Текст книги "Нобелевский лауреат"

Автор книги: Елена Алексиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

– Но всего несколько дней назад вы мне сказали, что он уже давно ничего не писал.

Войнова засмеялась.

– А вы действительно понимаете сказанное буквально. То, что он не работал над каким-то конкретным заглавием, не означает, что он вообще не писал. Для такого человека, как он, не писать равносильно самоубийству. Он нуждался в ежедневном полете мысли, даже, если хотите, в движении руки над белым листом. К сожалению, он не посвящал меня в свои планы. Асен не любил делиться идеями до тех пор, пока они не обретут какую-то конкретную форму. Поэтому я очень удивилась, найдя эту рукопись позавчера, когда наводила порядок у него в столе. Вы даже представить себе не можете, насколько она для меня ценна. А ее значение для музея вообще не поддается оценке.

– Вы намереваетесь отдать ее в музей?

– Да, я думаю оставить ее в музее. Разумеется, после того, как вы с ней ознакомитесь. Я выделю для рукописи отдельную витрину с климатическим устройством и прочее – все, как полагается. Я не помню, говорила ли я вам о том, что хочу превратить дом в музей его памяти. Уже договорилась с мастером, он обещал завтра установить на стене дома мемориальную доску. Это будет первым шагом.

– Но в таком случае не давайте мне рукопись. А вдруг с ней что-то случится – ведь я всего лишь простой мент.

– Эх, инспектор Беловская, – вздохнула Войнова. – Вы гордая женщина, и слишком легко обижаетесь. Наверное, поэтому вы мне нравитесь, и я испытываю к вам полное доверие. Возьмите рукопись Асена и прочтите ее. Прошу вас. Может быть, она не имеет никакого отношения к его смерти, но я не могу это определить. Это может сделать только профессионал. Кто-то вроде вас.

Ванда взяла листки, исписанные нечетким, каким-то размытым почерком.

«Да она попросту меня клеит, – мелькнула в голове мысль. – Интересно, почему? Чем я могу быть ей полезной?»

Она вдруг вспомнила о Монике Серафимовой и поискала ее глазами среди начавшей редеть толпы.

«То, чего она не хотела делать со своим мужем, – продолжала рассуждать Ванда, – не означает, что она не станет делать с другими».

Ванда увидела Монику немного в стороне. Молодая женщина склонилась к надгробному камню и издали казалось, что она что-то ему говорит. Однако приблизившись к ней, Ванда увидела, что она разговаривает с сыном. Мальчик присел на постамент и дожевывал ломоть ритуального хлеба.

– Я не наелся, мама. Нельзя ли еще кусочек, прошу тебя, – жалобно ныл ребенок, дожевывая сухой хлеб.

– Прошу тебя, хватит, – тихо увещевала его мать. – Вот вернемся домой, там и поешь. Тебе вообще не следовало брать эту еду, она чужая, не наша.

– Но ведь дядя Асен…

Ванда прокашлялась, чтобы не напугать их.

– У вас очень послушный сын, – сказала она.

– Это только так кажется, – смущенно пробормотала Серафимова, но Ванда почувствовала, что ее комплимент пришелся женщине по сердцу.

– Мама, чего она опять хочет? – спросил мальчик, продолжая жевать, и изо рта у него посыпались крошки.

– Мне нужно кое о чем спросить твою маму, – объяснила Ванда и лучезарно улыбнулась, представив себе, как она отвешивает мальчишке подзатыльник. – А ты тем временем пойди возьми себе чего-нибудь сладенького. Мне кажется, я там видела шоколадные пирожные. Они выглядели очень вкусными.

Глаза у мальчика заблестели.

– Можно, мама?

Моника Серафимова беспомощно пожала плечами.

– Хорошо, иди. Но, прошу тебя, не больше двух.

– Вылитый отец, не так ли? – подбросила Ванда, когда мальчик отошел на безопасное расстояние.

Моника удивленно посмотрела на нее:

– Вы это о чем?

– Я говорю, что он очень похож на отца, хотя называет его «дядей Асеном».

– Как такое могло прийти вам в голову?

– Но ведь об этом легко догадаться. Иначе, зачем бы Войнов стал вам помогать? Нашел вам хорошую работу, приносил деньги…

– Да потому что он меня любил. Он и ребенка любил, но это не его сын. Правда, иногда ему приходилось отчитывать мальчика, вести себя с ним строго, как обычно ведут себя отцы, но это было скорее с воспитательной целью, чтобы дать ему пример для подражания. Если вы мне не верите, я могу показать свидетельство о рождении ребенка.

– Я вам не верю, – спокойно ответила Ванда. – Но и свидетельство о рождении меня тоже не интересует. Пока оставим этот вопрос в стороне, он не столь уж важен. Скажите, как так получилось, что Евдокия Войнова не только пригласила вас на похороны, но и поставила рядом с собой, словно вы – член семьи?

– Но ведь наша связь с Асеном – это почти семья, – заметила Моника.

– И она об этом знала?

– Она все знала. Асен никогда ничего не скрывал. Он был честным человеком.

«Чистым и достойным», – добавила в уме Ванда.

– И как реагировала на это Войнова?

– Она не была особенно счастлива…

– Пока в один прекрасный день…

– Ничего подобного, – вдруг вспыхнула Моника. – Вы что же, думаете, что она нас в момент полюбила? Да она никого, кроме себя и своих полоумных затей, не любит. Разве вы не видите, что теперь она чувствует себя как рыба в воде – наконец свободна и может изображать из себя кого хочет! Но вся проблема в том, что этого ей мало. Она требует, чтобы и другие участвовали в ее игре, чтобы верили всем ее небылицам – чем больше, тем лучше. И не потому, что она какая-то чокнутая маньячка, нет. Наоборот. Она очень хитра и хорошо знает, что мы живем в такой стране, где любой, решивший проявить свои комплексы, может указать на себя пальцем и сказать: «Я – такой-то!» И ему сразу поверят. Это самый легкий и надежный способ, и она его вовсю использует. Сегодняшний цирк – лишь часть представления, только и всего.

– И вы согласились в этом участвовать, – по-другому сформулировала свой вопрос Ванда. – Но почему?

– Все ради Асена, – тихо ответила молодая женщина. – Я ей обещала помочь в создании музея… больше ничего. Ведь музей будет в его честь. Она позвонила мне и сказала: «Давай объединим усилия, чтобы он, наконец, получил то, что заслуживает, хотя и посмертно». Конечно, музей – это что-то вроде ширмы, за которой скрываются ее собственные амбиции, но так или иначе, для того, чтобы их осуществить, как она задумала, дом-музей ей нужен как воздух. Да и, честно говоря, мне эта идея нравится. Мне всегда хотелось что-то для него сделать, хоть как-то отплатить за то добро, которое он мне дарил.

– А может быть, вы не совсем искренни, – снова усмехнулась Ванда. – Со стороны Войновой, наверное, действительно так – амбиции и все прочее, но ваши-то мотивы совсем иные. Позвольте высказать предположение: она предложила вам деньги.

– Что вы выдумываете?!

– Я не выдумываю, просто предполагаю, я же сказала. Просто я успела заметить, что вы любите деньги.

– Да как вы смеете! И вообще, что вы себе воображаете? Вы думаете, что если вы из полиции, то все знаете? Да ничего вы не знаете! А как растить одной ребенка на мизерную зарплату – это вы знаете? И когда денег вечно ни на что не хватает… Вы знаете, что значит невозможность купить сыну новые ботинки, когда старые уже не годятся? Или когда дети в школе смеются над ним, что у него нет мобильного телефона? А когда он приходит домой и спрашивает: «Мама, почему так?», а ты не знаешь, что ему ответить. Да если бы только это… Ему девять лет, а он никогда не видел моря, никогда не был в горах… Да вообще нигде…А вы говорите, что я люблю деньги… Да я их ненавижу! Ненавижу потому, что их у меня нет, а они мне очень нужны! Да, Асен Войнов давал мне деньги, потому что был добрым! Да, его жена мне тоже дала, потому что эта ненормальная сучка хорошо знает, что я не решусь отказаться. Вы это хотели услышать?

Моника Серафимова никак не могла успокоиться. Глаза ее сверкали, дыхание стало прерывистым. У нее был вид больного человека, у которого давно отобрали право выбора или, точнее, у него никогда его и не было.

– Вы мне не кажетесь такой уж опасной, – заметила Ванда. – Если только у вас нет какого-то тайного оружия, которого она боится.

– Да никакого тайного оружия у меня нет, – с горечью вымолвила Моника. – И никаких претензий я предъявлять не собираюсь. Да и как бы я могла их предъявить? В качестве кого?

– Но вы ей об этом не сказали!

– Не сказала. А если бы и сказала, она бы все равно не поверила, потому что привыкла все измерять собственным аршином. По мнению Евдокии Войновой, люди делятся на таких, как она, и тех, кто хуже нее. Других просто не существует.

– А вы лучше нее, да?

– Нет. Я вам уже говорила, что не интересуюсь литературой. Мне безразлично, что написал Асен, особенно когда его уже нет. Я не вижу смысла пытаться отыскать его в книгах, им написанных, потому что я точно знаю, что его там нет.

– Если не секрет, сколько она вам дала?

– Пять тысяч.

– Не так уж и много…

– Для меня много. Даже когда я работала кассиршей, я не видела столько чужих денег. Или вы считаете, что мне нужно было поторговаться?

– Да нет, это ваше дело. Единственное, что меня интересует, откуда берутся эти деньги.

– Мама, мама!

Мальчик пробирался между надгробными плитами, прижав к груди картонную тарелку с яствами.

– Ты где был? Где ты все это взял? – набросилась на него мать.

– Вон там, – неопределенно махнул он рукой в сторону старых могил, большинство которых были заброшенными.

– Что ты там делал? Я куда тебя послала?

– Но мама, там была другая могила, а на ней так много еды. Был даже шоколад, и лукум, и печенье! А на другой я нашел даже то печенье, которое дядя Асен мне приносил!

Одним ударом Моника выбила у него из рук тарелку, и все ее содержимое рассыпалось по земле.

– Как ты посмел! – закричала она. – Это грязная еда, понимаешь? Она для мертвых, а мы – живые! Никогда не смей ее трогать! Ты отравишься! Слышишь?

– Но, мама…

Ванда повернулась и пошла к выходу. Она шла по аллее, а крики матери, одинокие и отчаянные, продолжали до нее долетать. Люди вокруг замедляли шаг, прислушиваясь к крикам, и на их лицах появлялось смущенное выражение.

«Бедный ребенок», – сказала про себя Ванда, не будучи уверенной, что действительно так считает.

«В конце концов, спустя месяц-другой он, скорее всего, увидит море. А мне его не видать ни в этом году, ни в следующем. И кто знает, когда я его увижу», – вздохнула она.

И кто знает, что еще может к тому времени случиться.

18

На этот раз дождь поджидал ее у Владаи^[4], и, как только она миновала развилку, набросился на нее с такой яростью, которая вообще противоречила его природе. Там, где всего лишь за минуту до этого синело ясное майское небо и радовали глаз зазеленевшие склоны, да и разбитый асфальт не вызывал особого раздражения, сейчас сверху низвергались потоки воды, которые со страшной силой вколачивались в землю.

«Видно, в Софию вторгается антиматерия», – решила Ванда, на всякий случай осторожно поставив ногу на педаль тормоза.

Дворники бешено работали, разгоняя воду на стекле, но пелена была столь плотной, что Ванда чувствовала себя ослепшей. Именно так она и вела машину – почти не различая другие автомобили, которые воспринимались как темные пятна, появлявшиеся и исчезавшие с каждым порывом дождя.

Самым разумным, конечно, было переждать дождь где-то в сторонке. Но при условии, что она ничего не видела, любой вираж в сторону мог быть опасен. Поэтому она продолжала почти наощупь ползти вперед, стараясь не выпускать из вида темный силуэт идущей впереди машины.

Единственной пользой от ее посещения похорон Войнова было то, что там она не думала о матери.

Ей вдруг неудержимо захотелось где-нибудь остановиться, выйти из машины и больше в нее не возвращаться.

Исчезнуть, раствориться в потоках дождя.

И куда она пойдет? Заберется куда-то в горы?

Но этот вопрос волновал ее сейчас меньше всего. «Если я захочу, я сделаю это», – подумала она, продолжая двигаться в почти невидимой колонне машин.

Небо над Софией словно прорвало, а над могилой писателя Войнова, наверное, продолжало светить солнце.

Когда она добралась до работы, дождь вдруг прекратился. На своем столе она увидела записку от Крыстанова, который сообщал ей, что едет в Пазарджик, так как там задержали женщину, чьи внешние данные совпадали с фотороботом. Ванда смяла записку, выбросила ее в корзину и набрала телефон Крыстанова. Тот, видимо, был еще в машине, потому что когда он ответил, она услышала работающее радио.

– Почему ты мне не позвонил?

– Решил, что неудобно – ведь ты же на похоронах.

– Ты где?

– Возвращаюсь в Софию. Ничего не вышло, только время зря потерял. Какая-то бомжиха подралась с другим бомжом, наши коллеги их задержали. И кто знает, почему, решили, что это наша бабка. Никакого толкового объяснения я от них не получил. Ну скажи, что станет делать пазарджикская бомжиха на Софийском телевидении. Кто ее туда пустит? Ни о чем не думают.

– Ты приедешь на работу?

– Нет, я собираюсь ехать прямо домой. Единственная хорошая новость: на твоем чемодане обнаружили несколько волосков, которые вместе с пробой с рубашки помогут в анализе ДНК. Конечно, продолжим искать. Может быть, еще что-то выскочит.

– Шеф…

– …очень доволен. Утром спрашивал о твоей матери и велел тебе передать, чтобы ты не волновалась.

– Надо же, прямо ангел-хранитель…

– Я же сказал тебе, не такой уж он плохой. А у тебя как прошло?

Ванда вкратце рассказала ему о странных разговорах с обеими вдовами. Крыстанов слушал, время от времени цокая языком.

– Я все больше прихожу к выводу, что в основе всей этой истории стоят деньги, – сказала под конец Ванда. – Как и в случае с Гертельсманом. Только там похитители их требовали, а у Войновых кто-то их уже получил. И сейчас Войнова раздает их налево и направо. Только мне неясно, с какой целью…

Ванда умолкла, ожидая ответной реакции на свои слова, но телефон молчал. Связь распалась, и когда Ванда вновь набрала номер, механический голос бесстрастно сообщил ей, что абонент вне зоны доступа.

«Может, так и лучше», – подумала Ванда.

И без того из головы не выходило его вчерашнее предложение остаться у нее на ночь.

Он предложил, а она его прогнала.

Она поступила единственно правильным образом.

С друзьями это недопустимо, а с коллегами – тем более.

И все-таки.

Не напрасно с тех пор, как она вернулась из Детской педагогической комнаты, ее не покидало чувство, что Крыстанов – это единственный близкий ей человек. Разумеется, не самый-самый, но, во всяком случае, самый близкий из того круга людей, которых вообще нельзя назвать близкими.

Самым близким человеком, по идее, должна быть мать, но она уже давно вышла из этого круга.

По сути, Ванда не знала с точностью, что именно предложил ей Крыстанов вчера вечером, и можно ли утверждать, что он вообще сказал что-то «в том смысле». Ей очень хотелось спросить его об этом, и, несмотря на очевидную неловкость, возможно, она бы его и спросила после окончания служебного разговора. И конечно, потом глубоко сожалела бы об этом.

Так что нужно благодарить Бога, судьбу и мобильного оператора за это мелкое проявление сочувствия после всех многочисленных провалов, но Ванда решила этим вопросом больше не заниматься. Не стоит привлекать к себе внимание в столь неподходящий момент.

«Не заставляй меня тебя любить», – прошептала Ванда, не совсем понимая, кого она имеет в виду. И лишь спустя немного времени вспомнила, что это припев одной очень старой песни.

Наконец-то у нее было время, чтобы сделать то, что она собиралась сделать вот уже два дня.

Видеозапись с похищенным писателем была все той же, но Ванде она показалась немного иной в свете всех тех событий, что произошли за последнюю неделю.

Чья-то нога ударяет мужчину со связанными руками, стоящего на коленях, после чего он валится на сторону и застывает.

Ванда вновь нажала play.

Человек в одежде Гертельсмана с черным капюшоном на голове, словно по команде вновь встает на колени, и спустя всего миг удар ногой вновь валит его на землю.

Если бы они могли понять, кто этот человек, клубок бы быстро размотался. В прошлый вторник, когда они смотрели запись впервые, они были уверены, что это нобелевский лауреат. Сейчас же нельзя исключить, что это мог быть и Асен Войнов.

«Еще одна такая неделя в тупиковой ситуации, и ничего удивительного, если появится и некто третий, жаждущий славы».

Ей вдруг пришло в голову показать этот видеоматериал обеим женщинам. Если кто-то и сможет распознать Асена Войнова в столь плохой записи, то именно они.

Но кто бы ни был человек из видеозаписи, больше он никогда ничего не напишет.

Ванда вспомнила о рукописи Войнова, достала ее и разложила на письменном столе. Страницы были густо исписаны абсолютно неразборчивым почерком, хотя у нее не было намерения их читать. Листов было много – может быть, сто или больше. На некоторых имелась нумерация, причем номера повторялись, заканчиваясь тридцать вторым номером. За исключением двенадцати страниц (шесть листов), все остальные были написаны одной и той же шариковой ручкой. Но на двенадцати страницах чернила были более темного цвета. На восьми из них нумерация была проставлена, а на четырех – нет. Но самое странное было то, что номера страниц не были последовательными, даже если были написаны с двух сторон одного и того же листа. Абзацев почти не было, да и вообще трудно было говорить о каком-то порядке, если в качестве ориентира использовать, например, перенос слов. По всему видно, что писатель Войнов не любил переносить слова.

«Это работа для графолога», – подумала Ванда, но, несмотря на это, достала из ящика довольно сильную лупу, произвольно выбрала листок и попробовала читать.

Задача оказалась не из легких, можно даже сказать, почти невозможной, хотя спустя два часа она научилась отличать рукописное «т» Войнова от «ш», «м» от «н» и «е» от «а». Но прочитать связно фразу оказалось непосильной задачей, ибо Ванда успевала вычленить из предложения в лучшем случае одно слово, из-за чего ей приходилось пропускать предложения и целые пассажи, из которых она успевала понять отдельные слова. Несмотря на то, что она сумела разгадать очень мало, она все же смогла заметить, что этот текст очень отличается от повести «Свет». Хотя Ванда не разбиралась в стилистике, у нее появилось чувство, что эти произведения написаны разными людьми. Скучный сюжет и не особенно оригинальные, хотя и отшлифованные фразы повести, ничем не напоминали эмоциональную, беспорядочную скоропись рукописи, где каждое слово стремилось оставаться самим собой, как бы не желая быть в одном строю с остальными. Особенно это было заметно там, где буквы полностью сливались, становясь неразличимыми, и конечный результат походил скорее на электрокардиограмму, нежели на человеческий язык.

«Такое впечатление, что кто-то ему диктовал, а он торопился записать, – подумала Ванда. – Кто знает, может быть, именно так и выглядит вдохновение: внезапно обрушивается на тебя, и ты перестаешь существовать».

Она попыталась представить себе Асена Войнова сидящим за пустым столом в своем захламленном кабинете. Представить, как белые листы заполняются буквами, написанными ужасным, но вместе с тем, самоуверенным почерком человека, который даже не подозревает, что обречен и совсем скоро он больше ничего не сможет сказать.

Только в ее представлении у него на голове – черный капюшон.

И слова другие, не его.

Без двадцати минут восемь Ванда оторвалась от рукописи. Несмотря на лупу, глаза сильно болели от напряжения, кроме того, она не заметила, когда за окном стемнело, и потому не сообразила включить лампу.

Ванда достала телефон и набрала номер больницы. Ей долго никто не отвечал, но наконец ответила дежурная сестра. Сначала раздраженно сделала ей замечание за поздний звонок, а потом сообщила, что мать чувствует себя хорошо. Отказавшись дать какую-либо иную информацию, попросила Ванду позвонить завтра утром после восьми часов.

Ванда поняла, что нет смысла рассуждать, что конкретно могла бы означать фраза «Ваша мать чувствует себя хорошо», а потому быстро собрала листки и сунула рукопись в ящик.

Голос Крыстанова в телефоне показался ей слегка напряженным.

– Извини, что я тебя снова беспокою, но мне нужны книги Войнова, которые я тебе вчера дала. Не все, конечно, но по крайней мере две-три.

– Они не у меня.

– Как это так?

– Я забыл тебе сказать что шеф приказал в этом вопросе привлечь профессионала. Я поспрашивал там-тут, немного порылся и пришел к выводу, что мы должны обратиться к одному литературоведу, профессору Черногорову, который слывет большим специалистом. К тому же, он уже на пенсии, и я боялся, что он мне откажет. Даже выписал себе еще несколько фамилий, на всякий случай. Но он, к моему удивлению, заинтересовался, даже обрадовался. Так что две книги Войнова у него. Обещал, что справится быстро и когда будет готов, сразу позвонит. Я дал ему мой и твой телефоны, так что, если позвонит, не удивляйся.

Ванда молчала.

– Алло, ты чего молчишь?

– Я здесь, – ответила она и помолчала еще немного.

– Что случилось?

– Ничего. Просто вдруг почувствовала себя какой-то отстраненной…

– В каком смысле? От чего?

– От расследования, от ваших с шефом отношений, а в последнее время – даже и от собственной жизни…

– У тебя нет для этого никаких оснований, поверь мне. Кроме того, я сказал профессору, что ты – ответственная за литературный аспект расследования, так что говорить с ним будешь ты. Надеюсь, не возражаешь?

– Нет, конечно. Просто я думала, что не стоит слишком углубляться в этом направлении. Все же, мы не сюжет для криминального романа расследуем, а убийство.

По сути, они расследовали нечто гораздо большее, чем просто убийство. Могло оказаться, что они имеют дело с двумя убийствами. Им и раньше приходилось сталкиваться с похищениями. Некоторые группы превратили этот род деятельности в прибыльный бизнес, но то, что случилось с Гертельсманом, было чем-то другим. Обычно похитители, которые работали ради денег, связывались с родственниками жертвы и пытались заставить их заплатить выкуп, не поднимая шума и не вовлекая полицию. В этом же случае они постарались обеспечить широкую огласку своим действиям, что было характерно, скорее, для политических похищений. Кроме того, когда такое случалось с целью выкупа, редко доходило до убийства, потому что злоумышленники не могли ликвидировать свой потенциальный источник прибыли, к тому же они могли задуматься, а стоит ли навешивать на себя еще и убийство – в том случае, если их поймают. Каким бы парадоксальным это ни казалось, но эта группа преступников рассматривала свои действия как инвестицию, и никто не торопился столь легко от нее отказаться. К тому же инвестиция даже в последний момент могла принести прибыль.

Все было вопросом тактики бизнеса. Бывали случаи, когда коллеги Ванды находили подробные вычисления, схожие с теми, которые делают специалисты, чтобы предсказать движение денежных потоков.

Ситуация с политическими похищениями была совсем иной. Иногда это были совсем случайные жертвы, но часто похитители выбирали известную личность, потому что это гарантировало им больше шансов, что их требования будут выполнены. В подобных случаях СМИ быстро забывали о политкорректности и называли похитителей их подлинным именем: террористы.

«Терроризм – это сенсация двадцать первого века», – вдруг вспомнила Ванда.

Это сказал один преподаватель специализированного курса по борьбе с терроризмом, когда тема, по стечению обстоятельств, вдруг снова стала модной. Помнится, тогда ей очень понравилась формулировка: она была краткой, точной и содержала в себе здоровую дозу цинизма.

Однако террористы убивали намного легче, чем обычные похитители, потому что преследовали совсем иные цели. Их не волновали мысли о собственном будущем, например, что с ними будет, если их поймают. Убийство жертвы для них было абсолютно естественным и служило еще одним способом напомнить о себе, привлечь внимание к делу, которому они якобы служили. Чаще всего это были отчаянные головы, ни во что не ставившие собственную жизнь, в силу чего жизнь их жертвы тоже не имела для них никакого значения.

«Одних можно назвать бизнесменами, а других обычными, хотя и крайними, идеалистами, – объяснил им тогда преподаватель. – Они используют одни и те же методы, но на этом их сходство и кончается».

Сейчас, сидя в уже темном кабинете, Ванда терпеливо вспоминала все, что они проходили тогда на курсе, сама себе удивляясь, как много она смогла запомнить.

Похитители Гертельсмана и потенциальные убийцы Войнова продемонстрировали признаки, одинаково присущие обеим категориям. Они потребовали выкуп, но для этого обратились на телевидение. Хладнокровно расправились с жертвой, но убили не заложника, которого похитили. Установили срок, однако бесследно исчезли задолго до того, как этот срок истек.

Что, в сущности, им было нужно? Деньги?

Чем больше она рассуждала на эту тему, тем больше сомневалась в том, что деньги были их главной целью. Безусловно, выкуп тоже был немаловажным, но, может быть, не настолько, как можно было предположить, руководствуясь обычной логикой.

Если только агентство «Вав», издательский консорциум или кто-то из работодателей мисс Настасьи Вокс им уже не заплатили.

Но тогда кому была нужна эта рекламная кампания, которую столь шумно провели похитители? Поднимать шум из-за чего-то, о чем можно тихо договориться, было, по крайней мере, глупо и могло привести к непредсказуемым последствиям.

Эх, если бы можно было узнать, что же произошло в швейцарском агентстве!

Ванда в третий раз за этот вечер набрала Крыстанова.

– А сейчас-то что? Не можешь без меня заснуть?

В первую минуту она даже не поняла, что он шутит, потому что не ожидала такой реакции.

– Сейчас пять минут двенадцатого, поэтому я спрашиваю.

– А я и не знала, что ты так рано ложишься.

– Я еще не лег. Но, слушая тебя, я прихожу к выводу, что и ты еще не собираешься спать.

– Я еще в офисе.

– И что ты там делаешь, если, конечно, не секрет?

– Пытаюсь кое-что для себя прояснить. Например, что происходит в агентстве «Вав»? И не отправил ли случайно прокурор письмо швейцарцам с просьбой о содействии?

– Ты знаешь, случайно отправил, – ответил Крыстанов. – Как и ожидалось, оттуда пришел ответ с вежливым отказом. Видите ли, в настоящий момент у них нет законных оснований официально проверять агентство – телефоны, банковские счета и прочее.

– А неофициально?

– Неофициально они тоже не могут сделать многого. Коллега Отто Бирман, о котором я тебе рассказывал, попытался осторожно покопаться, но у него ничего не получилось. А если в «Вав» почувствуют, что ими кто-то интересуется, а тем более, под них копает, то у этого человека или организации могут быть большие неприятности. Агентство оказалось очень мощным, так что нетрудно догадаться, какие у него адвокаты.

– Да я это предполагала еще с самого начала, – ответила Ванда. – И чем больше об этом думаю, тем больше их подозреваю.

– В чем?

– В том-то все и дело, что точно еще не знаю.

– Если у тебя возникнет какая-то идея, думаю, мы всегда можем рассчитывать на Отто. Но ему нужно предложить что-то конкретное, на что он мог бы опереться.

– Пока что только интуиция, – призналась Ванда.

– Именно этого я и боялся.

Ванда решила больше ему не звонить, по крайней мере, сегодня вечером. Действительно, выглядело несколько странно звонить ему каждые несколько часов только потому, что ей в голову пришла какая-то идея. Кроме того, ей было неприятно, что в своих рассуждениях она не была достаточно уверена и точна. Получалось, что ей необходимо его одобрение.

«Или ты пытаешься ему понравиться», – мысленно подколола она себя.

Вот и еще один день прошел абсолютно бесполезно. По крайней мере, ее ощущение было таким. Утром она обычно просыпалась усталой, но дальше день шел по накатанным рельсам, и она не позволяла себе расслабиться ни на миг. Потом часы начинали стремительно катиться, словно камни в пропасть, запущенные чьей-то сильной рукой, а Ванда летела вслед за ними, из последних сил стараясь остаться целой и невредимой, объясняя это каким-то высшим смыслом, торопясь ответить на вопросы, которые ее вообще не касались, или хотя бы добраться до вечера, когда все пережитое за день наконец обрушивалось вниз, оставляя ее наедине со страхами и призраками ночи. Единственным ее прозрением за последнее время – после того, как ей позвонили из больницы, – было то, что в какой-то день даже самые безотчетные страхи могут сбыться.

В ее сознании дело Гертельсмана-Войнова все больше и больше связывалось с состоянием матери. У Ванды даже появилось чувство, что окончание этого дела какими-то неведомыми путями повлечет за собой выписку матери из больницы, ставя крест на всем остальном. И конец рано или поздно наступит. С другой стороны, пока узел противоречий не распутан, у нее оставалась немотивированная убежденность в том, что еще есть надежда.

Надежда на что?

Ответ на этот вопрос пугал ее настолько, что она даже мысленно не могла его произнести, не говоря уже о том, чтобы вымолвить вслух. Возможно, потому что это заставляло ее чувствовать себя преступницей – намного более гнусной, чем те, с которыми ей приходилось ежедневно иметь дело.

Профессиональный нюх вел ее вперед – все дальше и дальше в лабиринты расследования. Она ощущала, что наконец-то появилась столь необходимая инерция, хотя из горького опыта знала, что порой симптомы провала и победы абсолютно одинаковы.

Одновременно с этим, однако, вероятность успешного завершения расследования в обозримом будущем рождала в душе суеверный страх.

Единственное, что она могла бы сделать, чтобы перехитрить то, что считала своей собственной судьбой, роком, – это повести оперативно-розыскные действия в неправильном направлении. А поскольку с наступлением ночи страх снова превращался в панический ужас, Ванда подумала, что она бы с удовольствием это сделала, если бы только знала, какое направление правильное.

Уже в полночь Ванда наконец закрыла дверь кабинета на ключ и стала спускаться по лестнице. На этот раз вместо туфель на каблуках, у нее на ногах были старые кроссовки, и она ступала столь бесшумно, что охранники вообще ее не услышали, да и монитор видеонаблюдения в это время ночи, вероятно, не показывал ничего интересного.

– Пока, мальчики, легкого вам дежурства!

Охранники обалдело уставились на нее, так как не ожидали ее увидеть.

– Спокойной ночи! – выдавил один из них, а другой только кивнул.

Ванда подошла к своей машине на парковке и подняла голову вверх.

С этой стороны дома светилось только одно окно. Ванде показалось, что в нем мелькнула крупная фигура шефа.

После двух таблеток снотворного ей все же удалось забыться беспокойным сном. И хотя ночь прошла в полусонном состоянии, наутро, без пяти минут восемь Ванда была в больнице. Ей пришлось полчаса подождать, пока кончится обход. Вместе с ней сведений дожидались еще несколько человек, которые пришли в надежде услышать благоприятные новости о своих родственниках. Это ожидание заставило ее почувствовать себя в некотором роде сплоченной с этими людьми в их как бы общем несчастьи, хотя Ванда меньше всего этого хотела. Несчастье действительно было общим, или, по крайней мере, все отдельные несчастья очень похожи друг на друга. Наверное, и вправду утешает, когда знаешь, что не только ты страдаешь, а есть еще кто-то, кто страдает столько же, а то и больше тебя. А там, за стеклянной дверью, действительно лежали люди, которые любили и которых любили и переживали за них.