Текст книги "Нобелевский лауреат"

Автор книги: Елена Алексиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Гертельсман относился к легким случаям, хотя, на первый взгляд, это могло лишь казаться. Мисс Вокс были хорошо известны все его кризисы, как и причины, вызывавшие их. Для себя она его определяла как сложную, но предсказуемую личность, что было не так уж плохо. Вместе с тем, она не могла себе позволить хоть на миг ослабить бдительность, потому что ей уже несколько раз приходилось сталкиваться с внезапным появлением у писателя чувства вины, которое сковывало его, подобно параличу, и могло направить в очень рискованное русло, что не раз и случалось. Как оказалось, Гертельсман ничего не забыл и не смог себе простить. Как не сможет простить и в будущем. Настасья Вокс не понимала, что он должен себе простить, но от этого угроза становилась еще более острой. Она не сомневалась в том, что Гертельсман с особым удовольствием подверг бы себя наказанию. И хотя среди писателей подобное поведение не было редкостью, для Гертельсмана оно могло бы иметь фатальные последствия, ибо он был страстной, увлекающейся натурой. Любые крайности приводили его в экстаз, а если ему еще удавалось убедить себя, что для этого есть причина, то ситуация легко выходила из-под контроля. Но при этом он был по-своему рационален и внимателен.

Однажды в докладе своим начальникам она назвала Эдуардо Гертельсмана хроническим саморазрушителем. Именно эта особенность, написала тогда Настасья, и является гарантом его относительной безопасности, а также снижает всяческие риски до уровня, поддающегося контролю. Его интересует скорее сам процесс, нежели его конечная цель, которой он никогда не достигает. Наверное, это доставляет ему удовольствие. В целом, Гертельсман проявляет стандартную для этой целевой группы симптоматику без каких-либо особых отклонений. Проявление: среднее. Прогноз: стабильный.

И все-таки, Настасья Вокс наблюдала за писателем с тревожным вниманием. Даже легкий порез на подбородке после утреннего бритья или слишком туго затянутый узел галстука заставляли ее быть начеку. И не потому, что она считала Гертельсмана способным совершить какую-то глупость. Наоборот, она слишком хорошо его знала и была уверена, что он сумеет вовремя остановиться, пусть даже и в самый последний момент. Но это не исключало какой-то случайности, которая может произойти в силу внешних обстоятельств, а не по внутреннему убеждению, особенно, если он каким-то образом выйдет из-под ее контроля.

Надо признаться, что Настасья Вокс в некоторой степени хотела уберечь Гертельсмана от его собственной судьбы, взяв на себя ее функции. Однажды судьба уже нанесла ему удар, и Настасье приходилось разгребать его последствия. Или, во всяком случае, ей так казалось.

Она деликатно намекнула Гертельсману, что борода, как она считает, была бы ему к лицу, а также, что он спокойно мог бы обходиться без галстука, который в его возрасте выглядел слишком консервативно. Накануне ночью Настасья долго не могла уснуть, потому что она в принципе нигде не могла спать спокойно, кроме собственной постели. До утра она просидела в кровати, закутавшись в теплое пуховое одеяло и уставившись в экран телевизора, где беззвучно и хаотично одни образы сменялись другими. Иногда ей удавалось задремать, но она тут же вскидывалась с ощущением, что падает вниз. Опустив голову на подушку, она время от времени погружалась в беспокойный сон, но кошмары только усиливались. И тогда ей казалось, что она не спит, а все происходит наяву.

Несмотря на бодрствование, Настасья не слышала, когда Гертельсман вышел из номера. Когда в шесть утра она собралась с силами, чтобы встать и принять душ, за стеной, которая разделяла их комнаты, было тихо. Это показалось ей нормальным. В полвосьмого она вышла из номера и решила по пути в ресторан постучать в дверь писателя и разбудить его на тот случай, если он еще не проснулся. Но Гертельсман на стук не отозвался, тогда она окликнула его, результат был тем же. Настасья решила оставить его в покое. В конце концов, он – взрослый человек, сам может справиться. К тому же завтрак был назначен на восемь, времени было достаточно. Но когда Гертельсман не появился и в полдевятого, она забеспокоилась. Он не отреагировал на звонки с ресепшена и на ее стук в дверь. Тогда Настасья попросила дежурную дать ей ключ от его номера и вместе с горничной они открыли дверь и зашли внутрь.

Гертельсмана в номере не оказалось.

Первое, что им бросилось в глаза, был открытый, но не разобранный чемодан. Постель также не была разобрана, а поверх покрывала была брошена голубая рубашка. Горничная хотела ее аккуратно сложить, но Настасья прикрикнула на нее, чтобы она ни к чему не прикасалась. Затем открыла минибар, взявшись за ручку кончиками пальцев, и, взглянув на прейскурант, установила, что в баре не хватает одной бутылочки виски. Как раз в этот момент появилась издательница. Она приехала за ними, чтобы отвезти их на телевидение, где Гертельсману предстояло интервью, и обеспокоенно спросила, что случилось.

Мисс Вокс посмотрела на нее так, что уже позднее, когда издательница давала показания прибывшим в гостиницу полицейским, она сказала, что Настасья выглядела, как зомби. Именно так и записали в протокол допроса, который потом прочитала инспектор Беловская. Это определение тогда показалось Ванде очень странным, и она даже попыталась себе представить зомбированную агентшу, с которой ей предстояло встретиться.

Однако Настасью Вокс с трудом можно было назвать зомби. Глаза ее смотрели умно и проницательно, в них сквозило любопытство. Ванде Беловской даже показалось, что она не особенно обескуражена исчезновением писателя. Или просто научилась скрывать свои чувства. Во всяком случае, мисс Вокс выглядела немного уставшей, но спокойной и собранной. Ее элегантная внешность показалась Ванде слегка вызывающей. Ей даже стало интересно, что же должно случиться, чтобы в этой стальной броне безупречного самоконтроля могла появиться брешь.

– Я ожидала, что вы приедете быстрее, – произнесла мисс Вокс, поспешив высвободить свою тонкую холодную руку из руки Ванды.

– Очень сожалею, но есть ряд процедурных вопросов, которые нужно было решить, – ответила Ванда, с трудом подбирая слова из своего скудного английского. И хотя она с отличием окончила курсы языка в Полицейской академии, ей сразу стало ясно, что тут они ей вряд ли помогут.

– Правильно ли я понимаю, что вам уже известно, где прячут господина Гертельсмана?

– Даже если нам известно, на данном этапе вас это не касается. Ни в коей мере. Это следственная тайна.

Ванда увидела, как кровь отхлынула от бледного лица литературного агента. Но уже спустя несколько секунд Настасье Вокс удалось овладеть собой. Ванде стало досадно, что она позволила этой нарядной высокомерной выскочке разговаривать с ней так, будто это она ведет допрос, а не Ванда. К тому же, плохое знание языка заставляло ее чувствовать себя неуверенно. Если придется еще раз разговаривать с ней, Ванда попросит Крыстанова. Его английский был на уровне, ведь не напрасно он стажировался в Америке.

– Я хочу задать вам несколько вопросов. Помимо этого, сообщите мне все, что сочтете нужным, что могло бы, по-вашему мнению, помочь следствию.

Вокс все так же холодно кивнула.

– Я думаю, вы уже ознакомились с видеозаписью, которую сегодня показали по телевидению. Как вы считаете, человек с черным капюшоном на голове – это действительно господин Гертельсман?

– Мне так кажется, – после небольшой паузы ответила мисс Вокс. – Во всяком случае, у него такое же телосложение, насколько об этом можно судить, и он одет, как господин Гертельсман. Хотя… этот капюшон… К тому же запись очень плохая…

– Но все-таки, вы полагаете, что это может быть Гертельсман?

– Я же вам сказала. Если судить по одежде, в этом я абсолютно уверена. Вчера вечером господин Гертельсман был на встрече с читателями в университете в той же рубашке и в том же пиджаке. Это могут подтвердить, по крайней мере, человек триста. Я еще ему намекнула, что хорошо бы к ужину переодеться, но он меня не послушался.

– В каких отношениях вы были с Гертельсманом?

– Вы это о чем?

– Ваши отношения с Эдуардо Гертельсманом ограничивались только профессиональной областью или было еще что-то?

Мисс Вокс опустила глаза, но тут же снова взглянула на Ванду. Взгляд был грустным.

– Нет, между нами ничего не было. А почему вы задаете мне этот вопрос? Какое это имеет отношение к похищению?

– Я просто делаю свое дело.

Это объяснение прозвучало так, словно Ванда извинялась за свои слова. Поэтому она поторопилась добавить:

– Просто я пытаюсь понять, насколько хорошо вы его знаете. Поверьте, это очень важно.

– Я очень хорошо знаю Эдуардо. Иногда мне кажется, что я его знаю лучше себя, разумеется, если вообще можно утверждать, что кто-то может хорошо узнать другого. Но у нас с ним нет близких отношений. Моя роль – быть ему чем-то вроде тени. Если хотите, ангелом-хранителем. Вряд ли вы найдете мужчину, которому захотелось бы спать со своим ангелом-хранителем. А еще меньше – со своей тенью.

– Раз вы столь близко знаете господина Гертельсмана, не могли бы вы сказать, есть ли у него враги? Личные, политические, какие угодно…

Мисс Вокс грустно усмехнулась.

– Эдуардо Гертельсман – писатель с мировой славой. У каждого, кто добился таких успехов, обязательно есть враги.

– А конкретнее?

– Не знаю. Я говорю в принципе. Сам господин Гертельсман ничего мне не рассказывал. Но я думаю, что даже если бы они у него были, он бы все равно не сказал.

– Почему?

– Потому что наши отношения касались только профессиональной области.

– А какие-нибудь конфликты? Ненависть? Долги?

– Только в рамках обычного.

– Что вы имеете в виду?

– Как и любая известная личность нашего времени, Гертельсман иногда получал письма омерзительного содержания. Знаете, есть люди, для которых что-то писать, куда-то посылать – хобби… Короче, это составляет смысл их жизни. Некоторые письма он мне показывал. Ничего особенного.

– А точнее…

– Какой-то его соотечественник из Чили регулярно забрасывал его письмами, в которых утверждал, что Гертельсман, якобы, был агентом Пиночета. Знаете, на его родине такие настроения все еще бытуют в определенных кругах. К счастью, подобных людей немного. Может быть, это просто зависть, кто знает. Во всяком случае, Эдуардо было неприятно.

– Могу себе представить. Я читала его биографию.

– Нет, вы не можете себе представить, – неожиданно жестко сказала мисс Вокс. – Я ведь вижу, вы даже представления не имеете, кто он. Что из того, что вы прочитали десять – пятнадцать строчек о нем где-то в интернете? Даже если они не врут, а, наверное, так и есть, о чем там говорится? Или вы думаете, что из биографии писателя можно что-то узнать? Больше, чем из его книг? Вы читали хоть одну книгу Гертельсмана?

– Нет, – спокойно ответила Ванда. – До вчерашнего дня я о нем вообще никогда не слышала.

– Вот видите! А ведь всего один абзац, одно предложение из его книг может сказать вам больше, чем какая-то там биография! Биография писателя – это его книги. И это отнюдь не просто красивые слова. Вы, как представитель госслужб, должны хотя бы знать, где искать информацию, которая может вам помочь.

– Значит, вы утверждаете, что у Гертельсмана не было серьезных врагов?

– Читайте его книги.

– И что никто впрямую не угрожал его жизни?

– Читайте, читайте…

– Вы действительно считаете, что сейчас самый подходящий момент для чтения?

– Разумеется, нет. Поэтому вам придется читать очень быстро. Тогда вы сами убедитесь, что все, что я могу вам сказать, Гертельсман уже давно описал в своих книгах. Даже более того.

Мисс Вокс вынула из сумки две не особенно толстые книги в довольно ярких обложках и протянула их Ванде.

– Вот. К сожалению, только эти книги вышли на болгарском, но для ваших целей этого достаточно. Издания просто ужасные, но на это мы, к сожалению, не можем влиять. Хотя перевод, как мне сказали, хороший.

Ванда взяла книги и машинально взглянула на обложки. Это были «Кровавый рассвет», о котором она уже знала, и «Бедняки». Литературный агент и впрямь была человеком со странностями. С одной стороны, у Ванды не было оснований ей не верить. А с другой, Ванда не могла понять цель того спектакля, который только что разыграла перед ней мисс Вокс.

– Знаете, – сказала Настасья как-то грустно, – мы с вами в чем-то похожи. У нас нет собственной воли. Мы следуем инструкциям наших начальников, играем в чужие игры, а потом сами отвечаем за последствия. Поэтому мой вам совет: не вмешивайтесь в это дело, стойте в стороне от него. Так и передайте вашим шефам. Никто не хочет, чтобы Гертельсман пострадал. А если вы вмешаетесь, так и произойдет. Вы же слышали, чего хотят похитители? Сегодня, перед тем как послать видеозапись на телевидение, они связались с руководством агентства и потребовали, чтобы выкуп был передан им представителем агентства. И поскольку у нас нет таких средств, мои шефы договорились, что необходимую сумму предоставят пять самых крупных мировых издательств, которые обычно выпускают книги Эдуардо Гертельсмана. Надеюсь, что в течение суток деньги будут собраны, и они окажутся у меня. Но болгарская полиция не должна вмешиваться. А когда мы вернем Гертельсмана, тогда можете действовать по вашему усмотрению. Но не раньше. Разумеется, вы не должны воспринимать это как ультиматум. Скорее, мое начальство, как и собственники издательств, обращаются к вашим властям с настоятельной просьбой проявить здравый смысл. Так что у вас будет достаточно времени, чтобы прочитать книги Эдуардо Гертельсмана и узнать все, что вас интересует.

Инспектор Беловская слушала и не верила своим ушам. В голове вдруг всплыло выражение «чужая игра». По поводу остального она даже не была уверена, что правильно поняла, – настолько неправдоподобным казалось ей только что услышанное. Невероятным было и то, что она, инспектор Службы по борьбе с организованной преступностью, и литературный агент из неприлично богатой европейской страны, куда Ванда вряд ли когда-нибудь попадет, спокойно обсуждают то, о чем вообще не должны упоминать.

– Я очень сожалею, – наконец вымолвила она. – Однако как бы мне ни хотелось, сама я не могу принять решение. Я только могу донести до моего начальства ту информацию, которую вы мне только что сообщили. Но ничего другого я не могу сделать.

– А вам ничего и не нужно делать. Болгарским властям уже послано официальное письмо. Но дело в том, что пока мы тоже больше ничего сделать не можем. Если бы Гертельсман был гражданином Швейцарии, мы могли бы задействовать дипломатические каналы. Однако у него только чилийское гражданство, и ни одна европейская дипломатия не станет заниматься этим случаем даже чисто формально. А от правительства Чили до сих пор никакой реакции. Нам остается надеяться только на то, что политики туманно и с легкой дозой извинения называют «мировой общественностью». Что бы за этим ни стояло.

– Значит, если я правильно поняла, вы планируете заплатить выкуп? В таком случае, буду вам очень признательна, если вы станете держать меня в курсе.

– Вряд ли это возможно, – грустно улыбнулась мисс Вокс. – Я не хочу потерять работу. А еще меньше хочу потерять Гертельсмана.

– Но если я решу, что вы своими действиями мешаете нашему расследованию, я могу задержать вас по крайней мере на двадцать четыре часа.

– На вашем месте я бы не стала этого делать. Просто поверьте мне на слово. Наши интересы гораздо ближе, чем вы думаете. Ваши и мои. Что же касается наших шефов, там дело другое.

На этот раз Ванде даже в голову не пришло пожать руку мисс Вокс.

«Паучья лапка», – скорее всего подумала бы она, если бы это сделала.

До назначенной встречи с министром оставалось еще почти два часа, которые Беловская использовала для того, чтобы сверить показания двух свидетелей из гостиничного персонала. Именно они видели, как Гертельсман покидал ночью отель. Потом она позвонила болгарской издательнице и договорилась о встрече в ее офисе, который оказался поблизости. Однако разговор с издательницей не дал ничего нового. Дама постоянно терла красные от слез глаза, повторяя одно и то же: «Проклятая страна! Проклятая, тупая, никчемная страна!»

Покончив дела с издательницей, Ванда вернулась к гостинице и уселась на скамейку в скверике позади нее. Она не знала, что менее чем за сутки до этого нобелевский лауреат Эдуардо Гертельсман также сидел на той же самой скамейке, или на соседней, которая ничем не отличалась от скамейки Ванды. На секунду ей даже показалось, что ветер стих. Лучи солнца еле пробивались сквозь низкую облачность, нерешительно посылая городу какой-то искусственный, рассеянный свет. Ванде вдруг стало холодно, но она не хотела уходить. До встречи с министром оставалось еще немного времени, и нужно было как-то собраться с мыслями и решить, о чем она будет докладывать.

По сути, докладывать было не о чем. Ванда вдруг вспомнила о книгах и достала из сумки «Кровавый рассвет».

Первая страница была абсолютно пустой. На ней не было ни посвящения, ни цитат, ни предисловия. Мелькнула мысль, что так будет до конца книги, но, пролистав ее, Ванда поняла, что ошиблась. Тогда она захлопнула книгу и снова сунула ее в сумку. Когда-нибудь она обязательно ее прочитает. Возможно, даже сегодня вечером. К тому же книга была тоненькая – всего каких-то сто семьдесят восемь страниц.

«Как мало нужно человеку, чтобы прославиться», – подумала Ванда.

Беловская вдруг вспомнила, что после встречи с Настасьей Вокс она забыла включить звук мобильного телефона. Взглянув на экран, она увидела десять пропущенных звонков от Явора Крыстанова. Часы показывали без десяти шесть.

Ветер снова усилился. Прохожие торопились побыстрее покинуть сквер. Лица их были унылыми, обиженными. Вероятно, они сердились на плохую погоду. «В этом городе слишком много сердитых людей», – подумала инспектор Беловская. Она поднялась со скамейки и направилась к серому зданию министерства, где ее, как всегда безмолвно, поджидала одинокая фигура льва.

5

Весна молча распростерлась над городом:

от земли

до неба.

На этот раз Ванда не только не успела запомнить стихотворение, она вообще не обратила на него никакого внимания, потому что оно возникло в голове именно в тот момент, когда секретарша министра ввела ее в кабинет. Это был огромный кабинет с длинным, массивным столом для заседаний, на котором после некоторых преобразований можно было играть в бильярд. Стол был под стать кабинету. Он годился для занятий верховой ездой, или для катания на роликовых коньках, если бы, конечно, это могло кому-то прийти в голову. Ванда на глаз прикинула, что кабинет намного больше всей ее квартиры.

– Инспектор Беловская! – Министр вышел из-за стола и направился к ней. – Ванда! Сколько лет, сколько зим! Как быстро летит время! А ты все такая же, прекрасно выглядишь!

– Господин министр, – смущенно сказала Ванда и запнулась, ожидая, что он тут же сделает ей замечание и попросит обращаться к нему, как и раньше, по имени. Но ничего подобного не последовало.

– Как я рад тебя видеть, – не переставал восклицать министр. – Что тебе предложить? Чай или кофе?

Несмотря на то, что Ванда продрогла на скамейке, она отказалась. Министр заказал секретарше один кофе, потом достал массивную, по всему видно, дорогую, шариковую ручку, отметил что-то в небольшом, почти дамском, блокнотике, который после этого убрал в карман.

– «Весна», – почти прошептала Ванда.

– Ты что-то сказала? – взглянул на нее Гергинов.

– Нет, ничего, – смущенно улыбнулась она.

– Ну вот, – снова обрадовался он. Не найдя других слов, звонко хлопнул рукой по столу и стал рассматривать ее с таким умилением, словно это была не его подчиненная, а, по крайней мере, блудная дочь.

Секретарша принесла кофе. Министр нетерпеливо схватил пакетик сахара, но, повертев его в руках, не стал разрывать и вернул на блюдечко. Затем взял чашку и залпом выпил кофе, словно какое-то горькое лекарство.

– Что поделаешь, диета, – объяснил министр, поймав взгляд Ванды. – За все приходится платить. Все-таки молодость-то уже прошла. Ну, а ты?

– Моя тоже, – подтвердила Ванда.

Министр засмеялся.

– Все шутки шутишь… Нет, ну ты скажи, какая каша заварилась с этим нобелевским лауреатом, а! Я даже не хочу думать, что будет, если вовремя его не выручим. И без того нас нагнули, дальше некуда. С самого утра вся полиция стоит на ушах, только им и занимаемся. У нас на подозрении четыре группы, отрабатываем сейчас места, где они могут быть, но пока ничего… Да ты их знаешь: «Фантомы», «Балбесы», «Три поросенка» и банда Электрода. Ведь вы их разрабатывали. Во всяком случае, так говорит твой шеф. А лауреата мы доверили тебе, так как это очень ответственная задача. Так что докладывай.

Ванда принялась перечислять, что ей уже удалось установить. Закончив, она даже сама удивилась, как мало успела сделать. Фактически, из сделанного не стало ясно, куда двигаться дальше. Не было даже предварительных гипотез. Только одно: Гертельсмана кто-то взял в заложники и теперь требует за него выкуп. И это, вероятнее всего, какая-то местная бандитская группировка. Ничего другого на данном этапе невозможно было допустить. Но Ванда рассказала министру о разговоре с мисс Вокс, передав его почти слово в слово. Министр нахмурился.

– Я знаю об этом письме. Читал его. Хорошо написано, с пафосом. Я понимаю этих людей. Даже очень хорошо их понимаю, ведь мы боремся за одно и то же. Только все это чушь, Беловская. Они что же, думают, что мы тут… Ты отдаешь себе отчет, что сейчас о нас говорят все мировые СМИ? Все следят, что у нас происходит. Весь мир! У нас такого еще никогда не было! Ужасное преступление! Это не просто история всемирного значения, жертва-то – нобелевский лауреат! И что ж: сидеть сложа руки? И ждать, пока те заплатят выкуп, потому что они с самого начала были уверены, что мы не справимся. А Еврокомиссия? Так они завтра же такой доклад на нас сочинят, что мало не покажется! А если решат исключить нас из Евросоюза? Что тогда станем делать? И знаешь, я их пойму, если они примут такое решение, потому что мы палец о палец не ударили. Тогда иди рассказывай, сколько операций против организованной преступности мы провели, сколько мафиози арестовали и сколько преступных сетей уничтожили… Хвались, сколько влезет, – никто на тебя даже внимания не обратит. Все будут помнить только об этом Гертельсмане, а нас будут считать полными бездарями. И если сейчас не будем действовать, значит, мы и впрямь бездари!

Гергинов на секунду умолк, Ванда тоже молчала. Да и что она могла сказать.

– Я нисколько не сомневаюсь, что ты меня понимаешь, – немного помолчав, продолжил министр. – Ты уже столько лет в Системе, у тебя есть опыт, необходимые качества… Одним словом, ты – профессионал! Но сейчас особая ситуация, и здесь речь не идет только о твоем личном авторитете или о твоей службе… Да даже о министерстве! Я говорю это не для того, чтобы тебе приказать, наоборот. Я хочу, чтобы ты работала спокойно, зная, что у тебя за спиной и твое начальство, и я, а значит, все министерство. Я хочу, чтобы ты приложила все свои знания и все умения, потому что борьба с организованной преступностью – это национальный приоритет. И спасение этого несчастного нобелевского лауреата – еще больший приоритет. Потому что если мы провалимся, не только моя голова полетит, Ванда. Может закачаться все правительство. И не мне тебе объяснять, что это означает. Мы не просто потеряем доверие Евросоюза и разных там международных институтов. Гораздо хуже, ибо это дело политическое. А политические дела, Беловская, должны делаться безупречно, потому что ставки слишком высоки, а о провалах помнят всю жизнь. Пострадаем не только мы, пострадает репутация Болгарии. С нас и без того глаз не спускают. Потому что если подобное произойдет в другой стране, пошумят, пошумят и перестанут. Нас же просто уничтожат. В лучшем случае опять начнутся проверки, проверки, проверки – до бесконечности. Но только этим дело не кончится. И в этом ты можешь быть абсолютно уверена.

Министр вздохнул. Пока он говорил, Ванда смогла его рассмотреть. Ее воспоминания о сидевшем напротив нее человеке никак не совпадали с мужчиной, который сейчас столь вдохновенно ее убеждал. Нынешний Гергинов – это не просто постаревший и слегка располневший коллега из ее прошлого. Это совсем другой человек. Политик. Немного обрюзгший, слегка облысевший. Но зато теперь он выглядел более внушительным, более солидным. Бывший учитель музыки постепенно вырос, став настоящим министром, и даже непосвященному было понятно, что именно это и есть его призвание.

«Интересно, где он научился так говорить?» – подумала Ванда. А ведь в свое время он боялся заговорить даже с секретаршей, которая вечно подшучивала над ним, что он руководит духовым оркестром министерства, и все умирали со смеху.

– Да, – вынуждена была признать Ванда. – Разница колоссальная.

– Интересно, что в эту минуту делает Гертельсман? Где он сейчас? Наверное, ему страшно?

Она снова попыталась представить себе лицо человека в черном капюшоне, но поняла, что не помнит его. Забыла.

– У тебя есть ко мне какие-то вопросы?

Лицо министра выглядело усталым, хотя глаза задорно блестели после речи, которую он только что произнес.

– Почему я? – спросила Ванда. – Ведь меня отстранили на полгода, а тут вдруг поручают такое важное дело. Не знаю, должна ли я это говорить, но мой шеф сказал, что это вы, а не он, приняли решение мне его поручить.

– Ванда, – доверительно произнес министр, словно разговаривал с ребенком. – Ты ведь знаешь, что я отчитываюсь единственно перед премьер-министром, но для тебя сделаю исключение. Дело обстоит так: твое временное отстранение от должности не было наказанием. И это ты должна была сама понять. Это вынужденная мера, целью которой было уберечь тебя. Мы получили сигналы, что после того случая тебя поставили на особый учет, подняли, так сказать, планку. Тогда ты справилась блестяще, в этом никто не сомневался. Но я как министр отвечаю за вверенные мне кадры, особенно, когда они подвергаются опасности. Поэтому мы посоветовались с твоим шефом, и я решил временно перевести тебя в какое-нибудь тихое местечко, пока все не успокоится.

– Должна ли я понимать, что «успокоение» означает, что то дело закрыто?

Гергинов изумленно посмотрел на нее.

– Дело закрыли за отсутствием доказательств. А доказательств, как мы оба знаем, было предостаточно. Но комментировать не буду. Скажу тебе больше: ужасно разочарован. Во-первых, я был уверен, что ты лучше осведомлена, а во-вторых, я вижу, что ты мне не доверяешь.

– А вам не кажется, что нужно было тогда как-то меня предупредить о том, что мне что-то угрожает?

– В этом не было необходимости, – вновь усмехнулся министр. – И, как видишь, я оказался прав. А сейчас, если ты закончила с вопросами, пойдем к журналистам.

– Что?

– Я назначил пресс-конференцию на 18.30, а уже 18.25. Что ж поделаешь, случай такой, особый… Положение обязывает. К тому же, пусть лучше они от нас услышат все, что связано с похищением Гертельсмана, чем потом будут выдумывать невесть что.

Ванда не промолвила ни слова. Известие о пресс-конференции, которая должна была начаться через пять минут, повергло ее в шок. Конечно, мнение таких, как она, никогда никто не спрашивал, но она была убеждена, что руководство допускает огромную ошибку. Может быть, даже роковую.

Верно, похитители могли бы расценить это как провокацию, что неминуемо вызвало бы их ответную реакцию, и, в свою очередь, навести полицию на их след. Но Гертельсман в таком случае подвергался огромному риску.

Однако цель пресс-конференции была, как оказалось, совсем иной.

Пока они шли коридорами министерства к залу, где их уже ждали журналисты, инспектор Беловская вспомнила, что собиралась спросить министра о чем-то важном.

– А что делать с литературным агентом? Насколько я поняла, она должна находиться здесь и в нужный момент передать выкуп. Мне кажется, за ней следует установить наблюдение.

– Согласен, – ответил Гергинов. – А до завтрашнего вечера мы должны знать, кто эти люди. Или хотя бы располагать реальным планом дальнейших действий.

Перед тем, как повернуть в коридор, в конце которого находился зал, министр вдруг остановился и дал Ванде знак сделать то же самое. Перед дверью в зал уже толпились журналисты. Заведующая Отделом по связям с общественностью пыталась навести хоть какой-то порядок, но журналистов было слишком много.

– Я хочу, чтобы ты мне докладывала, когда появится что-то новое, пусть даже незначительное. Я хочу быть в курсе. Вот, возьми.

Он протянул Ванде листочек, на котором был написан номер мобильного телефона, явно, его личного. Этого номера не было ни на визитках, ни в телефонном справочнике министерства. Ванда взяла листочек и небрежно сунула его в сумку – может быть, более небрежно, чем хотела это сделать.

– Послушай, – продолжил Гергинов. – Понятно, что пресс-конференции тебе не по душе, но поверь, я их созываю не для собственного удовольствия. Ты не представляешь, какому натиску со стороны СМИ мы подвергаемся. И если они захотят, запросто могут нас закопать. А вместе с нами – и твоего нобелевского лауреата. Это я тебе говорю не как министр, а как коллега. Ты будешь только присутствовать. Вмешиваться не надо – все равно, что тебя нет. А когда разгребем эту кашу, у тебя будет достаточно времени, чтобы стать звездой.

– Я понимаю, – сказала Ванда. – И все-таки, почему я?

– Ну, ты и зануда, – засмеялся министр. – Ведь я же тебе объяснил. К тому же случай особенный, как раз для тебя. Я ведь знаю, как тебе нравятся такие вещи. Стихи пишешь, то да се… Ладно, ладно, нечего смущаться. Я ведь тоже человек искусства, ты это знаешь. Мы, так сказать, родственные души.

Инспектор Беловская судорожно сглотнула слюну. «Так тебе и надо! Нечего допытываться!» – наверное, подумала бы она, если бы в этот момент была в состоянии думать. Хотя логично: раз Система в состоянии расследовать поступки других людей, значит, она может делать то же самое и со своими служащими. Что могло бы ее остановить? Что?

Они повернули в нужный им коридор, и Ванда невольно отстала на два шага, прячась за широкую спину министра. Такой широкой она ее не помнила. От земли до неба.

Пресс-конференция продолжалась не более двадцати минут. На вопросы журналистов отвечали сам министр и шеф Ванды. Сама она сидела в конце первого ряда, среди журналистов. А их и вправду было слишком много, даже для пресс-конференции министерства. Мест в зале не хватило, так что многие толпились у двери. Ванда насчитала по крайней мере десять телевизионных камер, но была уверена, что их намного больше.