Текст книги "Нобелевский лауреат"

Автор книги: Елена Алексиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Именно сейчас из-под толщи темной земли, которой забит мой рот, равно как и червями, камнями и кровью – чужой и моей, – я не вижу собственного будущего. Я ни для кого не вижу будущего. В те дни и ночи, прежде чем найти избавление здесь, не было у меня идеи более близкой, чем желание смерти. Не только моей собственной – всех нас. Этот народ, говорил я себе тогда, заслуживает быть уничтоженным, раз он с такой яростью и так легко может повернуться против самого себя. Что может быть лучше того, что ты не в состоянии отличить другого от себя. Когда ты, превращенный палачами в кровавую груду мяса, продолжаешь жить единственно в страдании другого. Слова уже давно превратились в крики боли. Слова просто перестали существовать. Нашего языка больше нет. Рано или поздно мы сдаемся, и они это хорошо знают. Для нас нет иного будущего.

«А может быть, Гертельсман уже перестал страдать», – подумала Ванда.

Но разве такое возможно после того, что он написал, вначале все это пережив?

Ведь страшнее того, что случилось, не может быть. Страшнее этого она вообще не могла себе представить. Такому человеку, как он, который внутренне уже мертв, нечего бояться. Что может напугать его? Какие-то местные гангстеры? Нет, только не Гертельсмана, особенно после такой книги. Даже если он и не переживал того, о чем написал, даже если все это от начала до конца выдумано, ужас, описанный в книге, не становился менее реальным.

Под всеми красками, которые вытекали из книги, наслаиваясь, как в калейдоскопе, одна на другую, четко виднелся мрак – черный, гладкий, твердый, как сталь.

В некотором смысле, эта книга Гертельсмана была посланием из его собственной могилы. Ведь именно так было написано в его биографии – что долгие месяцы он прятался в каких-то развалинах. Фактически, он умер еще тогда, и об этом ясно свидетельствовали страницы его книги. А разве кто-то может умирать дважды? Наверное, этого не сможет сделать даже нобелевский лауреат.

И вдруг ее охватила уверенность, что он вне опасности. Но в то же время само ощущение угрозы не покидало ее, напротив, даже усилилось. Стало более острым. И не только из-за книги. Это подсказывала ее собственная интуиция. Как будто куда-то звала. Но Ванда тут же постаралась прогнать это ощущение. Она из опыта знала, что с интуицией нужно быть начеку, ибо она, как и логика, опирается на факты. Вот только факты, на которых основывалась интуиция, Ванде все еще не были известны. Их она могла назвать фактами будущего, так как их можно узнать только в будущем, а до тех пор их даже фактами назвать нельзя, так как их никто не знает, по крайней мере, она.

Но если Гертельсману ничто не угрожает, то почему его издатели так настаивают на том, что надо заплатить выкуп? Ведь им-то должно быть все известно. Они издали все его книги, значит, они их читали. Его литературный агент, безупречно элегантная и в одежде, и в речах, которая всего лишь несколько часов назад разговаривала с Вандой, уговаривала и убеждала ее, – все знала. Но что именно она знала? Вот теперь придется поломать голову, потому что об этом книга молчала. Явно, Гертельсман очень хорошо скрыл свою тайну, если вообще существовала какая-то тайна в этой добровольной, красивой и жестокой литературной смерти.

Ванде окончательно расхотелось спать. Более того, теперь ей даже казалось, что она никогда не сможет уснуть. Кофе остыл и покрылся неприятной на вид жирной пленкой. В пепельнице было два окурка от ее последних сигарет. Дом давно спал. Лишь время от времени тишину нарушали почти неслышные домашние звуки, которые появляются только ночью.

«Ночные голоса без слов, – сказала себе Ванда.

Мне говорят до самого утра.

Но я не просыпаюсь».

Ванде хотелось закончить стихотворение и записать его. Но только не в телефоне. На бумаге. Однако она тут же отказалась от этой мысли. Невелика потеря. Все равно, это никому не нужно. А те, кого это могло заинтересовать, – ее шефов, кукловодов, столпов Системы, – и так могли читать ее мысли.

«Но я не просыпаюсь», – повторила она.

Не просыпаюсь.

Ванда перестала читать, потому что вдруг ощутила, что ей холодно. Она забыла снять мокрый халат и переодеться. Влажные, не расчесанные и не высушенные волосы холодили голову. Уши и кончики пальцев были просто ледяными.

Ванда достала из шкафа толстую зимнюю пижаму, поверх нее напялила старый домашний свитер, наскоро высушила волосы феном и улеглась с книгой в постель. Хотя она была абсолютно уверена, что не сможет заснуть, все же завела будильник на полседьмого, чтобы не проспать. Часы показывали пятнадцать минут четвертого, а она дошла только до середины «Кровавого рассвета». Чтение продвигалось мучительно медленно, что отчасти объяснялось характером самой книги, но также и тем, что Ванда – а в этом ей пришлось себе признаться – уже давно потеряла навыки чтения книг. И теперь литература мстила ей: мысли и восприятие настолько путались, что Ванде стало казаться, что она уже никогда не сможет привести их в порядок.

Иногда она спохватывалась, что не помнит куска, который только что прочитала, или давала себе отчет в том, что не понимает прочитанного. Тогда возвращалась назад. Читала заново – медленно и вдумчиво, но результат был тем же. Все слова были понятны. Гертельсман использовал простой, без витиеватостей, доходчивый язык. Каждая составная часть была ясной, элементарной, как бы излучающей свой собственный свет. И тем не менее, Ванда ничего не понимала. Как только слова связывались друг с другом, вероятно, тут же происходила некая химическая реакция, которая обволакивала ее мозг, заставляя чувствовать себя беспомощной. Ванда никогда не слышала о потоке сознания и, наверное, очень бы удивилась, если бы ей кто-то сказал, что существует такой литературный стиль.

В какой-то момент мелькнула мысль, что Гертельсман, вероятно, использует некий исключительно сложный код из фраз и образов, ключ к которому известен ему одному. Но что, интересно, он смог бы зашифровать таким образом? И, главное, зачем? Может быть, ему захотелось скрыть собственную сущность, от которой любой бы отказался, – сущность слабого человека, оказавшегося в бездне безысходности. Но как раз это Ванда могла бы понять.

Медленно продвигаясь вперед, возвращаясь, перечитывая, размышляя, подбирая то одно, то другое толкование прочитанного, она злилась на Гертельсмана все больше и больше. Ей стало казаться, что он написал «Кровавый рассвет» с одной-единственной целью: раздавить читателя, не позволить ему живым добраться до конца книги. Писатель хотел заставить незнакомого ему читателя вступить в борьбу с книгой, хотя знал, что он обречен на провал, ибо книга не могла не победить его.

Время бежало, и до утра осталось всего ничего.

Если ему и вправду дали Нобелевскую премию за «Кровавый рассвет», то при этом, вероятно, опирались на ту же логику, что при награждении генерала, который ради победы в бессмысленном сражении или братоубийственной войне уничтожил сотни тысяч невинных людей.

Пелена сна потихоньку обволакивала Ванду, и у нее уже не было сил сопротивляться. Окончательно отупев от безжалостных ударов книги, она не видела смысла читать ее дальше. С какого-то момента уже не имело значения, успеет ли она дочитать до конца. Ванда давно пребывала в каком-то летаргическом состоянии, чувствуя себя так, будто ее отравили. Мелькнула даже мысль, что Настасья нарочно подсунула ей экземпляр книги, в которой странички были намазаны каким-то снадобьем. Потом книга выпала из рук и упала ей на грудь, но Ванда даже не заметила, ибо она уже крепко спала.

Когда будильник зазвонил, Ванда вскочила с ощущением, что только что сомкнула глаза и проспала не больше десяти минут, но фактически с тех пор прошло почти два часа. Глаза продолжали смыкаться, и казалось, что нет такой силы, которая могла бы поднять ее с постели. Она не могла даже пошевельнуться. Последним усилием воли заставила себя окончательно открыть глаза, вспомнив о Яворе и других коллегах, которые должны были работать всю ночь. Надо сказать, что мысль о них не пробудила в ней чувство вины, чтобы все-таки встать. За окном было уже светло. Если б она жила пониже, наверняка услышала бы и пение птиц. Книга свалилась на пол. Ванда взяла ее в руки и попыталась вспомнить, до какой страницы она дошла, прежде чем уснуть. Но не смогла. Вероятно, придется начать сначала уже сегодня вечером, а может быть, если удастся, и пораньше.

Что-то внутри нее сопротивлялось этому решению, но так тихо и неуверенно, что она не сразу поняла. А кто сказал, что она должна прочитать книгу до того, как пройдут семьдесят два часа, отпущенные похитителями? Она сама все выдумала, потому что решила, что сможет обнаружить в книге какой-то невидимый след или хотя бы намек на нечто такое, что сможет повести ее дальше. Одного-единственного слова было бы достаточно.

Но ничего подобного не было.

Если бы было, Ванда вряд ли смогла бы заснуть.

Значит, книга бесполезна.

Но несмотря на это, она все же решила дочитать ее до конца, а потом прочитать и другую. Она не помнила ее названия, но не стала напрягаться. Ведь книга лежит на кухонном столе, она не могла испариться оттуда. Так что ей не избежать чтения. Это было компенсацией за столько лет, в течение которых ей не доводилось испытывать блаженство от прикосновения к книге, от погружения в звенящую, плотную тишину.

Она с трудом доковыляла до ванной и долго плескала себе в лицо ледяной водой. Кожа ее раскраснелась, глаза опухли. Вообще-то, выглядела она ужасно, но ничего нельзя поделать. Быстро оделась, одним глотком выпила остатки холодного кофе, ожидавшего ее на кухонном столе вместе со второй книгой Гертельсмана. «Бедняки» – вот как она называлась. Ванда машинально пролистала ее. Было много диалогов, и это уже хорошо. Раз есть диалог, значит, есть история, есть какое-то развитие. Можно начать сегодня вечером, ведь все равно ее придется прочитать.

Но сейчас надо торопиться. Последние сутки можно считать потерянными, если только Крыстанову и его команде не удалось обнаружить что-то новое. Но в таком случае они бы ей позвонили. А если бы «всей полиции», как изволил выразиться министр, удалось напасть на след похитителей, шеф уже давно бы стал трезвонить, чтобы сказать ей, что он о ней думает. Но все молчали.

Ванда чувствовала себя так, как должен чувствовать себя человек у края пустыни, которую предстоит перейти, но трудно решиться сделать первый шаг. Если и завтрашнее начало дня будет таким же, как сегодня, то можно безнадежно опоздать. Невидимый противник не пугал ее так, как ее собственная беспомощность. Она все никак не могла понять, откуда надо начать работать над делом Гертельсмана, чтобы появилась хоть крохотная надежда успеть его вызволить.

Кроме того, ее не покидало неприятное чувство, что Система ведет какую-то свою игру. Впрочем, вчера Гергинов сказал ей об этом почти в открытую, но Ванда интуитивно ощущала, что за якобы политической мотивировкой прячется нечто иное. Речь не шла о каком-то сложном механизме, все было гораздо более прозаичным – деньги и власть. Считалось, что с помощью этих двух составляющих можно уничтожить государство, но, в сущности, они просто облегчали переход из одного агрегатного состояния в другое, в зависимости от того, какое из них необходимо в данный момент. Нет, в Системе, как впрочем, в любом силовом механизме, было заложено нечто огромное и незыблемое, которое в последнее время все чаще работало вхолостую, превращая в общем-то благородный, на первый взгляд, лозунг о неизбежности зла в открытую угрозу. Иногда Ванде даже казалось, что угроза может быть направлена и на таких, как она, поэтому на протяжении многих лет твердо противостояла всем попыткам, пусть даже немногочисленным, представить ее к повышению по службе. Там, где она сейчас находилась она, по крайней мере, знала, на чьей стороне играет. А на вершине иерархии четкость границ размывалась, именно это и было той особенностью, которой никто не мог избежать. Конечно, нельзя говорить, что все без исключения были коррупционерами или преступниками, как раз наоборот. Но не быть ими помогали собственные представления и сила воли. А вот все остальное было тем фундаментом, на котором строилась государственная система.

«Весь мир», – уточнила Ванда, пересекая собственную гостиную с пистолетом в одной руке и дамской сумкой в другой.

Уткнувшись носом в стенку террариума, Генри внимательно следил за ней. За ночь он успокоился, даже выглядел немного унылым. Ванде стало жалко игуану. С ее стороны было нечестно оставлять его одиноким и беспомощным, пусть даже в ярости. Она была привязана к игуане и наивно любила приписывать ей человеческие качества, хотя отлично сознавала, что для Генри ее привязанность не имеет никакого значения. Например, она была уверена, что Генри хочет быть свободным. Ничего другого Ванда придумать не могла. Она не хотела даже на секунду представить себе, что совершенно его не понимает, и что он ничего не хочет. Во всяком случае, от нее.

Когда-нибудь, мечтала Ванда, у нее будет достаточно денег, и она сможет подарить себе путешествие в страну, где водятся игуаны, и тогда она выпустит Генри к его собратьям. Наверное, они быстро расправятся с ним, но об этом Ванда не хотела думать. Кроме того, до тех пор Генри мог вырасти до размеров комодского варана, что провалило бы весь ее спасательный план.

Лифт снова не работал, и Ванда побежала вниз, стуча каблуками. «Как обыкновенная чиновница», – подумала она, и это сравнение неожиданно ее развеселило.

От бессонной ночи и бессмысленного чтения голова была тяжелой и пустой. Почему она решила, что должна думать только о Гертельсмане? А он, когда писал книгу, неужели думал о ком-то, кроме себя? «Да, господин нобелевский лауреат, – мысленно упрекнула его Ванда, – вы мне совсем не помогаете!» Словно для Эдуардо Гертельсмана его собственное спасение уже не имело никакого смысла.

7

Когда зазвонил телефон, на часах было 7.28. Ванда уже почти добралась до работы. Звонил Васил – один из ее коллег, которому накануне вечером поручили следить за литературным агентом.

– Мы в аэропорту, – сообщил он Ванде.

– Господи! Что вы там делаете?

– Полчаса назад объект покинул отель. У нее был чемодан и небольшая сумка. Она взяла такси. Проверили: в 9.10 есть рейс на Цюрих через Вену.

– Васил, не спускайте с нее глаз! Я постараюсь добраться как можно быстрее. На всякий случай предупредите начальника смены Пограничной службы, пусть они ее задержат. Выдумают какую-то причину и задержат. Не пускайте ее в самолет, пока я с ней не поговорю. Даже если для этого ей придется пропустить рейс. Полетит на другом. Найдем способ.

Ванда резко развернулась прямо посреди улицы и вклинилась в колонну машин, ожидающих на светофоре. Едущий навстречу трамвай чуть было не снес ей багажник. Водитель трамвая яростно засигналил, и по движению губ Ванда поняла, куда он нее послал. Сзади тоже загудели, она, в свою очередь, ответила. Жалко, что она на своей машине, а не на служебной, с мигалкой – хотя люди уже давно не уступали полиции дорогу, даже наоборот, некоторые водители нарочно мешали. Ванда резко крутанула руль, выбралась из колонны машин и помчалась прямо по трамвайным рельсам. Когда поравнялась со светофором, зажегся желтый свет, и она, обогнав остальных, стрелой полетела в аэропорт.

Несмотря на все предпринятые маневры, пробки на дорогах в это время суток были такие, что Ванда просто не могла ехать быстро. Во время очередного вынужденного простоя она обычно хваталась за сигарету как за спасительную соломинку, словно это могло каким-то чудом подстегнуть машины, мешающие ей вырваться вперед. Ванда даже убедила себя, что эта тактика и вправду работает. Но теперь сигарет у нее не было, так как ночью она выкурила все свои запасы, пытаясь понять загадочную книгу Гертельсмана. Утром купить не успела, потому что так рано ни один магазин не работал. Конечно, чтобы хоть немного отвлечься, Ванда могла бы включить радио, если бы его не украли почти сразу после того, как она приобрела «опель». Покупать другое она не стала, потому что сочла это бессмысленным. Все равно машину снова взломают. Эта игра взломщикам никогда не надоедала. Она знала, кто это: воспитанники Детской комнаты, только из другого района.

Инспектор Беловская добралась до аэропорта, когда часы показывали 9.15. Ее коллеги все же решили подстраховаться и обратились за помощью к пограничникам, в результате чего мисс Вокс уже более получаса пила кофе в одной из комнат аэропорта. Ей объяснили, что пограничная информационная система не подтверждает дату срока годности паспорта мисс Вокс и понадобится еще немного времени, чтобы это выяснить. Увидев входящую в комнату Ванду, литературный агент поднялась с места и пошла ей навстречу с таким видом, словно собиралась влепить ей пощечину. Однако Ванда заметила, что за яростью Настасьи скрывалась отчаянная попытка элементарно не упасть от усталости и напряжения.

– Почему-то я не удивляюсь, что за этим блестяще разыгранным спектаклем стоите именно вы, – процедила она сквозь зубы.

Один из полицейских бросил на Ванду вопросительный взгляд, но она почти незаметно отрицательно качнула головой и пограничник вновь уставился в экран своего компьютера.

– Это не спектакль, а рутинная полицейская проверка, – холодно возразила Ванда.

– В таком случае, должна ли я понимать, что меня задержали?

– Понимайте, как хотите. Лично у меня к вам два вопроса. Как только я получу на них ответ и, если у коллег из пограничной службы не будет к вам претензий, можете считать себя свободной.

Было заметно, что суровый тон Ванды слегка озадачил Настасью Вокс, но она быстро пришла в себя.

– Мой самолет взлетит через пятнадцать минут. Если вы считаете, что этого времени нам хватит…

– Это будет зависеть только от вас. Самолет можно немного задержать, либо вы полетите на другом. Повторяю: все зависит от вас.

– Ну, хорошо. Слушаю вас.

– Нет, здесь мы будем мешать.

Настасья Вокс пожала плечами. Полицейский, предложивший инспектору Беловской свою помощь, провел их вглубь фойе, в конце которого располагались будки паспортного контроля, и, открыв ключом одну из трех массивных дверей, ввел их в какое-то помещение. Это была комната предварительного содержания под стражей, обставленная по типу тюремной камеры: нары, покрытые грубым шерстяным одеялом, а также металлические стол и стул, привинченные к полу.

– Прошу меня извинить, – сказал он, – но это единственное свободное помещение на данный момент. Не очень уютно, но вы же ненадолго…

Ванда поблагодарила его и взяла у него ключ от комнаты. Лицо Настасьи стало серым и каким-то старым. Беловская жестом пригласила ее выбрать место, но Настасья притворилась, что не поняла жеста и осталась стоять. У Ванды тоже не было особого желания задерживаться, поэтому она сразу приступила к делу.

– Вопрос первый: похитители связывались с вами или вашим начальством после нашего вчерашнего разговора?

– Лично со мной – нет.

– А с теми, на кого вы работаете?

– Насколько мне известно, тоже нет.

– Странно, – протянула Ванда.

– Что ж тут такого странного? – с сарказмом в голосе спросила Настасья. – При условии, что ваши ненормальные начальники сочли необходимым сообщить всем странам, насколько серьезно они намерены заняться этим делом, и это после того официального письма, которое мы направили вашему правительству, а также после нашего с вами разговора, чего вы ждете? Что похитители сдадутся? Да, вы их страшно напугали, нечего сказать. Теперь мы не только не знаем, какие у них дальнейшие намерения, но даже неизвестно, жив ли Гертельсман. И все это благодаря вам. Так что можете быть довольны.

– Моя роль во всей этой ситуации так же незначительна, как и ваша, – попыталась защититься Ванда, не поддавшись искушению во всем обвинить своих шефов.

– Не надо меня вмешивать, – резко прервала ее Настасья. – Говорите только о себе.

– Вчера вы сами так сказали.

– Это было вчера. Сегодня положение изменилось. Вчера я еще надеялась, что имею дело с разумными людьми. Но сейчас подтверждается то, что даже самые нелестные мнения в Европе о вашей стране могут оказаться верными. Если даже нобелевский лауреат не может здесь чувствовать себя в безопасности, что же тогда остается обычному иностранному туристу.

– Вы преувеличиваете, – спокойно возразила Ванда. – Я могу понять ваше недовольство, но не могу с вами согласиться. И не только потому, что живу в этой стране и работаю в полиции.

– Все зашло слишком далеко, чтобы обижаться из-за затронутой чести, – сухо произнесла литературный агент. – Но могу вас заверить от имени моего руководства и всего издательского консорциума, вставшего на защиту Гертельсмана, что если он пострадает, если не выживет, то мы сделаем все возможное, чтобы ваша страна понесла наказание со всеми вытекающими отсюда последствиями. И это не пустая угроза. Сколь безобидными ни казались бы вам какое-то издательство или литературное агентство, иногда те, кто стоит за ними, совсем не такие, какими вы их себе представляете.

– Я вообще ничего себе не представляю, – ответила Ванда. – Мы делаем то, что можем. Такие вещи случаются везде, не только в Болгарии.

– Вы говорите в точности, как ваш министр, – заметила Настасья Вокс с кривой усмешкой.

– Еще я хочу вас спросить, почему столь неожиданно вы решили уехать? Вчера, по-моему, у вас были иные планы.

– Я вам уже сказала: произошли изменения. К тому же у меня не бывает собственных планов, а в подобной ситуации я вообще не могу их иметь. Просто сейчас в Цюрихе я буду нужнее.

– А как же выкуп? – вырвалось у Ванды. – Ведь похитители когда-нибудь да позвонят. Может быть, уже сегодня. Кто в таком случае отнесет им деньги? Или вы считаете, что их можно положить на счет в каком-нибудь швейцарском банке?

– Если у вас больше нет ко мне вопросов, – вызывающим тоном сказала Настасья, – и если самолет еще не улетел, я бы предпочла вас покинуть. Коль скоро вы отказали нам в содействии, я вообще не должна была вести с вами беседу. Но я согласилась ответить на ваши вопросы, сделав это во имя спасения Гертельсмана. Однако должна вас предупредить, что если вы меня задержите еще хоть на пять минут, наши адвокаты подадут в Страсбургский суд иск к вашей стране за незаконное полицейское задержание. И сделают это быстрее, чем ваш шеф сможет написать слово «министр» перед собственной фамилией.

– Я вас больше не задерживаю, – ответила Ванда. – Вы можете идти. Мой коллега вас проводит.

Васил и еще один полицейский уже ожидали за дверью. Вместе с мисс Вокс они направились к выходу. Несмотря на то, что оба были в штатском, было видно, что они работают в полиции или, может быть, так казалось Ванде, потому что она это знала. Со стороны можно было подумать, что они не просто сопровождают иностранку, а прямо-таки экстрадируют ее. Беловская была убеждена, что Настасья тоже так считает. Они даже не попрощались друг с другом, словно между ними вспыхнула искра личной вражды. А по сути, проблема относилась к геополитике. И кто знает, как долго еще восточноевропейцам придется ощущать себя людьми второго сорта, особенно тем, кто имел несчастье родиться и жить на Балканах. Такое отношение читалось на лицах всех иностранцев, которые прибывали в софийский аэропорт. Да и сами восточноевропейцы воспринимали себя так же. Ванда не любила рассуждать на подобные темы, потому что не считала себя человеком второго сорта и вообще не любила сравнивать себя с кем бы то ни было. Но независимо от того, нравилось ей или нет, она всегда попадала под общий знаменатель, и это ее ужасно раздражало. Ей потребовалось немало усилий, чтобы сохранить самообладание и не выразить неприязнь к самоуверенной швейцарке. Но самым неприятным было то, что обвинения и угрозы литературного агента не были совсем уж беспочвенными. Возможно, если бы Ванда была на ее месте, она сказала бы то же самое.

«Ну вот, опять прихожу к выводу, что мы похожи. И не могу сказать, что мне это приятно», – подумала она.

Ванда не любила оказываться в ситуации, в которой ей приходилось защищать глупые поступки начальников, или, по крайней мере, в глазах других выглядеть с ними солидарной, в то время, как на самом деле она испытывала чувство стыда. За много лет работы в Системе ей не раз доводилось наблюдать либо ощущать на себе высокомерное отношение людей, считавших себя недосягаемыми. Эти люди нередко оказывались наверху, чтобы уже в следующий момент упасть вниз, откуда они вышли и куда их приводили чужие ошибки или соображения, а порой, и неправильно оцененные обстоятельства. «Каждый взлет обычно заканчивается падением, – подумала Ванда. – Правду говорят, что чем выше взлетаешь, тем больнее падать».

Именно из-за ложного чувства недосягаемости люди нередко становились жертвами обстоятельств. Даже падение не делало их трагическими фигурами. Как раз наоборот. После громкого падения спустя всего несколько дней никто их даже не вспоминал. Они продолжали жить лишь в памяти тех, кто решал им отомстить, а такие были всегда. Вокруг акций мщения, когда они все же происходили, сразу поднимался шум, который, однако, продолжался недолго, и общество очень быстро про них забывало, успевая предать забвению и самих устроителей. А ведь очень многие из них страстно желали остаться в анналах.

Но Ванда Беловская была мелкой рыбешкой и попасть в анналы не стремилась. И не потому, что считала себя безупречной, нет. Во многом Ванда нисколько не отличалась от других. Просто она хорошо знала себя, и потому старалась не поддаваться разного рода искушениям.

Разговор с мисс Вокс оставил у нее гадкое послевкусие. Ей казалось, что она съела что-то гнилое. Ванда старалась не думать о глупых угрозах, прозвучавших из уст швейцарки, но тем не менее, мысленно все время возвращалась к ним – они оказали на нее сильное эмоциональное воздействие. По сути, если не считать того, что обе вышли за рамки приличий, в этом не было ничего личного. Ванда не узнала ничего нового. Ей казалось, что Настасья не обманывала, когда ответила, что похитители не связывались с ней или ее шефами, но она не могла быть полностью уверенной в этом. Очевидно было только одно: на данном этапе так называемый консорциум не горел желанием помогать болгарским службам. И если Ванда могла, допустим, принять их позицию, то никак не могла объяснить их поведение. С одной стороны, они постоянно трубили, насколько велик Гертельсман и нужно сделать все возможное и невозможное, чтобы его спасти. А с другой, своими действиями будто заранее отказывались от поисков, полностью лишая надежды благополучно разрешить это дело и торопились списать со счетов столь ценный литературный кадр.

Сам факт поспешного отъезда литературного агента свидетельствовал о том, что Гертельсмана оставили совсем одного в руках неизвестных похитителей в их варварской стране с их дикими полицейскими службами, и это красноречиво говорило о многом.

Разумеется, Настасья Вокс могла в любой момент вернуться. И если такой момент когда-то наступит, то, разумеется, Ванда Беловская поведет себя иначе.

Тем не менее, агентство Настасьи заслуживало более пристального внимания. Оно носило имя своего основателя, канадского авантюриста Роберта Вава, который лет десять назад сумел связать воедино интерес к мелким аферам на нерегулируемых финансовых рынках, а также к незаконной торговле различными видами животных и растений из Африки с любовью к литературе. Сам Вав формально отказался от руководства агентством. Теперь он возглавлял в Цюрихе общество меценатов, оказывающее поддержку молодым оперным талантам.

Ванда знала все это из документа Интерпола, распространенного много лет назад. В нем имя Вава упоминалось в связи с каналом незаконной торговли оружием, переправляемым на Ближний Восток. В докладе указывалось, что Вав сыграл немаловажную роль посредника в одной или двух сделках. Но это были всего лишь предположения, не подкрепленные доказательствами. Агентство «Вав» определенно заслуживало более пристального внимания, но сейчас у Ванды не было времени, чтобы всерьез им заняться. Может быть, этим сможет заняться Крыстанов или кто-то из его помощников, когда они закончат поиски пожилой женщины. Надо обратиться и в Интерпол. У них тоже может быть что-то новенькое.

В настоящий момент все ее попытки отыскать именно ту ниточку, которая привела бы их к Гертельсману, кончились ничем. Время, отпущенное им похитителями, убывало со страшной скоростью. А при условии, что они не знали похитителей и не смогли установить с ними контакт, Ванда не была уверена, что ультиматум все еще действовал, хотя очень хотелось в это верить.

На работе дела обстояли не лучше. Крыстанов, проведший бессонную ночь в бесплодных поисках хоть какой-то информации, выглядел унылым и раздраженным. Фоторобот, который они смогли составить, тоже ничего не дал.

– Проклятая старуха, – злился он. – Скорее всего, у нее бессрочный паспорт, что означает, что она могла получить его по крайней мере лет десять назад. У меня глаза заболели от этих старушечьих физиономий. Даже в лаборатории ничего не обнаружили, хотя у них особая программа. Но, по крайней мере, мы смогли убедиться в том, что видеозапись подлинная. Хотя не знаю, чем это может помочь.

– А районные службы? Связь с ними установлена?

– О чем ты говоришь! Если это какое-нибудь богом забытое село, где живого полицейского сто лет не видели, то сама понимаешь, какая может быть связь. Мы же не можем проверить все хутора и деревни. С другой стороны, бабка – единственный след, который мы имеем… А у тебя как прошло?

Ванда вкратце рассказала ему о встрече с Настасьей. Явор тут же загорелся идеей проверить агентство «Вав» и его собственника. Правда, Ванда не рассказала ему о ночном чтении романа Гертельсмана, потому что Крыстанов не верил в эффективность методов такого рода, если это вообще можно было назвать методом. К подобным субъективным и иррациональным приемам он относился с насмешкой, называя их «эзотерическими». Да к тому же и результатов у Ванды не было. Как она могла ему объяснить, если сама не знала, что ищет.

– Шеф утром вызывал, – усталым голосом продолжил Явор. – Коллеги тоже ничего не обнаружили. Банда Электрода в принципе не занимается подобными вещами. «Три поросенка» ведут себя очень странно – по всему видно, что готовятся с кем-то поквитаться, но твой нобелевский лауреат здесь ни при чем. А «Фантомы» и «Балбесы» – это фантомы и балбесы. И тут ничего не попишешь.

– Вчера я встречалась с Бегемотом, – сказала Ванда. – Он мне пообещал сделать все, что сможет. Он – гад, и я ему вообще не доверяю, но ради брата может почесаться, в этом я почти уверена. Сегодня вечером у меня с ним снова встреча.