Текст книги "Нобелевский лауреат"

Автор книги: Елена Алексиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Вечер был прохладным. Легкий ветерок веял свежестью, под его ласковыми струями листья деревьев приветливо перешептывались, вселяя в душу спокойствие. Гертельсман глубоко вдохнул живительную вечернюю прохладу. Ему было хорошо одному. В такие редкие минуты он забывал, что, фактически, значительную часть времени он проводил один, и ему хотелось, чтобы никто не нарушал его одиночества. Еще раньше он подметил просторный парк, простиравшийся позади отеля, и поспешил туда. Ему представлялось, как через несколько минут он удобно устроится на какой-нибудь одинокой скамейке, достанет из кармана заветную бутылочку, сделает глоток и хотя бы на миг почувствует себя свободным.

Откуда-то со стороны парка доносились голоса и веселый смех, но людей не было видно. Гертельсман пошел в том направлении и вскоре растворился в прозрачно-синей ночи.

2

У ночи много лиц.

И только одно из них

мое.

Инспектор Ванда Беловская нажала на «сохранить», и стихотворение, написанное на латинице, исчезло где-то в памяти ее мобильного телефона. Ее дежурство только что закончилось, но Ванде казалось, что еще рано. Она снова внимательно просмотрела бумаги в той папке, которую только что изучала, потом закрыла ее и оставила посередине письменного стола. Ей все было ясно в случае с цыганенком-попрошайкой, сбитым машиной. Однако разговоры с другими, а также все ее попытки заставить их отказаться от попрошайничества на дорожных перекрестках, ни к чему не приводили. Все знали, что речь идет о хорошо организованной преступной сети, в которой дети были последним звеном. Ее начальники отлично понимали положение дел, предпочитая помалкивать и ни во что не вмешиваться. А органы опеки, которым надлежало заниматься защитой детей, непонятно почему направляли маленьких попрошаек к ней. Инспектору Беловской ничего другого не оставалось, кроме как рассказывать малолетним преступникам о рисках их занятия, хотя она осознавала, насколько неубедительно звучат ее увещевания. Дети и сами все знали. Они смотрели на нее хитрыми черными глазенками, вертелись по сторонам и кивали, соглашаясь со всеми ее доводами. А потом возвращались обратно на свои «рабочие места», ибо спустя несколько часов должны были пройти их работодатели и собрать все, что было заработано за день.

Ванда не чувствовала себя уверенно в этой должности. Ей было неуютно. Но ведь это и было целью наказания: чтобы она испытала на себе всю его строгость. И Ванда вот уже полгода испытывала эту строгость. Вместо Отдела по борьбе с организованной преступностью она вдруг оказалась на должности педагога в Детской комнате районного отделения, куда ее послали замещать какого-то заболевшего коллегу, с которым она не была знакома. У нее даже не было необходимого педагогического образования, требовавшегося по закону. Просто считалось, что как женщина она должна уметь работать с детьми.

Но все просчитались.

Она открыла ящик, чтобы достать оттуда лист, потом другой. Не найдя того, что искала, порылась в корзине для мусора, достала оттуда какой-то смятый бланк, перевернула его и стала писать послание незнакомому коллеге. Она описала вкратце, что ей удалось сделать за прошедшие месяцы, а также, где лежат все необходимые документы. Внизу на всякий случай расписалась и оставила свой телефон.

Это был ее последний день в Детской комнате, и Ванда искренне надеялась, что больше никогда не переступит ее порог.

Официально наказание, которому подвергло ее начальство, считалось самым легким: выговор за превышение должностных полномочий. Инспектор Беловская, а также все ее коллеги, да и сами начальники, отлично знали, что никаких полномочий она не превышала. Добросовестно исполняя обязанности, она действовала в рамках закона. Скорее всего, в своем усердии она в какой-то момент задела интересы людей, чья власть и связи были настолько могущественны и простирались так далеко, что такие, как она, не могли существовать рядом. Ванда могла абсолютно точно определить момент, когда она перешла этим людям дорогу. Она была знакома и с таможенником, который, находясь под следствием, вдруг, как по мановению волшебной палочки, был восстановлен в должности и получил повышение. А дело было закрыто, потом его и вовсе положили под сукно. В свою очередь, Беловскую тоже нейтрализовали – отправили в Детскую педагогическую комнату.

Хотя выговор она так и не получила. Просто на следующий день после решения о наказании она обнаружила у себя на столе приказ о переводе в другое подразделение, которое объяснялось «острым дефицитом кадров».

Шести месяцев было недостаточно, чтобы утихла обида от унижения. В длинные бессонные ночи, когда снотворное не помогало и Ванда вертелась в постели, не в силах уснуть, в голове постепенно вызревало решение совсем уйти из полиции. Но даже после этого сон не шел. А на следующую ночь все повторялось, потом снова и снова. Она не могла понять, что ее пугает больше всего: само решение или же неизвестность после его осуществления. Она даже не могла честно ответить себе, любит ли она свою работу. Между работой и жизнью стоял такой четкий знак равенства, что невозможно было что-либо прибавить или убавить. Все это казалось ей бесконечно глупым. Иногда Ванда даже стыдилась самой себя. Стыдилась того упорства, с которым хотела доказать, что слабость, которую она испытывает, по сути, это ее самая большая сила.

Она могла написать рапорт уже завтра. Никто не стал бы ее останавливать и уговаривать не делать этого. Скорее, наоборот. Все бы только вздохнули с облегчением. В качестве причины своего ухода она бы написала, что «не справилась со служебными обязанностями». Потому как инспектор Беловская действительно не справлялась ни с педагогической работой – и Детская комната большую часть времени оставалась пустой, ни с личной жизнью, которую также нечем было заполнить. Самая лучшая, сознательная часть жизни, во всяком случае, последние пятнадцать лет, прошла в системе МВД, или просто Системе, как называли ее сотрудники. В Системе Ванда чувствовала себя как дома. Даже когда там становилось жарко и грязно, ей было уютно. Конечно, она страдала от упреков со стороны общественности. Она отлично знала об откровенных безобразиях, которые творились в рядах Системы, о таких отвратительных слияниях Системы и государственной власти с мафией, о которых журналисты даже не подозревали. Но иногда, когда нет альтернативы, даже дом, где отец каждый вечер избивает мать, все же остается твоим родным домом.

А может, она и не подаст в отставку. Вот так, всем назло. Ведь они только этого и ждут. Кто были эти «они», Ванда старалась не думать и ни с кем не обсуждать. Она знала довольно много имен, но если бы она произнесла их вслух, это стоило бы ей гораздо большего, нежели временное отстранение от работы. Когда ей вручили приказ о переводе, один ее коллега заметил, что она должна быть благодарна, что обошлось только этим. Инспектор Беловская отлично понимала, что он имеет в виду. В последнее время стало особенно модным обливать неудобных лиц женского пола кислотой. К тому же имелись и другие, не менее отвратительные способы, о которых она вообще старалась не думать, хотя в длинные бессонные ночи не думать о них не могла.

Никогда еще ей не было так страшно, как в эти несколько месяцев. Она боялась заходить в подъезд своего дома, боялась подниматься по лестнице, испытывала почти животный ужас, когда выходила из магазина или просто шла по улице. Она не могла преодолеть эти панические атаки, потому что знала, чего боится. Ее житейские опасения, на которые она научилась не обращать внимания, сменились чисто физическим ужасом. Дошло до того, что, несмотря на запрет, она не расставалась с табельным оружием, даже когда ходила к ближайшему ларьку за сигаретами. Она просто не могла без него, но когда выходила с пистолетом, начинала молиться, чтобы ей не довелось его использовать. Ванде было хорошо известно, что вкладывается в понятие «самооборона», и она понимала, что вряд ли оно будет применено к ней, что бы с ней ни случилось.

А все дело в том, что Ванда Беловская из профессионала была разжалована в самую обычную женщину. Ведь именно это она услышала в ответ на свой вопрос, почему ее посылают работать в Детскую комнату. «Да потому, что ты – женщина, – доходчиво объяснили ей. – Именно там ты будешь на своем месте». Это объяснение настолько возмутило ее, подняв в душе бурю протеста, что из головы разом вылетел весь текст обвинительной речи, которую она заранее приготовила. Особенно, если иметь в виду, что она не была единственной женщиной в отделе. Но, очевидно, оказалась наиболее неудобной.

Ванда боялась не столько кислоты, физической расправы или пуль, сколько того, что должно было наступить потом. Если вдруг кто-то решил ей мстить, было бы лучше, чтобы он довел все до конца. Хотя, что может быть худшей местью, нежели оставить на жертве следы твоего гнева, которые она будет вынуждена носить до конца своих дней. Ванде доводилось видеть таких мужчин и женщин – живых и мертвых. И она ни за что на свете не хотела бы оказаться на их месте. Она привыкла подавлять в себе страх насилия активными действиями против самого насилия. И чтобы позволить себе подобные действия, ей нужна была крепкая, надежная спина – Система. Ее собственный отдел. Она никогда не ожидала, что Система обойдется с ней столь коварно – вышвырнет на обочину. Ей всегда представлялось, что если все-таки до этого дойдет, она сама сможет принять решение. И поскольку Ванда была полностью уверена, что она свободна в своем выборе, ей вообще не приходило в голову воспользоваться им. До тех пор, пока все не переменилось и Ванду, пусть даже на какое-то время, не вывели из игры.

В последние полгода ей довелось испытать разочарование в двух направлениях собственной жизни: в самой себе и в Системе. Оказалось, что она глубоко заблуждалась. Быть полицейским отнюдь не исключало того, что в какой-то момент, подобно другим, ты тоже можешь стать жертвой. Ибо то, что ты – человек, уже само по себе превращает тебя в потенциальную жертву.

Ванда не могла утверждать, что мечтает о завтрашнем дне. И все же она с нетерпением ждала его, хотя и без особой радости. Больше всего ей хотелось вернуться на свое место, хотя она и опасалась, что место тоже подверглось изменениям.

Ну что ж, если она не сможет продолжить с того момента, когда ее остановили, то, по крайней мере, хотя бы начнет все сначала. Сегодня вечером она положит табельный «глок» в сейф и до утра постарается напрочь забыть о нем. К тому же, нельзя было не признать, что она так и не смогла привыкнуть к его тяжести в кобуре у себя под мышкой. Наличие оружия не помогало ей, а только мешало. В отличие от некоторых своих коллег, инспектор Беловская не испытывала каких-то особых чувств к старой железке.

Вечер был теплым, и ей захотелось снять пиджак, но Ванда вдруг вспомнила, что все еще не освободилась от пистолета. Гораздо удобнее было бы носить его в дамской сумочке, но это противоречило уставу. А если кто-то из воспитанников Детской комнаты случайно захочет украсть у нее сумку, она лишится пистолета, и неизвестно, где он окажется потом. А ее подвергнут новому наказанию, допустим, еще на шесть месяцев в Детской комнате. Пока она окончательно не отупеет.

Ванда пешком добралась до своей станции метро. Прогулка по пыльному центру города подействовала на нее освежающе. Она давно уже нуждалась в движении, в прогулках, в свежем воздухе, конечно, диета тоже бы не помешала. В последнее время она совсем забросила тренировки.

Из-за своего депрессивного состояния вечером она никак не могла собраться с силами, чтобы дойти до ближайшего фитнес зала. Несколько лишних килограммов, которые она набрала зимой, заставляли ее испытывать отвращение к самой себе и рождали чувство вины. Джинсы, которые всего три месяца назад были ей широки, теперь плотно обтягивали бедра. Ванда старалась не смотреть на свое отражение в витринах магазинов, но взгляд невольно устремлялся туда. Ноги к вечеру отекали и начинали болеть. Чтобы хоть немного скрыть полноту, Ванда ходила только в туфлях на высоких каблуках. Хотя это было совсем не просто, градус ее самооценки немного повысился. Что с того, что ее никто не замечает? Впрочем, может быть, это ей так казалось, поскольку она сама никого не замечала.

Недалеко от ее дома располагался супермаркет, и Ванда решила в него зайти. Нужно было купить немного фруктов и овощей для Генри, да и себе тоже, ибо, по всему видно, ей пора садиться на диету. После того, как она расплатилась, в кошельке осталась одна единственная банкнота в двадцать левов, на которую ей предстояло жить всю следующую неделю. Ей давно уже пора было свыкнуться с этой кошмарной ситуацией, повторяющейся с завидным постоянством, но она никак не могла. Остановившись у выхода, Ванда стала загибать пальцы, подсчитывая, что ей предстоит. До последней выплаты по кредиту на квартиру оставалось еще целых восемь месяцев. А до тех пор она ничего не сможет себе купить, если, конечно, ей не повысят зарплату. И без того в Системе наблюдалась большая текучка. Впрочем, Ванда уже давно не верила в подобные чудеса.

Она поднялась на пятый этаж и вошла в квартиру. Там было тихо. По-другому и не могло быть – ведь она жила одна. Ванда очень любила свое жилище именно таким – погруженным в задумчивое, спокойное молчание, приветливо ожидающее ее прихода. Наконец-то у нее было собственное прибежище, пусть даже и столь маленькое. Еще с порога она заметила, как Генри беспокойно зашевелился в террариуме и, скинув неудобные туфли, подошла к нему, чтобы поздороваться. На какой-то миг Генри уставился на нее прозрачными, яркими глазами, потом вновь отвел взгляд в сторону. Ванда опустила сумку с покупками на пол и достала игуану из террариума. Зеленое тельце слегка вздрогнуло. Ванда поспешила нежно погладить его по шее и почти сразу почувствовала, как Генри блаженно обмяк у нее в руках.

«Дурачок», – сказала ему Ванда, и он настороженно поднял голову. Она опустила ящерицу на пол и позволила ей прогуляться по гостиной. Потом посадила обратно в террариум и включила кварцевую лампу. Генри тут же взобрался на свою любимую декоративную ветку и задремал.

Ванда отнесла покупки на кухню и принялась готовить еду для Генри: вымыла несколько листиков салата, почистила и нарезала небольшой кабачок, прибавила несколько кружочков банана. Все это она сложила в его мисочку и отнесла в террариум. Затем доела банан, наблюдая за Генри, который с аппетитом, присущим молодым игуанам, тут же принялся уничтожать ужин. Ванда вдруг почувствовала голод, но решила не обращать на это внимание. И хотя ей очень хотелось сделать себе бутерброд, она согрела чай, присела за кухонный стол и решила перечитать стихотворение, которое записала сегодня в мобильнике.

«У ночи много лиц», – прочитала она и тут же попыталась представить свое, обезображенное кислотой лицо.

В телефоне хранилось много подобных экспромтов, но Ванда прогнала искушение открыть их. Она выключила телефон и отодвинула его в сторону. Ей давно уже хотелось купить тетрадку и переписать туда все свои стихи, но руки никак не доходили. Она не могла отделаться от мысли, что это глупая затея. Что она станет делать со стихами? Постарается издать? Но это казалось ей бессмысленным, ведь она никогда никому не показывала свои стихи. Ванда даже не любила их перечитывать. Она начала писать внезапно, спустя какое-то время после ее перевода на новую должность, когда вдруг поняла, что от нее ничего не зависит, а кто-то другой, на более высоком уровне, взял на себя контроль не только над расследованием, но и над ее собственной судьбой. Гнев и бессилие неожиданно стали облекаться в слова, и Ванда не особенно сопротивлялась. Она не сразу поняла, что это стихи. Получались какие-то странные предложения, в которых не было особого смысла, но она стала их записывать, потому что они казались ей красивыми и многозначительными. А после этого ее всегда охватывала необыкновенная легкость, сменявшаяся ощущением, что сейчас, сию минуту она сделала что-то необыкновенно важное. Предложения возникали в голове в самые неожиданные моменты, поэтому Ванда всегда их записывала в мобильном телефоне. К тому же, ей не хотелось, чтобы их читали. И только позднее она догадалась, что, по сути, это стихи. Чтобы окончательно убедиться в этом, Ванда провела целых два часа в отделе поэзии одного книжного магазина. Там она пролистала все поэтические сборники, дабы отыскать то, что хоть немного напоминало бы ей ее собственные литературные опусы. После двух часов, проведенных в книжном магазине, Ванда сделала вывод, что в поэзии все дозволено. И хотя она окончательно убедилась в том, что ее странные предложения и впрямь представляют собой короткие стихотворные формы, скорее всего, хайку, Ванда предпочитала не называть их поэзией. Ей казалось немного сомнительным искусство, в котором не существовало хотя бы каких-то формальных требований, и каждый писал так, как ему заблагорассудится. И если она, полицейский инспектор Ванда Беловская, может себе вообразить, что она – поэтесса, то это мог сделать любой.

Ей было ясно, что она никогда не купит себе необходимую тетрадку, и ее стихи так и умрут, когда выйдет срок сим-карты ее телефона. Мысли о недолговечности собственных поэтических творений приводили ее в состояние приятного возбуждения. Вот просто так – как они появились ниоткуда, так и уйдут в никуда, потеряются… как можно потерять горсть монет или пуговицу. Иногда вдруг начинало казаться, что все не так просто. А вдруг поэзия должна натолкнуть ее на что-то, чего она не может узнать каким-то иным способом? Может быть, стихи были носителями информации, которую Ванда все еще не научилась расшифровывать? А что если это кодированные послания из тайных уголков ее собственной природы, о существовании которых она даже не подозревает?

Она вымыла чашку, пошла в гостиную и включила телевизор. Усилив звук, снова вернулась на кухню. Голод отказывался отступать, и Ванда с отвращением стала жевать мокрый лист салата, который предназначался Генри.

Потом вышла босиком на балкон. Город все еще тихо ворочался, устраиваясь на ночь, и никак не мог утихомириться, хотя ночь потихоньку заполняла собой улицы. Обычный городской шум, слегка приглушенный, как бы засыпающий зимой, сейчас завоевывал пространство между блочными домами, отражаясь от их стен и от этого еще более усиливаясь. В такие минуты Ванда испытывала особое умиротворение, которое, хотя и не уменьшало тревожности, все же делало ее не такой мучительной. Ведь то, за чем она наблюдала сверху, будет всегда, даже когда ее самой уже не станет. Упорное и безликое подобие жизни. Некая беззаботность, суть которой она не понимала, а ей ужасно хотелось понять. А может, именно ради этого и стоило жить? Не ради того, чтобы понимать или участвовать в этом. Просто ради того, чтобы наблюдать и жадно ловить робкие сигналы людей о том, что все в порядке, что все идет своим чередом – так, как нужно.

Так бывает всегда: когда не улавливаешь жизни в себе самом, ищешь ее где-то в другом месте. Ванда так и не научилась поддерживать это хрупкое равновесие. Весы наклонялись то в одну, то в другую сторону. Ей всегда казалось, что другие более счастливы, чем она, или, по крайней мере, лучше справляются с чувством неудовлетворенности, со своими комплексами и недостатками. Ванде казалось, что она никогда не сможет побороть себя, ей не дано отыскать то единственное, но очень важное, чего ей так не хватает, ибо она не знала, что именно она ищет.

Ванда вдруг вспомнила о пистолете. Взяв его со шкафчика в прихожей, она вернулась в комнату. Подошла к террариуму и осторожно отодвинула его в сторону. В стене располагался сейф, который она вмонтировала, чтобы хранить там оружие. Положив пистолет внутрь, вернула террариум на место. Генри беспокойно зашевелился – он очень не любил, когда его дом передвигали с места на место. Чтобы успокоить его, Ванда достала игуану из террариума и снова вышла на балкон. Потом опустила Генри на пол и закурила. Она знала, что сейчас опять начнет много курить, раз собирается голодать. Генри метнулся туда-сюда по балкону, ткнулся ей в ноги, а потом самостоятельно вернулся в комнату. Ванда с удовольствием прислушалась к топоту маленьких ножек по ламинированному паркету. Ей никогда и в голову не приходило, что когда-нибудь она заведет себе игуану. По сути, Генри был шутливым подарком сослуживцев ей на новоселье. Однако Ванда отнеслась к шутке очень серьезно. Кроме того, Генри, который тогда был еще совсем крохотным, понравился ей с первого взгляда. Ванда даже попыталась себя убедить, что именно этого ей всегда не хватало в жизни: маленькой ящерицы, которая заменит собой все, чего ей недостает. Или просто поможет ей не думать об этом.

В соседних домах одно за другим стали вспыхивать окна. У нее за спиной о чем-то голосил телевизор, на экране мелькали незнакомые лица. Их голоса странно сливались с голосами внизу, а также распространялись по этажам вверх. Ванда не слушала их. Она просто смотрела на зажигающиеся огоньки, пытаясь представить себе живущих там людей. А может быть, просто сознательно старалась отодвинуть в сторону те свои желания, которые, она это знала, никогда не сбудутся. Ей не нравилось то место, где она жила, но оно было лучшим из того, что она могла себе позволить. Ванда подозревала, что лет этак через тридцать с хвостиком она здесь и умрет, так и не увидев ничего другого. Разумеется, ей никогда не приходило в голову жалеть себя. Просто сейчас все объяснялось лишними килограммами и Детской педагогической комнатой. Но спустя пару месяцев и это пройдет, как проходило всегда.

А что, собственно, проходило?

Ванда закурила новую сигарету и прислушалась: Генри не было слышно. Наверное, снова залез за холодильник. Он любил там прятаться, потому что там было тепло. А может, она не слышит его из-за телевизора?

Ванда бросила вниз недокуренную сигарету и вошла в комнату. Отыскав пульт, выключила звук телевизора и прислушалась. Ей показалось, что со стороны кухни и впрямь доносится царапанье маленьких коготков.

С экрана телевизора на нее смотрел какой-то мужчина и что-то говорил. У него было красивое одухотворенное лицо с большими черными глазами. Глаза были грустными, а волосы – с сильной проседью. Из-за больших залысин лоб казался неестественно высоким.

Ванда не стала включать звук, но продолжала внимательно смотреть на говорившего. Он словно пытался ей что-то сказать, но что? Как зачарованная, она не мота оторвать глаз от его губ. Ей стало казаться, что вот-вот оттуда полыхнет огонь.

Со стороны кухни донесся отчетливый звук. Кто-то отчаянно скребся по полу. «Наверное, Генри застрял за холодильником и пытается оттуда выбраться», – машинально отметила Ванда, продолжая смотреть в телевизор. Теперь там шли спортивные новости. Еще пару секунд – и Ванда окончательно его забудет. А может, ляжет в постель и ей приснится сон, что она, подобно Саломее, ласкает эту красивую большую голову у себя на коленях.

Ванда переключила на другой канал и поспешила в кухню вызволять Генри из плена. В последнюю секунду она успела прочитать надпись, что мужчину зовут Эдуардо Гертельсман и что он является нобелевским лауреатом. Это имя ей ни о чем не говорило. Ванду поразило только то, что человек из телевизора, несмотря на столь высокое звание, непонятно почему выглядит грустным.

3

Ранним утром, когда еще не рассвело, в город стремительно ворвался шквалистый ветер. Целый день он носился по городу, словно на дворе стоял ноябрь, а не апрель. Люди в трамвае выглядели помятыми, мрачными, угрюмыми. Инспектор Беловская разглядывала их мельком, походя, лишь бы не думать о том, как ей холодно в тонком пиджачке. Она относилась к тем людям, которые, как правило, не обращают внимания на погоду, соответственно и погода платит им тем же. Например, если на небе не было ни облачка и ничто не предвещало дождь, а Ванда забывала сунуть в сумку складной китайский зонтик, то именно когда она выходила на улицу, на нее непременно обрушивался настоящий ливень. В грязном скрипучем трамвае по крайней мере не дуло. Однако Ванде не хватало комфорта метро, к которому она успела привыкнуть, где даже утренние толпы пассажиров казались ей более цивилизованными и не так ее раздражали. Однако теперь, когда Детская комната должна остаться в прошлом, ей следовало вернуться к прежнему образу жизни. Теперь ей предстояло сначала ехать на старом трамвае, потом на автобусе, который никогда не соблюдал расписание, появляясь как бы ниоткуда. Разумеется, она могла бы ездить на работу на машине, но в последнее время это уже стало роскошью, которую она редко могла себе позволить, если учесть, что и помимо кредита за квартиру, придется платить и постоянно растущую цену за бензин. Так что, взвесив все «за» и «против», Ванда остановилась на трамвае. К тому же, ее старенький «опель», простоявший на улице всю зиму, нуждался в тщательном техосмотре, прежде чем можно будет сесть за руль.

Прошлой ночью она плохо спала. Ванда вдруг вспомнила, как в первые годы работы в Отделе по борьбе с организованной преступностью, она погружалась в сон сразу, подобно камню, брошенному в болото, и беспробудно спала до утра. Мать тогда говорила, что она спит, как мужчина. Ванду это глупое сравнение иногда раздражало, а иногда наоборот ей нравилось.

Ванда еле успела прикрыть рукой рот в зевке, когда трамвай подъехал к ее остановке. Хотя, по сути, это не имело никакого значения. Люди безразлично смотрели друг на друга еще сонными глазами, наверное, обдумывая день, который им предстояло пережить. Ее как-то не обеспокоила мысль о том, что и она выглядит точно так же. Во-первых, ей было все равно. А во-вторых, она ведь тоже должна как-то выглядеть. А чем больше она сливалась с толпой, тем безопаснее себя чувствовала. Правда, тот безотчетный страх, который она испытывала несколько месяцев назад, исчез. Но она постоянно помнила, что кто-то там, сверху, поставил первую черную точку напротив ее имени, и Ванде крупно повезло, что эта метка не оказалась роковой.

Выйдя из такого же, битком набитого людьми автобуса, Ванда в своем тоненьком пиджачке согнулась почти пополам под пронизывающим до костей ледяным ветром. За стеклом на проходной сидел совершенно незнакомый молодой человек, и ей не только пришлось предъявить ему служебное удостоверение, но и подробно объяснить, почему до сих пор он ее ни разу здесь не видел. Неожиданности, однако, на этом не закончились. В фойе первого этажа Ванда наткнулась на новенький автомат для кофе, на который кто-то приклеил белый листок с предупреждением: «Сдачу не дает!» На третьем этаже, где находился ее кабинет, рядом с лифтом была прибита табличка, большими красными буквами оповещавшая о том, что в здании, согласно приказу директора, запрещено курить, а злостные нарушители будут строго наказаны.

«Куда это я попала?» – подумала Ванда.

Все эти новшества ей совсем не понравились, хотя, бесспорно, были направлены на то, чтобы улучшить быт сотрудников. Она почувствовала себя так, будто кто-то в ее отсутствие пробрался к ней в дом и сделал без спросу ремонт.

Дверь в кабинет, который она делила с инспектором Явором Крыстановым, была открыта. Сам Явор сидел за письменным столом. Ванда увидела, что он рассматривает на экране компьютера одну из странных диаграмм, приходивших от их аналитиков. Во рту у него дымилась сигарета, и пепел с нее сыпался прямо на клавиатуру. Окно было широко раскрыто и ветер успел разметать на полу несколько листков, но Явор, судя по всему, этого даже не заметил. Ванде в последний момент удалось придержать дверь, чтобы она не хлопнула от сквозняка.

– О-о, – протянул Крыстанов, не отрывая глаз от монитора, – кое у кого, кажется, закончился отпуск.

Хотя он был на несколько лет моложе Ванды, она, как и весь их отдел, признавала Явора бесспорным авторитетом. Помимо начальства, только Явора чаще всего посылали на разного рода стажировки в Америку и страны Европы, потому что он действительно старался хоть чему-нибудь там научиться. Ему удалось создать потрясающую сеть личных контактов, которыми пользовался весь отдел. Несмотря на его порой несносный характер и двусмысленные, часто скабрезные шутки, Ванда была рада, что работает в одной комнате именно с Явором. Со стороны могло даже показаться, что эти двое постоянно препираются из-за чего-то, но, по сути, они очень хорошо ладили, зная, что всегда могут рассчитывать друг на друга, хотя об этом никогда не говорили вслух.

– Если тебе так уж хочется в отпуск, напиши заявление. Что-нибудь подыщут: если не Детскую комнату, то какое-нибудь районное полицейское управление в каком-нибудь селе.

– Нет уж, спасибо. Мне и здесь хорошо.

– Мне тоже было хорошо, только меня никто не спросил.

Явор закрыл диаграмму, затушил сигарету в невероятно грязной пластмассовой пепельнице, выставил ее на подоконник за окном, потом закрыл его.

– Ну, и как ты сейчас?

– Супер, – пробормотала Ванда. – Я смотрю, в здании курить запретили.

– Да? Я что-то не заметил.

– Вот и я так подумала.

– Хочешь, угощу моими? Индонезийские. Травкой пахнут.

– Нет, спасибо. Что-то не хочется. – Ванда усмехнулась. – Любопытство, конечно, разбирает, но меня выкинут и за меньшую провинность. Ты уж сам кури, а я на тебя посмотрю.

– Ну, и что теперь?

– Откуда мне знать. Мне же никто ничего не сказал. Придется спросить у шефа.

– Не спеши, – Явор снова открыл какой-то файл и уставился на экран. – Шефа нет на месте. Дает пресс-конференцию в провинции по делу того наркобарона, помнишь? Ну, которого застрелили. Однако вчера он приказал привлечь тебя к моему расследованию. Так что считай, я тебя привлек.

– Спасибо.

– Не за что.

Явор бросил ей на письменный стол толстую картонную папку с материалами.

– Давай, знакомься.

В комнате и вправду стоял какой-то сладковатый запах.

«Индонезийская травка», – отметила Ванда.

Она отодвинула от себя папку и встала.

– Ты куда?

– Схожу к компьютерщикам. Пусть дадут мне новые пароли.

– Для этой цели у тебя есть почта.

– Мой аккаунт блокирован. Кто-то рылся у меня в компе?

– Не думаю. Если только уборщица разговаривала по скайпу с сыном, который в Голландии.

Однако Ванда уже вышла из комнаты. Кроме того, шутка Крыстанова вполне могла и не быть шуткой.

Справившись с паролями и проверив свою почту, Ванда решила спуститься вниз и выпить кофе из нового автомата. Она забыла нажать кнопку для сахара, поэтому кофе получился очень горький и какой-то водянистый. Сначала Ванда хотела вылить его в горшок с пыльным фикусом, стоявшим в углу, и взять новый кофе, уже сладкий, но передумала. Она совсем забыла, что ей надо худеть. А сахар в кофе незаметно влиял на организм, кроме того, наносил вред сердцу.