Текст книги "Нобелевский лауреат"

Автор книги: Елена Алексиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

В тот же день Радка Йорданова дала подробные показания. Из них стало ясно, что под давлением внука она была вынуждена разрешить каким-то молодым людям, «его друзьям», как он сам их представил, использовать погреб ее дома для хранения каких-то вещей. Они привезли вещи и всю ночь сторожили их.

– Я думала, что это оружие, и чуть не умерла от страха, а вот, поди же ты, чем оказалось, – расплакалась она перед Стоевым, который ее допрашивал.

Именно баба Радка осуществила «гениальную» выдумку похитителей – отнесла видеозапись на телевидение, и ее не смогли узнать из-за плохо составленного фоторобота.

Она и не догадывалась, что у нее в подвале держат человека, пока однажды ночью так называемые «друзья» ее внука не подняли шум. Тогда они потребовали дать им старые тряпки, наполнили несколько ведер водой и приказали ей молчать, пригрозив, что если скажет кому-то хоть слово, они прикончат ее внука. Потом быстро уехали, оставив ей мешок, набитый грязными тряпками, и матрац, который она сама им дала, приказав все это сжечь как можно быстрее.

Баба Радка была готова подчиниться, только бы не трогали внука, но тут ей стало жаль матраца. Он принадлежал покойному супругу, и вместо того, чтобы сжечь, она решила спрятать его подальше в ожидании лучших времен, когда бы она смогла его почистить и прибрать на «память о муже», по ее собственным словам.

Экспертиза доказала, что кровь на матраце принадлежит Войнову.

Позднее выяснилось, что внук, как и уверяла Радка Йорданова, действительно не участвовал в похищении и убийстве Войнова. Он был одним из многих должников Электрода и должен был отплатить ему, сдав «в аренду» дом в Малиново вместе с бабушкой.

Молниеносная полицейская операция под названием «Нобелевский лауреат» закончилась успехом. Были пойманы все члены банды, в том числе, и их вожак Электрод – легенда всего преступного мира, хорошо известный и за его пределами. Все получилось именно так, как хотел Бегемот.

Инспектор Беловская не принимала в операции почти никакого участия. При этом ей не поручили никакого нового расследования, даже обыкновенной квартирной кражи. Она была вроде как в отпуске, только ее обязали каждый день ходить на работу.

И она ходила.

Пока лихорадочно готовилась операция «Нобелевский лауреат», о Ванде все забыли, Система просто вышвырнула ее, оставив без дела. Состояние, которое она определила как отпуск, вакуум, свобода – или как-то там еще – с каждым днем все больше становилось похожим на изоляцию. И хотя еще совсем недавно Ванда этого хотела, сейчас она чувствовала, что не может с этим справиться.

«По сути, это и есть подлинное наказание, – размышляла она. – Что бы там еще мне ни вменили, все будет самой обычной формальностью по сравнению с этим. Кто знает, может быть, именно поэтому они тянут с выговором. Воображают, что есть какая-то иная горькая чаша, которую я должна испить. Что ж, в конце концов, наверное, они правы».

Чтобы себя хоть чем-то занять, Ванда решила освежить в памяти свой английский, который, как она сама в этом недавно убедилась, в значительной степени подзабыла. С этой целью она решила прочитать на английском книгу Войнова «Свет», которую привезла с собой в качестве доказательства, но на нее никто не обратил внимания. Ванда прочитывала по десять страничек в день. Читала без словаря, а когда чего-то не понимала, старалась припомнить, как написано в болгарском оригинале. Постепенно увлекшись, она даже стала находить удовольствие в чтении, особенно, когда оставалась в кабинете одна и могла читать вслух, работая над произношением. И чем больше она читала, тем труднее распознавала в элегантных, отточенных английских фразах болгарский оригинал с его неуклюжими образами и варварским представлением о литературности.

В агентстве «Вав» скучную повесть Асена Войнова превратили в изящную книгу. «Свет» и вправду стал «Light».

С каждой прочитанной страницей Ванда все больше склонялась к мысли о том, что, может быть, план Роберта Вава не был таким уж сумасбродным и неосуществимым, как он ей показался во время их разговора. И если бы Войнову повезло остаться в живых, то через год-другой агентство смогло бы сделать из него нобелевского лауреата.

И дело не только в переводе или оформлении книги. Что-то другое появилось в ней, что-то сияющее поднялось из ее глубин, словно со дна океана в безлунную ночь, – очаровательное и невероятное, неповторимое даже в своей уродливости, красивое даже в своем примитивном бытовом драматизме.

«Именно такова наша жизнь, – вдруг пришло в голову Ванде. – Жизнь, которую мы презираем и отрицаем, в любой момент готовы продать за копейки или легко заменить на другую – такую, какую никогда даже не видели, не говоря уже о том, что не можем себе представить. Наша жизнь, на которую смотрим с презрением, потому что только настоящий бедняк способен презирать то, что у него есть, и поэтому ему всегда кажется, что этого так несправедливо и отвратительно мало. Да, это наша жизнь, только реимпортированная, сиречь, почти чужая. Вот почему ее описание на английском так трогает, и она даже нравится».

Книга Войнова открыла ей глаза на многие вещи. Теперь, когда она читала ее через призму чужого языка, узнавая себя то в одном герое, то в другом, это узнавание наполняло ее беспокойной радостью, словно автор писал книгу специально для нее, писал с тайной надеждой, что в один прекрасный день книга все же попадет именно к ней в руки. Ванда впервые испытывала такое состояние – она чувствовала себя избранной, получив сейчас несравненно больше, чем кто-либо когда-либо смог ей дать.

Сначала чтение принесло ей некоторое утешение, потом ей стало интересно, а потом она вдруг обнаружила, что речь идет о ней самой. Самым замечательным было то, что для других ее состояние оказалось скрыто, даже для тех, кто все еще ею интересовался. Сейчас, когда ее отстранили от всего, что она знала и умела, иметь собственную тайну стало не просто привилегией, но и возможностью уцелеть.

Крыстанов постоянно был занят и с головой ушел в расследование. Они почти не разговаривали. Ванда не задавала ему вопросов и старалась не путаться под ногами. Она узнавала о том, на какой стадии находится расследование, по его телефонным разговорам, по людям, которые приходили в кабинет, и случайным репликам, которые всегда выглядели неуместными в ее присутствии.

Из того, что она слышала, ничего не было для нее неожиданным и удивительным. За всей этой круговертью она наблюдала отстраненно, без любопытства, но и без ностальгии.

Да, конечно, и на этот раз преступников поймают и отдадут под суд, и тот вынесет свой вердикт. И в этот раз будут награды, интервью по телевидению, которые будет раздавать налево и направо возбужденный успехом, беспардонный и торжествующий министр, жаждущий славы.

Но на этот раз Ванда не станет участвовать в шумном спектакле.

«А если бы вместо Войнова погиб Гертельсман?» – подумала она.

Тогда все было бы по-другому.

В сущности, отстранив от расследования, ей оказали услугу.

Подарили несколько долгих дней свободы, которых у них самих не было – им просто не полагалось, – и Ванда воспользовалась ими самым лучшим образом.

* * *

В кабинете Гергинова было холодно.

Хотя поздняя весна семимильными шагами устремилась навстречу знойным объятьям лета, на улице не только не было жарко, что противоречило всем законам природы, но температуры были даже ниже характерных для этого времени года. Кроме того, в кабинете министра работали два кондиционера, распространяя арктический холод, отчего кожа Ванды моментально покрылась пупырышками.

Гергинов сидел за письменным столом, закатав рукава рубашки. Указательными пальцами он сосредоточенно колотил по клавиатуре компьютера.

Прошла целая минута, прежде чем он обратил внимание на Ванду.

– А, Беловская, это ты? Проходи, садись. Подожди немного, мне нужно закончить одну важную работу.

Ванда выбрала стул у огромного стола – не слишком близко к министру, но и не очень далеко – и послушно уселась.

Спустя некоторое время, показавшееся ей бесконечным, Гергинов победоносно щелкнул мышкой и на лице его расцвела улыбка.

– Готово! Ушло!

Вероятно, он ожидал, что Ванда проявит обычное для таких ситуаций любопытство и спросит: что готово и куда ушло, но она промолчала. Во-первых, это ее вообще не интересовало. А во-вторых, в последнее время она старалась соблюдать мельчайшие формальности иерархической дистанции. Она установила, что даже элементарная дистанция может обеспечить ей независимость от претензий и комплексов других.

Но Гергинов с высоты своего положения вообще не считал нужным сообразовываться с нею.

– Я отправил ответ шефу ФБР, – гордо похвастался он. – Вчера получил от него письмо, в котором он поздравляет меня лично с успехом операции «Нобелевский лауреат». Пишет, что столь успешно проведенная операция может служить примером для любой правоохранительной системы в мире. И желает новых успехов в борьбе с организованной преступностью.

Он сделал паузу, в надежде услышать от своей подчиненной хоть какой-то комментарий, но ответа не последовало, и он продолжил:

– Да, совсем другое дело, когда тебя поддерживает Америка, – вздохнул Гергинов, как бы обобщая собственную радостную весть. – Я бы даже сказал, что это куда важнее реакции Европейского союза. Но это между нами.

Прошло еще несколько секунд, прежде чем он смог перестроиться с причины своего приподнятого настроения на рассмотрение вопроса, по которому он и вызвал Ванду.

– Ты как, Беловская? Как у тебя дела?

– Спасибо, нормально.

– Видишь ли, – продолжил министр тем умильным тоном дружеской откровенности, который обычно использовал, когда хотел сообщить плохую новость. – Я вызвал тебя, чтобы поговорить о твоих методах работы и о твоем будущем в Системе.

– А разве оно у меня есть, это будущее?

– Эх, Беловская, Беловская! Брось ты этот свой сарказм! Конечно, у тебя есть будущее. Более того, при тех огромных проблемах, которые валятся на нас со всех сторон, именно такие люди, как ты – самые необходимые и самые ценные. Ведь руководство и рассчитывает главным образом на вас! И не надо из всяких мелких препятствий, какие есть в любой профессии, возводить непреодолимые барьеры. А еще менее разумно делать какие-то далеко идущие выводы. Я тебя отстранил от этого дела не для того, чтобы наказать, хотя, честно говоря, тебя следовало бы наказать. Я все взвесил и решил, что после того, как ты блестяще справилась с задачей, пора другому, который больше соответствовал бы предпринятым впоследствии мерам, взять на себя ответственность и продолжить начатую тобой работу. И чтобы ты правильно меня поняла, я тебе скажу прямо: я очень ценю твой свободолюбивый дух и твои нестандартные методы работы. Однако существуют такие моменты, и ты это хорошо знаешь, когда самыми важными становятся координация, порядок и соблюдение всех процедур, что превращает полицейскую машину в эффективное средство борьбы с преступностью. И если именно в такой момент тебе придет в голову действовать так, как ты находишь нужным, не мне тебе объяснять, что из этого может выйти и какие могут быть последствия. Это правда, что когда я узнал о твоем своеволии в Цюрихе, я задумал наказать тебя дисциплинарно. Но потом отказался. Ты спросишь, почему? Да потому, что это стало поводом предложить швейцарцам провести совместное расследование. Правда, формального подтверждения их согласия еще нет, но я получил от их министра уверения в том, что у них есть большой интерес вместе расследовать это дьявольское литературное агентство. Что оттуда может выскочить, боюсь даже себе представить. Но если мы доведем все до успешного финала, а я не вижу, что нам может помешать это сделать, то это будет такой огромный минус нашим европейским партнерам, что мама дорогая. И не надо тебе объяснять, какое значение это будет иметь для стабильности всего правительства. Это и так очевидно.

Устав от такой длинной речи, Гергинов замолк и так выразительно посмотрел на Ванду, что она почувствовала себя обязанной непременно что-то сказать.

– Благодарю вас за высокую оценку. Делаю, что могу.

– Нет, не так, – усмехнулся Гергинов, шутливо погрозив пальцем. – Не что можешь, а что нужно.

– Да, что нужно, – механически повторила Ванда.

– И чтобы тебя больше не мучить, – продолжил министр, – хочу тебя обрадовать. Не только не будет наказания, но приготовься к награде. Причем серьезной. И в то же время я настаиваю на том, чтобы ты тщательно обдумала свои действия и внесла в них соответствующие коррективы, причем немалые. Прими это как условие твоего будущего карьерного роста. И не забывай, что в рамках Системы ты не можешь работать одна. Она так устроена, что не терпит одиночек.

Ванда притворилась, что не заметила легкой угрозы в последних словах.

Гергинов всегда так действовал: одной рукой давал, а другой бил по пальцам.

– Ты хочешь мне что-то сказать?

– Да, господин министр.

– Я тебя слушаю.

– Я бы хотела попросить вас вместо награды перевести меня на более легкую должность. У меня серьезно больна мать, за ней нужно ухаживать, а кроме меня это некому делать.

– Гм, да, я слышал об этом, – задумчиво сказал Гергинов. – И правда, очень сожалею. У тебя есть какие-то конкретные идеи? Я ничего не могу обещать, но постараюсь тебе помочь в этой трудной ситуации.

– Я думаю, может мне вернуться на работу в Детскую педагогическую комнату?

Министр изумленно взглянул на нее.

– А я думал, что тебе там совсем не понравилось.

Ванда ничего не ответила… Ей было холодно. Она чувствовала себя опустошенной. Будто все, что ей когда-то хотелось сказать, она уже сказала.

– Ладно, я позабочусь об этом, – пообещал министр. – Если ты хочешь еще что-то сказать, говори. Если нет, – ты свободна.

Она вышла из кабинета почти окоченевшей.

«Будет просто чудом, если я не простужусь», – подумала она, хотя была уверена, что именно сейчас этого не случится. Сейчас нельзя болеть.

А на улице было по-весеннему тепло и светило яркое солнце.

Навстречу ей шли люди, весело смеясь и переговариваясь. Они ее не знали, и ей они не были знакомы. И тем не менее, и Ванда, и эти люди, да даже и министр в своем кабинете были частью единого целого.

24

Однако человек, которого Ванда увидела на пороге цюрихского агентства, не был Гертельсман. Нобелевский лауреат и вправду бесследно исчез, оставив после себя лишь свои книги, которые все до единой уже принадлежали прошлому.

Когда он проснулся, рядом никого не было, хотя в первое время он ничего не видел. Но интуитивно чувствовал, что один, а значит – в безопасности. Так одинокие люди обладают особой интуицией, позволяющей им ощущать чужое присутствие, и стараются уберечься от него. Однако голова соображала плохо, глаза все никак не могли привыкнуть к полумраку. Во внешнем мире, окружавшем его, стояла звенящая тишина, наполненная тревогой и несовершенством. Редкие звуки, которые иногда долетали до него, отличались от его внутренней темной, абсолютно непроницаемой, герметически замкнутой тишины.

Он не испытывал боли. Вообще ничего не испытывал. Его даже не удивил тот факт, что он находится в незнакомом месте. Он только испытал удивление по поводу того, что жив, но и это удивление показалось ему странным.

Каждое движение отнимало у него много времени – минуты, может быть, часы, потому что он заставлял себя двигаться, вопреки желанию своего, уже немолодого тела, жаждущего одного – покоя.

Ему не хотелось сопротивляться, это была не его битва. Поэтому он снова лег и терпеливо замер. На его личном счету было слишком много легких побед против самого себя, чтобы хотеть еще одной.

Он закрыл глаза и стал ждать – неизвестно чего.

Полумрак уже не казался таинственным.

Тишина, заполнявшая все его внутреннее пространство, была соткана из голосов птиц и равномерного грохота чего-то необъятного и вечного.

Он был абсолютно уверен в том, что где-то неподалеку плещется море.

Он снова проснулся – на этот раз от звука дождя. Теперь он чувствовал себя отдохнувшим, но его мучили жажда и голод.

В темноте он ничего не видел, но тем не менее привстал с дивана, на котором лежал, и даже попытался выпрямиться. Однако перед глазами все поплыло, и он снова рухнул обратно. Все тело ныло, было трудно двигаться. Единственным результатом его попытки встать было то, что ему нестерпимо захотелось в туалет.

Снаружи мелькнула молния, а потом раздался гром.

Он снова попытался встать, и на этот раз ему удалось удержаться на ногах. Вытянув вперед руки, он, как слепец, двинулся вперед, предположив, что там, где время от времени сверкает, должно находиться окно. А где-то рядом, перпендикулярно окну, должна быть стена. И действительно, спустя всего несколько шагов, он добрался до стены и стал продвигаться наощупь, держась за нее. Наткнувшись на что-то, сильно ударился и невольно выругался. Воздух был спертым и влажным. Пахло плесенью. Вдруг рука, скользившая по стене, что-то нащупала. Сомнений не было – это был выключатель.

Он нажал на него, но тут же снова выключил, ибо скудный свет, вспыхнувший под потолком, ослепил его, заставив зажмуриться.

Просторный двухэтажный дом казался уединенным, хотя неподалеку имелись какие-то дачи. Но эта его обособленность давала ощущение изолированности и безопасности.

Хотя дом был скрыт от чужих взглядов, он решил не рисковать и выходить только ночью. Как раз было новолуние, и ему было приятно, что молодая луна сопровождает его в коротких прогулках по участку, огороженному проволочной оградой, или висит прямо над головой, когда он ненадолго присаживался на каменной лестнице, ведущей на террасу. Днем лестница нагревалась солнцем, но ночью была холодной и влажной.

Ему еще не хотелось уходить далеко, хотя на гвозде у входной двери он обнаружил связку ключей от всех дверей в доме.

Деревья на участке уже расцвели, тюльпаны выпустили бутоны, обещая вскорости раскрыться. Этого ему было достаточно.

Так же было достаточно, что этот старый, грязный, запущенный дом сейчас принадлежал только ему.

Ставни на окнах были постоянно закрыты, даже днем, но ему не был нужен дневной свет. Когда было нужно, он зажигал лампу. Снаружи свет не был виден, и это его устраивало. А ночью ему хватало света луны и далеких звезд.

Он не помнил, как оказался в доме.

Воспоминания кончались тем моментом, когда вертящаяся гостиничная дверь вытолкнула его в ночной город.

Он не помнил даже названия гостиницы.

Иногда ему казалось, что все это сон, может быть, потому что его настоящая жизнь кончилась давным-давно, в том полуразрушенном подвале, когда каждая прошедшая секунда отдаляла его от зла, обрушившегося на него, ибо само зло было уже прошлым. Но тогда он был слишком молод, чтобы осознать, что если плохое осталось где-то там, то ты можешь быть счастлив. Хотя он так и не воспользовался свободой, даже не понял, что она у него есть.

А сейчас не только плохое, но все, что у него было, растворилось в прошлом.

По сути, ему осталось немного. Одна или максимум две книги. Когда закончатся книги, с ним тоже будет покончено. Хотя книги уже давно не были для него тем, чем были в самом начале. Он был готов написать их не потому, что они представляли для него большую важность, а для того, чтобы от них освободиться. Он носил их в себе всю свою жизнь, и сейчас, когда близился конец, они тяготили его больше всего.

Он их ненавидел. Ненавидел за то принуждение, на которое они обрекли его.

Он принял Нобелевскую премию, потому что верил, что она дарует ему вожделенную свободу, но стало еще хуже…

Став затворником заброшенного дома, он больше не думал об этом. Он не мог даже читать, потому что те несколько книг и газет, которые здесь обнаружил, были написаны на незнакомом языке. Время тянулось очень медленно, но это его не тяготило. Даже ожидание тех, кто рано или поздно должен был его найти, не страшило его. Он бы скорее спрятался от них, чем пошел их искать. Наверное, в какое-то холодное, дивное весеннее утро они появятся, чтобы спасти его, и он не сможет избежать унижения быть спасенным ими, кто бы это ни был. Куда бы он ни направился, везде его ожидало одно и то же, поэтому, даже не обдумывая варианты возможностей, в полном согласии с самим собой, он решил не трогаться с места.

По утрам, когда он пил чай, сквозь щели в ставнях он рассматривал нежные крупные головки тюльпанов и белые звездочки нарциссов – они всегда казались ему вырезанными из рисовой бумаги. Несколько раз он даже дерзнул покинуть свое убежище рано на рассвете, пока солнце еще не высушило росу на цветах. Он не боялся, что снова могут прийти те, которые оставили его здесь.

Конец все равно наступит – рано или поздно. Хотя сейчас, впервые за много лет, он наконец перестал думать о завершении жизни.

В подвале дома он обнаружил два ящика с проросшим картофелем, а также много яблок, которые, хоть и слегка подгнившие, все еще годились для еды. Были еще банки с великолепным сливовым вареньем и айвовым желе, на стенках висели связки лука и чеснока, а также какая-то незнакомая сухая трава, чьи стебли, собранные в пучок, источали терпкий аромат давно забытого лета.

В шкафчиках на кухне его тоже ждал сюрприз – там он нашел хотя и скромные, но весьма разнообразные запасы консервов, печенье, муку, подсолнечное масло и чай. Похоже, жители этого дома готовились к войне. С такими запасами можно было выдержать несколько недель, а если поставить себе целью, то даже и месяцев.

Неожиданно жизнь оказалась совсем обычной и вполне благополучной. Он всегда считал чем-то искусственным и снобистским нарочитое стремление к простой, немудреной жизни, но сейчас принял все с благодарностью, окунувшись в незнакомое для него состояние со всей страстью, с которой человек обычно отдается запрещенным удовольствиям, особенно, если поздно узнал о них.

Ему ничего не нужно было делать для того, чтобы просто жить. Поэтому каждое утро это вызывало в нем бесконечное удивление.

Оказалось, что жизнь не имеет ничего общего с травмами прошлого, или со страхами из будущего, да даже и с литературой. Теперь она полностью заключалась в содержимом кухонных шкафчиков и чудесных ароматах почти одичавшего сада, а также в пении птиц, которые еще на рассвете будили его своим многоголосым хором, и в белке, которая непонятно как оказалась на балкончике второго этажа, и стала грызть деревянный ставень двери, ведущей в комнату, где он спал.

Иногда ему приходило в голову, что в один прекрасный весенний день он сойдет с ума, и даже не заметит это.

Разумеется, он должен написать книгу, иначе как он поймет все то, что с ним происходит

Он не сомневался в том, что это будет очень сильная книга, может быть, даже самая лучшая его книга.

Лучше «Кровавого рассвета».

Нужные слова совсем скоро родятся у него в голове и, возможно, подтолкнут его обратно в прошлое, откуда он пришел.

Но не здесь и не сейчас.

notes

Примечания

1

Апостол – прозвище Васила Левского (1837–1873), революционера и идеолога национально-освободительной борьбы против Османского ига.

2

OLAF – французская аббревиатура ЕББМ – Европейского Бюро по борьбе с мошенничеством.

3

Софийский квартал у подножия горы Витоши при выезде из города.

4

Владая – живописное село у подножия горы Витоши при выезде в сторону Перника.