Текст книги "Нобелевский лауреат"

Автор книги: Елена Алексиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Министр не сообщил ничего конкретного. Только повторил, что все силы полиции брошены на поиски пропавшего писателя, к тому же похищение такой всемирно известной личности, как господин Гертельсман, является преступлением, равного которому в Болгарии еще не было. В завершение он заверил представителей средств массовой информации, а в их лице и всю международную общественность, что болгарская полиция сделает все от нее зависящее, чтобы инцидент с писателем закончился благополучно. Шеф Беловской добавил, что дело поручено самым опытным специалистам, при этом вообще не смотрел в ее сторону, несмотря на то, что они поздоровались при входе в зал. Он пояснил, что работа ведется в нескольких направлениях, разрабатываются разные версии, и попросил журналистов не публиковать информацию, которая может навредить расследованию и всей операции по спасению Гертельсмана. При этом подчеркнул, что министерство не будет сообщать никакой предварительной информации, и если что-то непроверенное появится в публичном пространстве, это будет означать, что оно исходит из нелигитимного и недобросовестного источника.

– А нельзя ли поподробнее? – выкрикнул кто-то из задних рядов. Его коллеги одобрительно загудели.

– По крайней мере, вам известно, жив ли Эдуардо Гертельсман? – выкрикнул другой почти у самого уха Ванды. Зал снова загудел.

Министр жестом попросил всех замолчать, включил свой микрофон и сказал:

– Мы все надеемся, что господин Гертельсман жив.

В зале послышался недовольный ропот. Журналисты ни на что не надеялись – они пришли, чтобы получить информацию.

– И когда вы начнете писать свои материалы, не забывайте, пожалуйста, что такой инцидент может произойти в любой стране, не только в Болгарии.

«Уже сегодня вечером кто-то ехидно напишет, что министр назвал похищение инцидентом», – подумала Ванда.

Между тем, какая-то молодая журналистка подошла к стойке с микрофоном и, даже не представившись, с вызовом спросила:

– А как бы вы прокомментировали тот факт, что вчера на встрече с читателями в Софийском университете господин Гертельсман заявил, что он хотел бы родиться в Болгарии?

«Невозможно, чтобы он сказал подобную глупость», – подумала Ванда.

Зал оживился. Послышались отдельные смешки.

– Я не стану это комментировать, – ответил министр, благожелательно улыбнувшись молодой журналистке.

Заведующая Отделом по связям с общественностью тут же поторопилась объявить пресс-конференцию закрытой. Журналисты негодовали. Со всех сторон слышались обидные реплики в адрес устроителей. Все чувствовали себя обманутыми тем, что им сообщили так мало. Сам Гертельсман их особо не интересовал. Им нужна была сенсационная новость, даже если бы это стоило писателю жизни.

«Что ж, неизбежное зло», – подумала Ванда.

А если нет?

Она вышла из здания через служебный вход и достала мобильный телефон. Число пропущенных звонков Крыстанова увеличилось до пятнадцати. Ванда закурила и направилась вниз по улице вдоль здания министерства. Здание оставалось слева от нее. Длинное здание, почти бесконечное. Добравшись снова до главного входа, Ванда присела на гранитный постамент с фигурой льва и набрала Крыстанова…

А инспектор Крыстанов время зря не терял. Помимо того, что он добыл оригинальный диск с видеозаписью и сразу отнес его на экспертизу, ему удалось получить достаточно подробное описание пожилой женщины, которая оставила этот диск на проходной телестудии. Благодаря описанию, был составлен фоторобот, и Явор вместе с другими инспекторами сейчас пытался наладить поиск.

– Мы разослали фоторобот по всей стране, но, честно тебе сказать, я не уверен, что это приведет к каким-то результатам, – сообщил Крыстанов. – Кроме того, коллеги ищут в базе личных данных, но работа идет ужасно медленно. По признакам года рождения и пола удалось отбросить уже две трети, но все равно остается около двух миллионов. А это, сама понимаешь, немало.

– Не знаю, стоит ли тратить столько времени и сил на какую-то старуху, – усомнилась Ванда. – Мы можем ничего не найти, или это заведет нас в тупик.

– А что ты предлагаешь? Ведь это единственный след. Я надеюсь, что до завтрашнего утра мы получим какой-то результат. Будем вкалывать всю ночь.

Ванда почувствовала себя виноватой. Она всегда так себя чувствовала, когда кому-то другому приходилось по ее делу работать сверхурочно. Словно ей оказывали личную услугу.

– Хочешь, я тоже приеду?

Крыстанов засмеялся:

– Пока в этом нет необходимости. Если понадобится, или мы что-то обнаружим, я тебе позвоню. Надеюсь, у тебя есть более интересные планы на вечер.

– Ты прав, – ответила Ванда. – Я собираюсь встретиться с одним человеком.

– Ну, в таком случае, приятного тебе вечера.

Почему она сразу не подумала о столь очевидных вещах, Ванда так и не смогла себе ответить. Наверное, ветер в этот мрачный весенний день выдул из ее головы все здравые мысли. А может, виноваты шесть месяцев, проведенные в Детской педагогической комнате, и она просто потеряла форму? Во всяком случае, ей срочно нужно домой. К ее счастью, неподалеку находилась станция метро, и вскоре она уже стояла перед дверью своей квартиры, лихорадочно роясь в сумке в поисках ключей.

В этот вечер Генри был особенно сердит. Ванда уже давно научилась отгадывать его настроение по стойке и нарочито невыразительному взгляду. Поэтому она решила его не трогать, а приготовила ужин и поставила перед ним. Хотя она была абсолютно уверена, что Генри голоден, его поведение при виде еды ее озадачило. Он так разбушевался, что чуть ее не укусил. Ванде вдруг стало очень обидно. В последнее время ящерица стала проявлять склонность к агрессии, на которую поначалу Ванда старалась не обращать внимание. В конце концов, когда у него было хорошее настроение, Генри оставался таким же милым и симпатичным, каким она его знала всегда. Вот только настроение у него стало меняться слишком часто, и Ванда далеко не всегда успевала понять, что его так взбесило. Если так будет продолжаться и дальше, с ним придется расстаться. Эта мысль ее ужасно расстроила. Она старалась не думать о том, что Генри может быть опасен. Даже когда совсем недавно он чуть было не откусил ей палец, Ванда восприняла это как неуклюжую игру. Несмотря на сильную боль, тогда она его простила.

Она подождала, пока он успокоится и съест ужин. Потом осторожно отодвинула террариум в сторону. Генри на нее вообще не посмотрел, хотя даже через стекло она ощущала его настороженный взгляд. «Интересно, что с ним происходит?» – подумала Ванда, открывая сейф. Она достала пистолет, положила его рядом с террариумом, снова засунула руку внутрь и вынула то, что искала. Это был список телефонных номеров, которых у нее вообще не должно было быть. Шеф требовал хранить подобные вещи на работе, категорически запретив вносить номера в личные мобильные телефоны. Но раз даже Гергинов знал, что она записывает стихи в мобильник, хуже этого уже не будет.

Ванда открыла мобильник и одно за другим стерла все свои произведения. Потом внимательно пробежала глазами список, выбрала один номер и набрала его. Нужно было позвонить трижды, чтобы на том конце отозвались.

– Алло, – послышался резкий мужской голос, – Кто это?

Хотя Ванда была почти уверена, что там поняли, кто звонит.

– Привет, Бегемот, – отозвалась Ванда. – Инспектор Беловская беспокоит. Надеюсь, ты меня помнишь?

Разговор не занял много времени. Чувствовалось, что собеседник нервничает, возможно, она его застала в неудачный момент, поэтому Ванде не пришлось его долго уговаривать.

Закончив разговор, Ванда вернула террариум на место. Генри уже успокоился. Она решила закурить и увидела, что в пачке осталась одна сигарета. Ванда не ела весь день. Сколько она так сможет выдержать – на кофе и сигаретах? Голова была тяжелой, на душе гадко. Она чувствовала себя эдаким подростком, который твердо решил любой ценой снять лишние килограммы, хотя они и существовали единственно в его воображении. Мать, помнится, ругала ее, но никакого иного способа, кроме голода, Ванда тогда не признавала.

Свою мать она не слышала уже два месяца. Сначала душу грызла обида на нее, а потом исчезло всякое желание общаться. Мать обладала удивительной способностью как бы невзначай уязвить, сделать больно, ведь она знала слабые места дочери. Каждый раз, когда Ванда решала ей позвонить, она ясно представляла себе все стандартные колкости, которые предстояло услышать. Желание звонить тут же исчезало. Даже слово «мама» порой трудно было произнести. А после долгого перерыва Ванда вообще не знала, как обратиться к матери, потому предпочитала молчать.

Весна, объявшая город, тоже молчала. Ведь именно это пришло ей сегодня в голову.

А министру, наверное, даже это уже известно.

У них с матерью никогда не было хороших отношений. Старшая Беловская отказывалась принять любые решения дочери. Прежде всего, она не была согласна с тем, что дочь живет собственной жизнью. Ей казалось скандальным то, что в этой жизни не было мужчины, детей, чего-то такого, что хотя бы немного напоминало семью. «Так и уйду из этого мира, некому будет глаза закрыть», – любила повторять она, словно дочь совершила уголовное преступление. Мать называла Ванду «мужиком в юбке», любила обсуждать ее личную жизнь со своими подружками, ожидая от них сочувствия и обвиняя во всем своего покойного мужа. Подружки ахали и осуждающе качали головой, во всем с ней соглашаясь.

Отец Ванды покинул этот мир пять лет назад, но в сознании бывшей учительницы биологии этот факт не только не умалял его вины, но, напротив, еще больше увеличивал ее обиду на то, что теперь она вынуждена коротать свои дни в старческом одиночестве. К тому же мать никак не могла простить Ванде, что та не осталась жить с ней. Родительская квартира в центре города сейчас стоила целое состояние.

«На кого ты меня оставляешь, – всхлипывала мать, вцепившись в ее руку. – Я не могу жить одна, я не привыкла. Сначала отец, а теперь и ты. Неблагодарные!»

«Но, мама», – начинала Ванда, и тут же умолкала.

Что она могла ей сказать, чем утешить? Тем, что она не уезжает на другую планету, да даже в другой город?

А под конец, когда Ванда окончательно съехала от матери, они поругались из-за какой-то ерунды. Ванда уже и не помнила из-за чего.

Но несмотря на это, она тревожилась за мать. Сколько раз бралась за телефон, чтобы позвонить ей, и тут же отказывалась. Она боялась голоса матери, который оставался таким же, каким Ванда его помнила с детства. Этот голос был способен обмануть, подвести. А потом, когда Ванда, в очередной раз сглупив, была готова ему довериться, он был способен обрушить на нее всю свою материнскую непреднамеренную жестокость.

«Ты не выполнила ни одного моего желания», – упрекнула ее старшая Беловская, когда они виделись в прошлый раз. «Нет, мама, – возразила ей тогда Ванда. – Все твои желания я выполнила. Как раз в этом моя главная ошибка».

Все-таки когда-нибудь нужно покончить с этой мелодрамой, но такой день все никак не наступал. Каждый раз, когда ей звонил незнакомый номер, Ванда умирала от страха, потому что первое, что ей приходило в голову, это то, что звонят из какой-нибудь больницы, куда могла попасть ее пожилая мать.

А что будет потом?

А, будь что будет!

Ванда открыла холодильник. Там было пусто. На полке лежали только несколько листиков салата для Генри, кусок несвежей ветчины и одно яйцо. В хлебнице она обнаружила пакет сухарей. Почти все были поломаны, но ей удалось найти два целых. Она положила на каждый сухарь по ломтику ветчины и засунула их в духовку. Потом достала сковородку и сделала яичницу из одного яйца.

Часы показывали полдевятого. Город потихоньку затихал, словно буйный ребенок, которого нелегко усмирить. Ветер наконец-то стих, хотя в воздухе продолжали носиться лепестки с цветущих деревьев, которые он сбивал с какой-то дикой радостью на протяжении всего дня. Стало прохладно. Неполная луна еле угадывалась на бледном небе. Странно пахнуло чем-то влажным и затхлым, что обычно характерно для ноября. Ванда быстро дожевала импровизированный бутерброд и закрыла дверь на балкон.

Так-то лучше. Намного лучше.

Ванда включила телевизор. В новостях как раз показывали их пресс-конференцию. Она заглушила звук и уставилась в экран.

Ее заинтересовали не речи людей, а их лица и жесты – не то, что они говорят, а то, что хотят сказать, но по какой-то причине не могут.

Что-то им мешает. Нечто гораздо более важное, чем они сами.

Наконец камера показала общий план зала, и Ванда увидела себя. Не знай она, что была там, ни за что бы себя не узнала. Она увидела безликую женщину с ничего не выражающим лицом. Еще не старую, но уже не первой молодости. Волосы на голове торчали в разные стороны, потому что после улицы она забыла их причесать.

Изображение исчезло, и на его месте вновь появилась телеведущая.

Ванда вымыла тарелку и сковородку, вытерла руки кухонным полотенцем, которое уже давно просилось в стирку, поставила на плиту кофеварку. Потом принесла из комнаты пистолет и, расположившись за столом, принялась его чистить.

Когда она с этим занятием покончила, часы показывали без пяти минут девять. До назначенной встречи оставалось пятьдесят пять минут. На дне чашки – еще немного кофе, но он уже остыл.

Она старательно вымыла руки после смазки, снова вытерла их кухонным полотенцем, потом пошла в прихожую и достала из сумки книги Гертельсмана, которые дала ей Настасья Вокс. Вернувшись на кухню, Ванда села за стол и открыла «Кровавый рассвет».

Она не помнила, когда в последний раз читала роман.

Если эту книгу вообще можно было назвать романом.

Пролистав книгу, Ванда нигде не увидела чего-то такого, что хотя бы отдаленно напоминало диалог. Возможно, Гертельсман – современный писатель, и в его романах люди вообще не разговаривают – как те, в телевизоре, когда выключишь звук. Именно это ей и предстояло установить.

Не ищи страдание, оно само найдет тебя. Не сей его, оно само взойдет и заколосится. Не поливай его своими слезами, ибо и без них оно поднимется выше тебя. Не питай его кровью своей, ибо и без нее когда-нибудь оно расцветет на челе твоем. Помни только, что им ты ничего не сможешь искупить. Ничего.

6

Прохладный вечер незаметно сменился холодной беззвездной ночью. Инспектор Беловская вышла из подъезда. Ей нужно было обойти дом, чтобы оказаться с другой стороны. На ногах у нее были кеды, позволявшие ступать совсем бесшумно, хотя сейчас это не имело никакого значения. Просто ей нравилось легко ступать – словно с плеч упал весь груз, вся усталость прошедшего дня, а может, и что-то другое. Когда-то, когда она еще жила в центре, она каждый вечер ходила бегать в Борисов сад. Тогда Ванда почти бросила курить. Ей было в собственном теле легко, она прекрасно себя чувствовала, но не это было главной причиной ее вечерних пробежек по аллеям парка. Просто таким образом она на целый час сокращала время, которое нужно было провести дома. Тогда она встречалась с одним коллегой, с которым у нее вроде и не было серьезных отношений, но в один прекрасный день он ей заявил, что ему все надоело и он намерен жениться. И действительно, спустя два месяца женился. Только на другой.

«В этой жизни я хочу идти своей дорогой. И чтобы кто-то был рядом».

Так он ей и сказал. А она в ответ рассмеялась. Конечно же, смеялась не над ним, а над логикой его рассуждений. Над его желаниями.

Но он был упрям. Гораздо больше, чем она могла предположить.

А ведь бегом она занималась и из-за него. От злости и немного от обиды. Когда Ванда бегала, она чувствовала себя недосягаемой. Она могла убежать от всех и добраться всюду, куда захочет, но не это было ее целью. У нее вообще не было цели. Ей нужно было правильно дышать и во что бы то ни стало все это выдержать. Но потом все куда-то исчезало, растворялось в воздухе. Все мысли улетучивались или вообще не рождались. Тело превращалось в хорошо отлаженный механизм, которым она сама управляла. Единственное, что ее тогда интересовало, было безошибочное управление этим механизмом.

С того времени сохранились только кеды.

Ее белый «опель» был припаркован где-то позади дома. Но где именно, она не помнила. Она оставила его на парковке еще в конце ноября. И с тех пор ходила туда всего два-три раза. Ванда прошлась по парковке, разыскивая машину, и, наконец, обнаружила ее в самом углу, там, где их дом упирался в соседний.

Она села в машину. Внутри было холодно, влажно и пахло плесенью. Мотор долго не заводился, но на седьмой или восьмой раз получилось. Ванда оставила его работать и включила отопление. Она не ожидала, что все получится так гладко. Посмотрев на табло, с удивлением установила, что даже есть немного бензина. «Вот это можно назвать приятным бытовым сюрпризом», – подумала она. Хотя нельзя сказать, что это ее сильно обрадовало.

Что-то мешало ей воспринимать мир таким, каким она воспринимала его час назад. Оно вклинилось между Вандой и миром, от этого в душе росла необъяснимая тревога. Ванда почти физически ощущала, как мрак вокруг нее все больше сгущается, и она погружается в некое силовое поле, которое все больше сковывает ее, мешая двигаться. Жесты стали неуклюжими и невыразительными. Ноги отказывались идти, да она и сама уже никуда не хотела. И это что-то не было страхом, который еще недавно сильно мучил ее. Это была книга Гертельсмана. И хотя Ванде удалось прочитать всего две страницы, уже самые первые фразы «Кровавого рассвета» породили в душе мрачное бессилие. Книгу нужно прочитать до утра, а она не могла заставить себя даже прикоснуться к ней. У нее совсем не осталось времени. А ведь нужно еще хоть немного поспать. Просто лечь в постель и расслабиться. Но только не с этой книгой в руках.

Ванда переключила на первую скорость и осторожно тронулась с места. Миновав несколько близлежащих улочек, она выехала на бульвар и постепенно успокоилась. «Опель» двигался очень даже уверенно. То странное постукивание, которое насторожило ее тогда осенью, не исчезло, но слышалось еле-еле. Машинка должна выдержать.

Точно без трех минут десять Ванда остановилась на заправке на Окружном шоссе, как они и договорились. Вокруг не было ни одной машины. Не выходя из «опеля», она осмотрелась вокруг, но по-прежнему никого не увидела. Пистолет под мышкой, несмотря на тяжесть, внушал ей уверенность.

Она прождала не более пятнадцати минут, но они показались ей вечностью. Ванда выключила обогрев, и в машине вновь стало холодно, однако, она не могла рисковать и стоять с включенным двигателем. Взглянув в очередной раз в боковое зеркало, Ванда наконец увидела того, кого ждала. А точнее, его силуэт – скорее толстый, чем крупный, который неожиданно легко оказался у машины, быстро открыл дверцу и уселся рядом с ней.

– Трогай! – приказал он, запыхавшись. – Нельзя стоять на одном месте, нас могут засечь.

– Не получится, Бегемот! – мягко возразила ему Ванда. – У меня бензин кончился. К тому же никто нас не засечет, не бойся!

– Тогда давай где-нибудь заправимся… Только не здесь. Где-то подальше. Я тебе скажу, где, – продолжал настаивать пришелец.

– Ты что, не понимаешь, что я не могу?

– Тогда я пошел, – заявил Бегемот и попытался открыть дверцу.

– Никуда ты не пойдешь, – отрезала Ванда, пожалев, что у нее на машине нет электронного замка. А Бегемот уже ступил одной ногой на землю.

– Вернись, – крикнула она ему, но Бегемот и ухом не повел. Хотя было видно, что он колеблется. Наверное, пытался взвесить, чем он рискует в обоих случаях. Бегемот не был дураком и определенно знал, чего ему бояться.

– Не знаю, какая у тебя проблема, – вымолвил он и снова закрыл дверцу. – Но если мы сейчас же не уедем отсюда, я даже пальцем не пошевельну.

– Проблема такая, что у меня до зарплаты осталось десять левов, – сказала Ванда и тронулась с места. – Мне надо наполнить бак, а не на что.

– Ах, вот в чем дело, – Бегемот противно ухмыльнулся. Ванда еле сдержалась, чтобы не нажать на тормоз и запечатать эту ухмылку у него на физиономии на вечные времена. – Не бери в голову, инспекторша, только остановись там, где я тебе укажу. С удовольствием подарю тебе порцию бензина, причем самого лучшего. Потом не говори, что Бегемот отказывается помогать народной милиции.

Ванда, сжав зубы, погнала машину по Окружному шоссе. Ей очень не хотелось иметь дело с этим кретином, но, к сожалению, из всех информаторов сейчас только он один мог помочь.

Бегемот входил в банду Электрода. Начав как небольшая дворовая банда со страхования и выбивания просроченных долгов, она постепенно превратилась в целый бандитский холдинг. Потом бандиты переквалифицировались и в последнее время действовали только через интернет, к тому же занимались и долговыми махинациями. Располагали десятком действующих фирм, но фиктивных у них было раза в три больше, через которые они выкачивали НДС и отмывали деньги. Электроду импонировал грязный бизнес, но только не грубый. В свое время он взял под крыло недоучившегося экономиста Ивана Мартинова Христова, обучавшегося бухгалтерии в престижном провинциальном университете. Электроду явно пришелся по душе полный, несимпатичный, раболепный молодой человек, которому он тут же предложил работу, наградив подходящим прозвищем Бегемот. С тех пор Бегемот настолько преуспел в налоговых махинациях, что стал настоящим факиром. О нем ходили слухи, что он успешно управляет чуть ли не половиной финансов Электрода, хотя это были не только его личные деньги, но и его клиентов тоже. Бегемот стоял слишком высоко, чтобы быть простым информатором. Потому так ужасно боялся. Кроме того, Ванда была почти уверена: вероятность того, что банда Электрода, рискуя провалить весьма успешный бизнес, займется похищениями, слишком мала.

Если, конечно, они не выполняли чей-то заказ.

Заказ, отказаться от которого не смог даже хитрый и подлый Электрод.

– Как брат? – спросила Ванда.

– Спасибо, хорошо.

– Ты это серьезно?

– Слушай, инспекторша, не будь стервой. – Голос Бегемота, исполненный ярости, понизился до свистящего шепота. – Нечего издеваться! Ты ведь хочешь, чтобы я тебе помог?

Брат Бегемота некоторое время тоже подвизался у Электрода, но его вышвырнули и не ликвидировали только потому, что Бегемот умолил Электрода. Кто знает, что он ему пообещал, но однажды, в порыве откровенности, он признался Ванде, что на карту поставлена его жизнь. А то, что он разговаривает с Вандой, все равно что сам сует голову в петлю. И оба понимали, что это так и есть.

Брат Бегемота, наркоман со стажем, не только обокрал Электрода, но спустя год с особой жестокостью убил собственную бабушку, поскольку средства, украденные у Электрода, кончились, а Бегемот категорически отказался давать ему деньги на наркотики. Бабушка фактически их вырастила, потому что их мать, которая приходилась ей дочерью, умерла от кровоизлияния в мозг, когда они были совсем маленькими. Вскоре после ее смерти отец уехал на работу в Сирию и больше не вернулся.

Сейчас брат Бегемота отбывал срок в варненской тюрьме, где его сокамерники каждую ночь издевались над ним, как хотели. Причем это делалось в присутствии охраны, которая в силу своей малочисленности не вмешивалась. Уже через три месяца стало известно, что он болен СПИДом. Благодаря своему близкому знакомству с одним из тюремных социальных работников, Крыстанов добился, чтобы его перевели в другую камеру.

– Все зависит от тебя, Бегемот, – заявил Крыстанов, когда того впервые арестовали и решили сделать информатором.

– Только отпустите его, чтобы он мог хотя бы умереть при мне, – скулил тогда Бегемот, а по щекам у него катились мелкие слезы.

С тех пор он не раз катался в машине Ванды. «Кто-то может решить, что мы любовники», – вдруг с отвращением подумала она.

Однако Бегемот ничего не знал о Гертельсмане. Он тоже услышал об этом из новостей, но не имел представления, кто мог похитить писателя, а также где его могут содержать.

– Ты ведь знаешь, я такими делами не занимаюсь, – извиняющимся тоном сказал он. – Я ведь финансист, а не простой уголовник.

– Я же не говорю, что это вы, – возразила Ванда. – Но убеждена, что ты можешь узнать, кто это сделал. У тебя есть время до завтрашнего вечера. Буду тебя ждать на том же месте.

– Я не успею. С твоей стороны подло так на меня наседать.

– Успеешь. В противном случае вернем твоего братца обратно. Я слышала, что его дружки сильно по нему скучают.

Некоторое время они ехали молча.

– Тут слухи ходили, – первым нарушил молчание Бегемот, – что тебя уволили. Но вижу – вернули обратно. Наверное, не так много желающих при ваших-то зарплатах.

– Просто ты неправильно услышал.

– Возможно, возможно. Я не шантажирую людей в обмен на информацию. Но до меня доходят разные слухи.

Они уже почти выехали из Софии, когда Бегемот велел ей остановиться на заправке – последней перед пловдивской магистралью. Потом приказал появившемуся технику залить бак доверху. Голос у него вновь стал грубым, не терпящим возражений, как тогда по телефону. Ванда подумала, что этот голос никак не вяжется с рыхлым, расплывшимся телом, а также не может принадлежать человеку с мелкой, подлой душонкой.

– Вымоешь все стекла, как положено, не только переднее. И фары оботри, – приказал он парню и сунул ему в руку банкноту в пять левов. Потом вошел внутрь, чтобы оплатить счет. Ванда осталась сидеть в машине. Увидев, что Бегемот вышел, тронулась с места. Бегемот обогнул заправку и исчез в темноте. Ванда успела заметить, что он говорит по мобильному.

Домой она вернулась в полдвенадцатого ночи. Хотела позвонить Крыстанову, ведь еще не было поздно, но раздумала. Сам позвонит, если нужно будет.

Генри неподвижно сидел в своем террариуме в полной темноте. Ванда зажгла свет, но ящерица даже не шевельнулась. Генри смотрел куда-то сквозь нее, как бы не замечая.

«Все еще на меня сердится», – подумала Ванда.

Книга Гертельсмана лежала на кухонном столе так же, как она ее оставила – перевернутая страницами вниз. «Словно мертвая птица, – подумалось Ванде. – Наверное, наклевалась букв отравленной книги и умерла именно здесь, в ее жилище, у нее на руках».

Ей вдруг захотелось немедленно принять горячий душ и сразу лечь. Но это означало бы, что она не станет читать. А ей нужно продолжить. Вполне может оказаться, что в «Кровавом рассвете» нет ничего такого, что она предполагала найти, хотя даже представления не имела, что это должно быть. Но Ванда была уверена, что Настасья Вокс дала ей дельный совет – искренний и верный. Если у человека были тайны и их надо было спрятать от чужих глаз, то лучшего места, чем книга, просто не найти, ибо книга – сама по себе большая тайна. Разумеется, кто-то, вроде литературного агента, жизнь которого проходит в чтении книг и общении с писателями, может ее в момент разгадать. Но Ванда успевала прочитать за год всего одну-две книги, а потому нынешняя ночь рисовалась серьезным испытанием. Она очень надеялась, что на следующих страницах будет рассказана какая-то история, потому что в противном случае она вообще может не догадаться, о чем книга должна ей рассказать.

Ванда подумала, что неплохо было бы вновь посмотреть видеозапись, но дома не было компьютера. Ей вдруг показалось, что в той записи есть какая-то деталь, которую она пропустила, а именно она может оказаться очень важной.

Ванда налила воды в кофеварку, поставила ее на конфорку и пошла в ванную.

Вместо того, чтобы постоять хотя бы полчасика под горячими струями, она разрешила себе всего лишь десять минут прохладного душа, вымыла голову и вышла из ванной, так и не прогнав неистового желания тотчас же погрузиться в сон, который сейчас медленно стекал с нее, оставляя мокрые следы на полу. Она не смогла прогнать сон, и теперь оставалось только промокнуть его остатки банным полотенцем.

Я родился на земле, обреченной испытывать вечный голод. Как и любая земля, она питается своими детьми. Но моя земля ненасытна. Она может поглотить жизни всех без остатка, даже тех, кто еще не родился и не будет жить никогда. Моя земля не делает разницы между своими детьми и своими врагами. Для нее мы все равны. Одинаковы. Ее дни пропитаны кровью. Солнце, которое светит над ней, всегда красное, не только на рассвете и на закате. Трава растет только на могилах, а потому вся моя земля зеленая. Вся.

Слова Гертельсмана молотом били по голове. Ванда сначала пыталась как-то защититься от них, но потом отказалась. Они настигали ее повсюду. Даже когда она не совсем понимала их смысл, удары молота не прекращались. После нескольких страниц ей хотелось перестать читать, но она уже не могла остановиться, испытывая при этом какую-то странную боль, которая ее пьянила.

«Кровавый рассвет» был бесхитростной книгой. В ней не было ни какой-то определенной истории, ни героев. Словно Гертельсман написал ее только для себя. Это была книга о рождении и изгнании, о терроре и личной вине, которую невозможно искупить покаянием. Это была книга о любви, которую испытываешь лишь издали. Это была многоцветная книга. Разные краски чередовались друг с другом, проникая через зрачки глаз в самые тайные уголки мозга – настолько болезненно-яркими они были. Это была книга о мертвых. О мире, который люди уже покинули, или в котором еще не успели родиться.

Подобной книги ей еще не доводилось читать. Но она, сама не понимая почему, все именно так себе и представляла.

Эта книга была похожа на Библию. Может быть, потому что Ванда испытывала подобный страх и восторг. Она словно наполняла кровь каким-то химическим веществом, которое с каждым прочитанным словом изменяло ее внутреннюю структуру, заставляя клетки быстрее умирать и вновь рождаться, наполняя ткани кислородом, делая все нервные окончания еще более чувствительными. При этом сама мысль о чужом страдании пронизывала ее, словно собственная боль – невыносимая, но потому настоящая, желанная, острая.

Человеком, от имени которого велся рассказ, был сам Гертельсман. В этом не было никаких сомнений. И не потому, что он был автором этого произведения, а потому, что, добровольно замуровав себя в нем, заживо себя похоронил. Это было ужасно, но вместе с тем и величественно. Ванда не могла себе представить, как после этой книги он мог еще что-то написать, хотя доказательством тому, что он это сделал, была вторая книга, лежащая на столе, которую Ванда еще не успела открыть.

Как бы желая убедиться, что она существует, Ванда прикоснулась к ней, даже сжала ее рукой. Она была такой же тонкой и легкой, какой вначале показалась ей первая. Невзрачная. Неброская.

Чтобы прочитать ее за одну ночь. Смех, да и только!

Но если человек в книге и вправду был Гертельсман, а в этом сомнений не было, то кто, в таком случае, тот человек из вчерашнего репортажа, нобелевский лауреат с большим плешивым лбом и черными, почти потухшими глазами?