Текст книги "Нобелевский лауреат"

Автор книги: Елена Алексиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

«Все вредно для сердца, – подумалось Ванде. – Особенно для моего».

Она отхлебнула из стаканчика. Не так уж плохо. Только, неизвестно почему, кофе был холодный.

Потом она вернулась в комнату и до обеда читала материалы из папки.

Где-то в полвторого позвонил телефон, и Ванда с удивлением увидела, что звонит шеф. В последние полгода она его ни разу не слышала. Нельзя сказать, что обрадовалась его звонку, – ведь это он подписал приказ о ее переводе. И все-таки, за ту секунду, которая ей понадобилась, чтобы нажать на нужную кнопку, Ванда почувствовала, как кровь прилила к щекам, словно она была в зале для фитнеса, а не на рабочем месте. По всему видно, возвращалась та, прежняя жизнь. Она глубоко вдохнула. Вот сейчас, сейчас… Звонок окажется сильным ударом, и она должна будет удар держать… Сколько она ждала этого звонка. Сколько ждала…

– Слушаю.

– Беловская, привет. Ты новости смотрела?

– Нет, зачем?.. Какие новости?

– Те, которые только что закончились.

– Нет, – Ванда почти обиделась. – Я ведь на работе.

– Тогда зайди на сайт телевидения и посмотри. Обрати внимание на чрезвычайный репортаж. А потом перезвони мне.

Ванда сразу отыскала клип с репортажем. Его поместили отдельно от другого материала. На всякий случай, она посмотрела всю новостную передачу. Клип был короткий – всего семнадцать секунд, да и качество оставляло желать лучшего. Несмотря на это, было видно, что какой-то мужчина стоит на коленях со связанными за спиной руками, а на голове у него черный капюшон. Где-то на десятой секунде чья-то нога толкает мужчину, он падает плашмя, перекатывается на бок и застывает. На этом клип заканчивался. Ванда посмотрела его несколько раз, причем, останавливая в разных местах. Даже увеличивала изображение, но это ничего не дало. Было слышно, что мужчина с капюшоном на голове что-то говорит, но ничего нельзя было понять. Это было до того, как его ударили. Потом, когда он уже упал, Ванде показалось, что она слышит какой-то тихий, жалобный скулеж из-под капюшона. Однако качество звука и картинки оставляло желать лучшего, и потому Ванда решила непременно отправить клип в лабораторию на экспертизу.

На фоне клипа звучал голос ведущей, которая читала послание от похитителей. В нем говорилось, что клип аутентичный, а мужчина, показанный в нем, – писатель Эдуардо Гертельсман, которого похитили накануне вечером и удерживают неизвестно где. Похитители хотят за него выкуп в два миллиона евро и дают семьдесят два часа. Затем шли обычные в таком случае предупреждения в адрес полиции, чтобы она не вздумала что-то предпринять, потому что в таком случае заложник будет убит.

«Что за чушь?» – подумала Ванда.

Ей казалось, что она смотрит плохой любительский фильм, режиссер которого сам насмотрелся плохих любительских фильмов.

Телефон снова зазвонил.

– Ты там что, уснула?

Голос шефа звучал нервно, хотя нельзя было утверждать, что он злится. Ванда почти обрадовалась, так как уже давно привыкла улавливать отрывистую металлическую вибрацию, появлявшуюся, когда дела действительно были серьезными.

– Но ведь нужно же все посмотреть.

– И что ты об этом думаешь?

– Еще не знаю. Все это кажется каким-то тупым розыгрышем.

– Да, так всегда и выглядит. Но этот писатель и вправду исчез. Рано утром позвонили из гостиницы. Сейчас туда послали группу и допросили его литературного агента и персонал.

– И?

– Почти ничего. Впрочем, ты сама в этом убедишься. Нам официально поручено заняться этим делом. Так что принимай.

– Но я…

– Пусть Крыстанов отложит то, чем он занимается, и помогает тебе. У него дела терпят. Приступайте сразу, ни к чему нам международный скандал. Если мы его не вытянем, головы полетят.

– Спасибо.

Ванда не поняла, как у нее вырвалось это слово. И почему «спасибо», а не «слушаюсь» или просто «поняла, шеф». Да к тому же, прежде чем она успела что-то сказать, на том конце уже положили трубку. Она снова пересмотрела клип с заложником, потом позвонила Крыстанову и передала ему распоряжение начальника, объяснив ситуацию. Через пять минут Явор уже был в комнате.

Пока Крыстанов обрывал все телефоны, пытаясь заполучить оригинал записи, чтобы отослать его на экспертизу, Ванда продолжала методично изучать клип. Она останавливала его в разных местах, возвращала и вновь запускала, бессмысленно вглядываясь в сцену, которая разворачивалась у нее перед глазами. Если абстрактно подходить к тому, что происходило на экране, то никакой драмы не было. В кадре находился один человек, потом другой толкал его сзади ногой и первый заваливался набок, а потом куда-то катился. Настолько просто, что даже не было смешно. Она машинально делала какие-то пометки, безуспешно пытаясь сосредоточиться.

– А если все это монтаж?

– Мы будем знать об этом уже завтра, – успокоил ее Явор, опуская трубку на рычаг после очередного разговора. – Но мне не кажется, что это смонтировано. Скорее, снимали на мобильный телефон.

Ванда пожала плечами.

А может быть, кто-то пытается играть в игру для взрослых?

Она уже имела дело с подобными случаями. Ванда не любила о них вспоминать, потому что всегда были пострадавшие.

– Ты его читал? – внезапно спросила она.

– Кого? – не понял Явор.

– Этого Гертельсмана. Все-таки нобелевский лауреат.

– Я даже никогда о нем не слышал. А ты?

– Вчера вечером мельком видела его по телевизору.

А мысленно добавила: «Я видела его лицо». Лицо, которое отсутствовало в записи, и она никак не могла представить его под капюшоном. Высокий с залысинами лоб. Словно этому человеку все было известно. Словно он знал, что с ним случится.

– А откуда такая уверенность, что на записи именно он?

– Ниоткуда, – ответил Явор. – Мы не можем быть в этом уверены. Только в лаборатории могут с точностью определить. Но не раньше, чем завтра. До тех пор будем придерживаться версии, что речь идет именно об этом человеке.

Ванда ничего не сказала. Что-то ее смущало, хотя они и были в самом начале расследования. Вчера ей показалось, что она сумела заглянуть Гертельсману в глаза. А может, и еще глубже. При этом телевизор нисколько не мешал это сделать. Словно они были наедине. И даже не будучи уверенной в том, что, конкретно, она увидела, Ванда могла поклясться, что человек с такими глазами не мог бы скулить под капюшоном, даже когда его бьют ногой. А с другой стороны, она не стала бы с уверенностью утверждать, что человек из записи вообще что-то произносит, не говоря уже о стонах. Это тоже должны установить в лаборатории. А до тех пор им придется работать вслепую.

Когда шеф позвонил в третий раз, материалы из районного управления уже прибыли, и Ванда рассматривала их в надежде обнаружить нечто более определенное, за что можно было бы зацепиться. Однако что-то ускользало от нее, хотя и появилось ощущение, что допрос проводился формально и очень поверхностно. Разумеется, она встретится с кем нужно, но пока не было никакого конкретного плана. Еще сегодня Ванда обязательно должна увидеться с литературным агентом Гертельсмана, а также подробно осмотреть его комнату. Больше ничего не приходило в голову. Крыстанов просматривал запись. Ему удалось установить, что диск был оставлен рано утром на проходной в здании телевидения. Оставила какая-то бедно одетая пожилая женщина с сильным диалектом. Дежурный взял диск, но ничего не понял из того, что пыталась сказать ему женщина. Явно, она сильно волновалась и не смогла ему внятно объяснить. Единственное, что он из ее слов понял, это то, что диск содержит какую-то важную информацию, которую его «начальники», как сказала женщина, должны показать по телевизору, иначе случится нечто ужасное. Дежурный передал диск в канцелярию, оттуда он попал в службу новостей. И спустя несколько часов запись показали в дневном выпуске. Кроме видеоматериала, на диске был и текстовый файл, который и прочитала ведущая. Крыстанов тут же поехал на телевидение, чтобы обо всем разузнать на месте, забрать диск, а также, если удастся, побольше узнать о пожилой посетительнице.

На этот раз шеф был немногословен:

– Я вернулся. Жду тебя в кабинете.

Ванда очень не любила его кабинет. И не только потому, что здесь ей довелось пережить недавнее профессиональное унижение, она и до этого чувствовала себя там неуютно. В кабинете стоял продавленный диван, покрытый выцветшим чехлом когда-то желтого цвета. Тут же расположились и более новые кожаные кресла с красной обивкой. Между креслами и диваном был втиснут низенький столик с ободранной полировкой. В таком же состоянии пребывал и письменный стол шефа. Единственным контрастом этой убогости выглядел довольно большой монитор, который вместе с компьютером был подарен американским Федеральным бюро расследований. Стены украшали разного рода грамоты и сертификаты, полученные после стажировок и курсов, а также несколько благодарственных писем за проведенные совместные международные операции. Висели и фотографии шефа в компании с американским послом и болгарским премьер-министром. Ванда отлично знала, что есть и другие фотографии с прежними премьер-министрами и даже президентами, но их шеф предусмотрительно убрал в стол и запер на ключ. Все-таки хорошо, что он не стал их выбрасывать. Иногда даже шутил, что, может быть, когда-нибудь придется их снова достать, а в ящик убрать нынешние фотографии, висящие на стенах.

«Смена караула», – подумала тогда Ванда.

Мысль о том, что шефу тоже приходится кланяться и козырять своему начальству, ее не радовала. Она считала, что иерархия означает прежде всего жесткое соблюдение дисциплины, и когда одному плохо, плохо должно быть всем. Именно на этом принципе держалась Система, и Ванда ничего не имела против.

Однако в кабинете шефа она чувствовала себя, как на приеме у гинеколога. Оба знали, что встреча – необходимое зло, но для одного из них это зло было более необходимо, чем для другого. И всегда присутствовал элемент унижения, который считался полезным.

Каждый должен знать свое место.

«Унижение. Уважение. Какая разница», – подумалось Ванде.

Просто после этого человек обязательно должен вымыть руки.

Она присела на краешек стула по другую сторону стола, на который шеф молча указал рукой. Возможно, он понял, что Беловская ненавидит желтый диван. К тому же, тот предназначался исключительно для гостей. Даже он сам никогда не позволял себе на него садиться.

– Как дела?

– Изучаю показания, полученные утром. Пока ничего особенного. Крыстанов поехал на телевидение.

– Что думаешь делать?

– Поеду в гостиницу, встречусь с литературным агентом. Нужно покопаться в интернете, почитать об этом нобелевском лауреате, о котором никто ничего не знает. Надеюсь, до завтрашнего утра у меня уже будет какой-то план.

– Поздно. Очень поздно. Стопоришь дело, Беловская. Кажется, ты совсем потеряла форму.

Ванда замолчала, сжав губы. Вот опять. Каждый раз она говорит себе, что должна быть готова к этому, и каждый раз не может.

– Как только у меня что-то появится…

– Не знаю, что у тебя появится, – шеф нервно стукнул костяшками пальцев по столу, – но я знаю, чего у тебя нет. Времени у тебя нет, Беловская. Времени. Я уже распорядился осмотреть все места, где его могут держать, но это означает искать иголку в стоге сена. Если бы у нас был хоть какой-то намек, кто это может быть…

Ванда продолжала молчать. Она сознавала, что ведет себя, как обиженный ребенок, но ей и вправду нечего было сказать.

– Тебя вызывает министр. Сегодня в 18.30.

– Зачем?

– Откуда я знаю. Но советую до встречи с ним уже иметь хоть что-нибудь, в противном случае разговор может быть очень неприятным.

– Но если вы считаете, что я не справлюсь с таким трудным делом, зачем вы мне его поручили? – не сдержалась Ванда, сама удивившись своей дерзости. – Надо было дать его Крыстанову.

– А я и поручил Крыстанову помогать тебе, – спокойно ответил шеф. – К тому же не я решил дать тебе это дело. Министр распорядился. Теперь ты довольна?

Признание шефа не принесло ей удовлетворения. Идя по коридору в свою комнату, Ванда терялась в догадках. Интересно, что министру от нее нужно. Правда, много лет назад они ненадолго стали коллегами, но с тех пор бывший учитель музыки Гергинов сделал головокружительную политическую карьеру, можно сказать, взобрался на самую верхушку айсберга, а Ванда как была, так и осталась всего лишь маленькой молекулой. Она, как и другие коллеги, гораздо чаще видела его на фотографиях и по телевизору, чем вживую. Они слушали его высказывания, а потом, со смехом разбирали их по косточкам. Утешало лишь одно: в отличие от настоящего арктического айсберга, Система обычно начинала разрушаться с вершины. И все-таки, в воспоминаниях Ванды министр продолжал оставаться хорошим парнем. У него был прекрасный голос, а в жизни он был скорее стеснительным человеком. Например, она легко могла себе представить, как его не слушаются ученики. Но потом перестала им интересоваться. А ведь когда-то специально для нее он даже играл на рояле…

Никакого объяснения тому, что это дело совершенно неожиданно поручили именно ей, не было. Ведь ее спокойно могли еще некоторое время подержать где-то на отдалении – она предполагала, что именно так и случится. Но вместо этого уже в первый рабочий день ей предоставили возможность броситься с головой в омут. Хотя это ей льстило, все же Ванду переполняли сомнения. Вряд ли кто-то испытывал угрызения совести по поводу того, что с ней поступили несправедливо, и решил искупить свою вину. Во всяком случае, это не был ее шеф. А вот почему сам министр вдруг вспомнил о ней, еще предстояло узнать.

Шеф был прав только в одном: у них вообще не было времени на раздумья. Ванда вдруг ощутила голод и вспомнила, что с утра ничего не ела, но зато выкурила дюжину сигарет. Разумеется, возможность умереть, прежде чем ей удастся скинуть лишние килограммы, существовала всегда, но не это волновало ее в данный момент. Она закурила тринадцатую сигарету и открыла окно. Потом быстро набросала на листке список того, что нужно сделать в первую очередь. Таких действий оказалось не много. Вообще-то это мало походило на план, но другого не было. Она отлично сознавала, что к расследованию необходимо подключить и других людей, однако нужный момент еще не наступил. Может быть, завтра утром. Очень многое зависело от того, что удастся узнать Явору. Она чувствовала себя так, как если бы вдруг оказалась на опушке густого леса, в который ей предстояло войти: очень трудно решиться, да к тому же вокруг деревьев лежат густые синие тени, которые таят в себе опасность.

Ванда вбила в «Гугле» фамилию Гертельсман, и поисковик тут же выдал около четырех миллионов результатов. Она открыла несколько первых и распечатала самую подробную биографию писателя и его библиографию. Потом сунула пачку листов вместе с наспех набросанным планом в сумку, встала и закрыла окно.

Ветер на улице продолжал бесчинствовать. Полуголые, с едва проклюнувшейся зеленью, деревья гнулись до земли под бесстрастным холодным небом, как бы ища у нее защиты. Ванда позвонила в гостиницу, где остановился Гертельсман. По счастливой случайности, она застала мисс Вокс в номере. Несмотря на скудный запас английских слов, которым владела Ванда, ей удалось договориться с литературным агентом о том, чтобы она не покидала гостиницу в ближайшие полчаса, так как Ванда намеревается ее посетить. Мисс Вокс согласилась. Голос в трубке звучал как-то хрипло и глухо, из чего Ванда сделала вывод, что мисс Вокс плакала.

Оказалось, что все служебные машины как всегда заняты. Ванде не хотелось идти на поклон к шефу и она решила действовать, как в старые добрые времена, когда бензин был дешевым, а она еще жила с матерью. К тому же ей хотелось хоть немного гарантировать себе независимость. Потому она решила уже завтра утром подъехать на своем «опеле» к первой же заправке, молясь о том, чтобы странное постукивание, которое она слышала, переключая скорости, само собой исчезло. Но это будет завтра, а сейчас, если Ванда не хочет опоздать на встречу, придется остановить первое попавшееся такси.

В такси было очень душно, к тому же от шофера, одетого, как она успела заметить, в кожаную куртку, толстый свитер домашней вязки и шерстяную рубашку, сильно несло потом. Ванда уселась рядом, не сообразив, что она могла бы расположиться на заднем сиденье. Мученически сморщив нос, стараясь почти не дышать, она достала из сумки распечатанные странички и принялась читать.

«Разве это возможно, чтобы человек всю жизнь только и делал, что безмятежно писал книжки, а под конец его взяли в заложники?» – вдруг подумалось ей.

Хотя, как подчеркивалось в биографии, его произведения не были такими уж невинными. Он родился в Чили, а покинул эту страну, когда ему исполнилось двадцать восемь лет. Спустя годы не раз приезжал на родину, каждый раз испытывая в душе легкое отчуждение, – подобно тому, с которым человек ходит на кладбище. А там и вправду остались только могилы. Вскоре после переворота 1973 года его отца и старшего брата арестовали, потом длительное время подвергали пыткам вместе с тысячами других людей на стадионе «Насиональ де Чили» в Сантьяго, который впоследствии назовут в память о замученном певце Викторе Харе. Отец Гертельсмана работал осветителем в том же театре, где Хара ставил спектакли. Брат Эдуардо незадолго до этого закончил институт и работал в отделе кадров одного государственного предприятия. Никто в семье не был связан с политикой. При Альенде семья жила неплохо, точно так же они могли бы жить и при каком-нибудь ином правителе. Гертельсман не любил об этом говорить. Когда он соглашался дать интервью, его литературный агент категорически предупреждала, чтобы ему не задавали вопросов, связанных с его прежней жизнью. Никто не знал, как ему удалось остаться в живых, а сам Гертельсман об этом упорно молчал. Ходили даже слухи, что он был тайным осведомителем хунты и предал своих отца и брата. Утверждали, что после того, как мать ходила на стадион, чтобы опознать и забрать трупы, Эдуардо целых восемь месяцев прятался в полуразрушенном подвале на окраине Сантьяго. Было также известно, что именно в это время он написал «Кровавый рассвет». Разумеется, он никогда не пытался издать свою книгу в Чили. А когда в 1975 году ему, наконец, удалось вырваться из страны, к тому времени его мать уже арестовали, и Эдуардо считал, что ее нет в живых. Под могильной плитой с именами отца и брата, которую спустя много лет он установил во время одного из своих приездов, на самом деле, никого не было. Только земля, черви, да корни нежной зеленой травы, которая на чилийских кладбищах была более зеленая и густая, чем где бы то ни было в мире. По крайней мере, именно так написал Гертельсман в своем романе «Кровавый рассвет».

В биографии писателя, которую Ванда прочитала в вонючем такси, все эти факты преподносились сухо и осторожно, будучи пропущенными через густое сито тщательного отбора. Гораздо больше внимания автор биографии – а Ванда не допускала, что это сам Гертельсман, – обращал на жизнь и творчество писателя в Европе. Несколько браков и внушительный список произведений, названия которых вылетели из головы, как только Ванда их прочитала. Иными словами, ничего особенного – книги, награды и присутствие каких-то не совсем понятных персонажей.

Как в некоторых семьях все умирают от рака или от сердечных болезней, так все Гертельсманы погибали в результате насилия.

Ванда тут же постаралась прогнать эту мысль из головы. Она этого не допустит. И не потому, что этот нобелевский лауреат, словно бы по ошибке приехавший в Болгарию, был ей чем-то дорог. Просто, это ее работа, неважно, что Ванда не смогла бы ответить на вопрос, любит она ее, или нет. Но инспектор Беловская была абсолютно уверена, что она может выполнять только эту работу.

«Я – простой человек, – подумала Ванда, запихивая биографию Гертельсмана обратно в сумку. – А у обычных людей нет призвания. У них есть профессия, которая их кормит. Именно это я и делаю».

Такси обошлось ей в десять левов. Прибрав в кошелек сдачу, Ванда задумалась о том, где ей найти еще денег, чтобы заправить машину завтра утром.

Зарплата будет только через четыре-пять дней. Конечно, всегда можно перехватить у Явора, но его она увидит только послезавтра.

«Возьму у министра, – вдруг решила Ванда и это ее ужасно развеселило. – Выпрошу у него левов пятьдесят в память о старом добром времени. Ведь это он устанавливает зарплаты, потом и вычтет этот аванс».

Литературный агент уже ожидала ее в фойе гостиницы. Она была молода и очень элегантна. Знакомясь с ней, Ванда отметила, что у нее тонкая, худая рука, и не рискнула сильно пожать ее. Настасья Вокс заговорила слегка хриплым голосом, который Ванда помнила по телефонному разговору.

«Есть такие люди, – отметила Ванда, – мимо которых все беды проходят, не задевая их. Проходят мимо, прозрачные и холодные, как вода».

4

Инспектор Ванда Беловская ошиблась: мисс Вокс не плакала. Она вообще не относилась к тем женщинам, которые плачут по любому поводу, потому что в таком случае ей пришлось бы реветь каждый божий день. Кроме Гертельсмана, она опекала еще двух-трех писателей аналогичного калибра. И хотя у нее, конечно же, были собственные симпатии, в силу своего служебного положения мисс Вокс была обязана всех их искренне боготворить, потому что в противном случае даже малейшее сомнение в ее абсолютной лояльности могло роковым образом сказаться на способности литературных наседок нести золотые яйца.

Мисс Вокс, хоть и была молода, тем не менее, отдавала себе ясный отчет, что и ее агентство, и она сама, как и все другие, ей подобные, кормятся плодами их труда, а не собственных усилий. Порой эти плоды оказывались кислыми, незрелыми, червивыми и даже гнилыми. Иногда они не нравились читателям и критике, несмотря на то, что казались полностью созревшими, и тогда их распихивали по самым темным углам домашних библиотек или, что еще хуже, вообще не обращали на них внимание в книжных магазинах. В таких случаях мисс Вокс и агентство, в котором она работала, несли убытки, причем не только финансовые.

«Что поделаешь, – рассуждала в подобных случаях мисс Вокс. – Ведь это творческие люди, всякое бывает…» И тогда ей казалось, что она не задержится в этом бизнесе более пяти лет. Потом ей хотелось вообще не работать с людьми ни при каких обстоятельствах. Например, она могла бы открыть магазин антикварной мебели. Или торговать недвижимостью…

Приняв какое-то решение, мисс Вокс успокаивалась и вообще переставала думать. Она твердо верила, что продолжительные размышления до сих пор никому еще не помогли. И в качестве примера всегда приводила себя и доверенных ей известных писателей.

Настасья Вокс всегда первой ощущала тот миг, когда писатель начинал гаснуть. Книги умирающего или уже мертвого писателя все еще продолжали жить, но это были книги-призраки, отчаянно цепляющиеся за те произведения, которые писатель создал раньше. Технически они бывали порой даже более совершенными, чем их предшественники. Ибо там, где в молодые годы писатель с легкостью парил на волнах собственного вдохновения, впоследствии могла образоваться кажущаяся легкость, граничащая со скукой. Такие книги нельзя было назвать плохими. У них была своя аудитория, свои читатели, которым они нравились. Были и критики, которые их наперебой хвалили, используя при этом слова, редко бывавшие в употреблении. Поэтому казалось, что они забрасывают писателя камнями. В архиве агентства было много подобных рецензий, и постоянно прибывали все новые и новые. Обычно все они были написаны подлинными литературными аристократами, носившими свои титулы как лавровый венок. Рецензии других, более неприметных критиков, были попроще, но и гораздо более пресными, потому что у них не все можно было понять, да к тому же критикам далеко не всегда было что сказать.

О, с каким жадным упоением люди иногда читали произведения своих любимых знаменитостей! С такой же неутолимой страстью набрасывалась на них, еще на стадии рукописи, и Настасья Вокс, пристально всматриваясь в строчки через почти невидимые стекла очков, словно просвечивая их лазером, пытаясь обнаружить где-то там, между строчек, ответ на вопрос, как эта книга-призрак может выглядеть все еще живой, и где же, по сути, обман.

Ей понадобилось несколько лет, чтобы понять, что нет никакого обмана, нет даже мелкой оптической иллюзии. Книги-призраки были такими же настоящими, как и их живые собратья. Только вместо того, чтобы рассказывать истории, ради которых они создавались, они просто описывали историю собственного тлена.

Книги, жившие вместе со своим автором, как бы рождались заново, чтобы умереть вместе с ним.

Неужто они не видят, что происходит, неужто не чувствуют, что их талант гаснет, исчезает и остается только фантомная боль. Она так и не могла найти ответ на этот вопрос, но подозревала, что писателям он известен, и они всё видят, чувствуют и понимают.

По крайней мере, надеялась, что это так.

Агентство подобные рукописи никогда не возвращало. Как не возвращало и откровенную галиматью, созданную компьютером писателя, пережившего свой творческий конец, или, как выражаются любители клише, вышедшую из-под пера состарившегося гения. Наоборот, эти творения встречали с распростертыми объятиями, торопясь тут же всучить их самым известным издательствам, словно хотели побыстрее от них избавиться.

Порой на литературном вечере какому-то слишком эмоциональному ведущему случалось назвать умирающего великого писателя «живым классиком». Так же их называли между собой и в агентстве.

«Куда ты повезешь своего живого классика?» – спрашивали они друг друга.

«Потащу его на Франкфуртскую книжную ярмарку. А ты?»

«А мой будет читать лекции в Штатах…»

К величайшему удивлению мисс Вокс, писателям нравилась такая жизнь. Слишком дорогую цену им пришлось за нее заплатить. Всю свою жизнь они склонялись над пишущими машинками и компьютерами, тайно охотились за историями людей, которые не сделали им ничего плохого, мстительно использовали их в своем творчестве, настойчиво вдалбливая прописные, никому не нужные истины, не гнушались злоупотреблять действительностью, даже не будучи с ней знакомыми, – и так до конца своих дней. А потом спохватывались, что их начинают забывать, и принимались плакаться и скулить, что мир-де отвернулся от них, оставив доживать свой век в одиночестве, и это одиночество убьет их и никто не вспомнит, что они трудятся, не покладая рук, склоняясь над чистым листом. И никто из них не хотел сознаться, что уже никак не получается хоть чем-то этот лист заполнить.

Нельзя сказать, что Настасья Вокс ненавидела писателей. Скорее наоборот – она их нежно любила. Причем не так, как любят своих детей – всепрощающе-снисходительно. Нет, по-настоящему, самоотверженно и искренне, что порой граничило с неприличием.

Любила она и Гертельсмана.

Даже больше остальных. Она не считала его умирающим. Возможно, в душе еще теплилась надежда на этот высокий, казавшийся неприступным лоб под все еще густой, некогда буйной – как свидетельствовали старые фотографии – шевелюрой, которую сейчас можно было назвать благородной. Такой благородной выглядит поздняя осень, прежде чем долгая снежная зима задушит ее в своих объятиях.

Гертельсман был талантлив. Он не стыдился своего таланта и умел с достоинством проигрывать. Он не верил собственным готовым формулам. Может быть, именно поэтому так сильно страдал.

Но надо признаться, что больше всех Настасья Вокс любила молодых авторов. Хотя среди них было много таких, чей возраст трудно назвать молодым, тем не менее, в ее глазах они все попадали в одну и ту же группу.

Молодые писатели присылали в агентство рукописи, которые потом никто не читал. Зачастую они были настолько несовершенными, настолько сырыми, что читать их было и впрямь невозможно. Но восхищала та легкость, с которой они создавались! Ее нельзя было сравнить с легкостью творческого процесса маститых писателей, которые творили, как дышали, – равномерно, не задумываясь. Стиль работы молодых и их ужасных рукописей был неуклюжим, а порой попросту нелепым. Но это их нисколько не смущало, и работа у них продвигалась с завидной легкостью. Вот это и было парадоксальным. Они напоминали людей, лишь недавно научившихся плавать по-собачьи, но свято веривших, что именно так они смогут переплыть океан. Их вообще не волновало, как они выглядят со стороны. Они не имели представления о разных литературных стилях, потому что смотрели на них с презрением. Часто терпели фиаско, хотя не сознавали этого. Многие из них вообще ничего не смыслили в литературе, но даже не отдавали себе отчета в том, что именно это их и спасает.

Молодые писатели, слывшие начинающими и рисковавшие остаться ими навсегда, не пользовались готовыми формулами, поскольку таковых у них не было. Они изо всех сил старались постичь то золотое правило, согласно которому их имена вошли бы навечно в мировую литературу, но это уравнение им все никак не давалось. Для них литература никогда не была связана с маркетингом, поэтому всегда все объяснялось личным провалом.

И все же, Настасья Вокс верила в них даже тогда, когда с вежливым отказом возвращала им рукописи. Ее душа ликовала, потому что она была убеждена, что им обеспечено царствие небесное. Настасья с радостью согласилась бы разъяснить им, что их сила в их собственной слабости, и с радостью распахнула бы им «огненные врата» там, где они видели только гладкую, сумрачную стену.

Но ей не разрешали это делать. Разумеется, никто и не запрещал, но она сама знала, что нельзя. Смена поколений должна происходить сама собой. Таланту надо оказывать ненавязчивую поддержку, чтобы в один прекрасный момент он претерпел эволюцию, поднявшись до вершин человеческого духа, – туда, где траектория поиска пересекается с траекторией предложения.

Эдуардо Гертельсман, хотя уже давно достиг апогея, чем-то неуловимо напоминал ей молодых, ибо для того, чтобы пережить славу и возвысить собственное имя, он должен был потерпеть провал.

«Это совсем не означает конец», – сказала она себе в то утро, когда установила, что он исчез из гостиницы.

Настасья Вокс не любила поездки. Для нее находиться в Болгарии было так же плохо, как и в любой другой стране. Из всех мест на земле больше всего она любила Цюрих, а конкретнее, свою цюрихскую квартиру. Однако агентство, в котором она работала, будучи одним из самых престижных в Европе, применяло специальный подход к «выращиванию» своих писателей, который можно было назвать буквальным. В некоторых случаях агентам приходилось почти «усыновлять» отдельных писателей. Каждый агент отвечал за нескольких авторов, которым он должен был обеспечить комфортное существование как в душевном, так и в бытовом плане. При этом зачастую приходилось преодолевать бурное сопротивление самих авторов, категорически отказывающихся признать, даже будучи в весьма солидном возрасте, что это для них полезно. Разумеется, каждый случай был строго индивидуален, хотя за ним просматривалась целостная концепция агентства, согласно которой литературный агент, если он хотел получить эксклюзивный, хорошо продаваемый литературный материал, должен был всячески способствовать появлению этого материала на свет, чего бы это ему ни стоило. И автор выступал необходимым злом на пути к простой, но вместе с тем амбициозной цели. Его нужно было охранять от вредных воздействий – не только внешних, но и идущих из недр души, иными словами, охранять его от самого себя. И наоборот: если на каком-то этапе условия жизни и сам характер писателя не создавали достаточно мощных стимулов к работе, то агентству надлежало их сформулировать и, при необходимости, ввести. Поэтому некоторые писатели были объектом навязчивой, неусыпной заботы со стороны агентства. Другие же, видимо, более сознательные, справлялись уже самостоятельно. В их случае, кроме обычного для всех наблюдения, агентство иногда прибегало к так называемому «вторичному минимальному вмешательству», целью которого было всего лишь деликатно напомнить писателю о том, какую фундаментальную роль – косвенную или явную – играет само агентство в профессиональной жизни своих питомцев. В этом мире, в котором даже маленькие дети знают, что без помощи литературного агентства литературы бы попросту не существовало, писатели иногда позволяли себе забыть о столь незначительном факте, и потому время от времени приходилось им напоминать.