ли Гертельсман закричать, и услышал ли его кто-нибудь?

Лицо Гертельсмана, черты которого Ванда уже успела подзабыть после того, как увидела его в новостях на экране телевизора, вновь четко всплыло в сознании. Сейчас она воспринимала его, скорее, как отпечаток на куске ткани. Черты лица были размыты, отчего выражение менялось в зависимости от того, под каким углом смотреть. Нет, он определенно не стал бы кричать при опасности. Из того немногого, что ей было о нем известно, Гертельсман относился скорее к тем, кто будет молчать до конца, – из ложной гордости или просто в силу безразличия к собственной судьбе.

«Есть и такие люди, – сказала себе Ванда. – Им плевать, что с ними может случиться. И это не потому, что они хладнокровны, просто им все надоело. И прежде всего, они сами».

После безуспешной попытки дочитать «Кровавый рассвет» до конца у Ванды сложилось мнение, что Гертельсман принадлежит к числу именно таких людей. Они не оставляют следов, потому что не хотят оставлять. Не пытаются понять смысл собственного существования, потому что уже давно его потеряли. Поэтому поиск таких личностей невероятно труден. А еще сложнее их найти.

Именно так и есть. Гертельсман просто не хочет, чтобы его нашли. Ведь не секрет, что иногда слава надоедает известным писателям, и они решают спрятаться. Но насколько же должна надоесть жизнь, что ты готов молчать в руках у похитителей, которые могут без колебания разорвать тебя на куски, кем бы ты ни был, а потом посылать их по почте близким, пока те не выполнят их требование. А может быть, он просто любит приключения, даже в этом возрасте, и воспринимает все случившееся как какой-то глупый роман, а похитителей считает очаровательными литературными героями, о которых он потом напишет?

Напишет?

В этот миг Ванда очень сомневалась, что Гертельсман еще когда-нибудь что-то напишет.

Только в одном она была уверена: Гертельсман жив. Но нити, которые могут отвести к нему, становятся все тоньше и тоньше. Более того, она их вообще уже не видела и не ощущала. Гертельсман потихоньку исчезал, растворялся, и Ванда ничего не могла сделать.

Она поднялась со скамейки и медленным шагом отправилась в офис издательницы. Уныние, которое охватывало ее в такие минуты, не только лишало способности соображать, но и сковывало все тело, не давая двигаться свободно. Отчаяние все больше овладевало ею, она чувствовала себя бесполезной. Вот уже второй день она пыталась что-то предпринять, но безрезультатно, стало только хуже, а время утекало сквозь пальцы.

«Может быть, я уже не гожусь для этой работы, – подумала она. – Скорее всего, шефы поступили правильно, когда перевели меня в Детскую педагогическую комнату. Но я из ложного честолюбия продолжаю сопротивляться и тем самым постепенно приду к самому большому провалу. Неужели это и вправду может случиться? Или, в конечном итоге, что-то произойдет и спасет меня?»

В голову закралась крамольная мысль: а действительно ли она так уж сильно хочет найти Эдуардо Гертельсмана? И Ванда не смогла ответить на этот вопрос. Ей хотелось быть перед собой честной, но она чувствовала себя растерянной. А когда она начинала себя жалеть, становилось еще хуже.

Неожиданно она почувствовала такой дикий голод, что у нее даже закружилась голова. Желудок свело от боли. Ванда вспомнила, что последние двое суток ничего не ела, если не считать вчерашнего импровизированного ужина. Она решила закурить, чтобы хоть немного заглушить чувство голода, но вспомнила, что еще не купила сигареты. Рядом с офисом издательницы находилась маленькая пекарня с магазином. Уже ни о чем не думая, Ванда буквально ворвалась в магазин, купила себе две баницы и стакан айрана и за пять минут с ними расправилась. Вытерев жирные руки салфеткой, она купила в соседнем магазинчике пачку сигарет и тут же закурила. Только после нескольких затяжек почувствовала, что приходит в себя. После такого молниеносного разрешения проблемы ее загрызла совесть, что она снова пошла по самому легкому и вредному пути. Так она никогда не похудеет и никогда не бросит курить. Но кроме того, ей было стыдно, что вместо того, чтобы день и ночь, забыв о себе, думать о Гертельсмане, она продолжала вести себя глупо, из-за чего от ее последних десяти левов осталось всего два лева тридцать восемь стотинок. К тому же она забыла одолжить денег у Крыстанова.

С этими мыслями Ванда вошла в подъезд, где находился офис издательницы, поднялась на третий этаж и позвонила в дверь. Дверь открыла сама издательница.

У нее был такой вид, словно она сбежала из реанимации. Желтый цвет лица и огромные круги под глазами наводили на мысль о неизлечимой болезни. Во время их вчерашней встречи женщина ужасно не понравилась Ванде, но теперь ей стало ее жалко. Издательница пригласила Ванду в свой кабинет и, не спрашивая, налила ей кофе.

– Какие новости? – вяло спросила она.

– К сожалению, никаких, – ответила Ванда, с удивлением отметив, что отвечает таким же вялым голосом. – Но мы работаем. Сам министр взял дело под свой личный контроль. Все ресурсы задействованы.

– Неужели, – усомнилась издательница и отпила из чашки.

– Честное слово.

– Да я вам верю, – сказала она Ванде. – Только вот нобелевского лауреата пока не нашли. Вы, скорее всего, читаете мало… Эта ваша профессия… Нет, я вас не упрекаю, ни в коем случае, но вы не имеете представления, о каком человеке идет речь, каком авторе… Если с ним что-то случится, мне нужно будет закрыть издательство и этим бизнесом больше никогда не заниматься. А лучше всего сделать себе харакири. В противном случае, я не знаю, как буду смотреть ему в глаза.

– Если с ним что-то случится, то это будет нечто такое, после чего вы никак не сможете смотреть ему в глаза, – оборвала ее Ванда, которой этот скулеж уже начинал надоедать.

– На что вы намекаете? Вы думаете, что может…

– Все может быть. Но мы постараемся этого не допустить.

Издательница быстро перекрестилась, потом вынула из выреза блузки золотой крестик на цепочке, приложилась к нему и засунула обратно.

Ванде показалось, что женщина готова в любой момент расплакаться, поэтому поторопилась вкратце описать те гипотезы, которые они обсуждали с Крыстановым, при этом стараясь, чтобы в голосе не звучали нотки безысходности, которую она испытала некоторое время назад. Ей было хорошо известно, что надежда и ее отсутствие – это две стороны одной медали, и человек в равной степени готов их принять. Но поскольку Ванда решила во что бы то ни стало порасспрашивать издательницу кое о чем – если вообще найдется, о чем спрашивать, – то ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы ее собеседница снова впала во вчерашнее состояние.

– Прошу вас рассказать мне об издательстве и о тех делах, которые могут иметь что-то общее с похищением Гертельсмана, – как можно мягче произнесла Ванда. – Меня интересуют возможные невыплаченные кредиты, нелояльная конкуренция, враги, в том числе, и лично ваши или вашей семьи, какие-то угрозы, попытки шантажа – вообще все то, что могло бы вызвать желание отомстить вам или навредить. У нас достаточно времени. Это на тот случай, если вы не сможете сразу что-то вспомнить. Также прошу вас ничего не пропускать, даже если что-то кажется вам несущественным, оно может оказаться судьбоносным. Когда я говорила вам об опасности для жизни Гертельсмана, я нисколько не преувеличивала.

Издательница вздохнула и налила себе еще кофе. Ванде очень хотелось тайком взглянуть на часы, но сейчас это не представлялось возможным. По сути, они не располагали временем, наоборот. Но Ванде не хотелось подстегивать собеседницу.

– Не знаю, имеет ли это значение, – вымолвила издательница после долгой паузы, – но в прошлом году я разошлась с мужем. Самая что ни на есть банальная история: нашел помоложе. Сказал, что во имя детей. «Каких детей, – удивилась я. – У нас взрослый сын. Скоро внуков нянчить будем». А он знай одно твердит: дети да дети. А потом я узнала, что моя соперница ждет ребенка. Родились у них близнецы, причем мальчики. Не знаю, как он сумел их сделать – у него были проблемы с предстательной железой, даже в больнице лежал… Сейчас я иногда встречаю его на улице с коляской. По-моему, та его обманула, но он даже слышать не хотел. Мужчины вообще такие. Неблагодарные. И очень легко врут. При встрече со мной муж отворачивается в сторону, словно меня не видит. Даже не здоровается. И это после двадцати семи лет брака. Двадцать семь лет, представляете! А теперь чужих детей растит. А как состарился, как состарился…

Издательница вновь замолчала.

– Я имела в виду, – начала было Ванда.

– Нет, я не думаю, что это может быть он, – вновь заговорила издательница, словно не слыша ее. – По правде говоря, я вообще склонна видеть во всем этом какой-то рок. Сначала мой муж, теперь Гертельсман. От стольких неудач я стала верующей. Вот, крестик себе купила, освященный на горе Афон. Со вчерашнего дня три раза заходила в церковь поставить свечку, чтобы все обошлось. Как вы считаете, может ли существовать связь между этими двумя событиями? Мой бывший муж – человек нерешительный, безвольный, но та профурсетка могла его заставить или шантажировать. Например, что бросит его, если он этого не сделает… И все с единственной целью: опорочить меня, провалить мой бизнес, от которого и так толку мало… Кризис все съел… Вчера, например, сын мне говорит: «Мама, ты не права. Отец, может быть, и жалкий, никчемный подкаблучник, но не подлец». Я ничего не ответила, все-таки отец, но он мне будет рассказывать, кто подлец, а кто нет! Двадцать семь лет! А все та виновата! Это она его захомутала, а он и спятил. Мужчины после пятидесяти вообще меняются. Знаете, седина в бороду, бес в ребро. А он очень хорошо знал, какое значение имеет для меня Гертельсман. Так что, я бы не удивилась. Ничуточку даже.