Текст книги "Средина. Том 1"

Автор книги: Елена Асеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Глава двадцать девятая

Высокая скалистая гора, с резко скошенными остовами склонов, возвышалась прямо по правую сторону. Красно-бурое ее покрытие множественно испещренное (точно исколотое тупым предметом или вспять чудно исчирканное острым наконечником копья) топорщило ввысь сколотые каменные части тел, казало огромные выбоины, ямы, прорехи и углубления. Броско выпячивала отдельные изгрызанные вспученностями бугры, одиночные, мощные валуны аль каменья. Чудилось все полотно буро-красного сплошного скалистого склона, где не было ни то, чтобы кустика, деревца, но даже отростка, даже иного цветового пятнышка, кучно искромсали острыми зубьями мощные существа.

Слева стремнистая, особняком подымающаяся отвесно вверх сопка, нежданно обрывалась, имея вроде срыву снятую вершину. Одначе не сама стена взлобка, не ее макушка не имели какой-либо гладкости, столь часто зримой Яробором Живко в Алатырских горах. Подле пологого обрыва, что представляла собой источенная полосами одна из ее стен, располагалась обширная выемка, в которой словно стлался белесо-прозрачный туман, или может это оттенялось само навершие горы, легохонько загораживая подымающееся солнце. Светило еще поколь не показалось из-за вершины, впрочем, раскрасило буро-синее небо справа в изогнутые белые полосы испарений, слева озарив раскинувшуюся на много вдаль гористую долину, в ярчайшие, бело-ало-фиолетовые цвета. Каковые по мере приближения к поверхности почвы плотно укрывали в густо-белое полыхание весь ее видимый окоем.

Там же в небесах… здесь на четвертой планете, которую люди называли по разному: Красный Гор, Куджа, Мангал, Лахитанга, Нергал, Веретрагной, Вархран, Бахрам, Арес, Марс, а лесики и влекосилы в основном Яр и Орей… Так вот здесь небосвод ночью, будучи буро-синим, прочертил в себе всполохи света. Придав той рябью цветовых тонов, себе почитай фиолетовый отлив, по мере удаления от бурости переходящий в блеклую-алость золотых полутонов.

– Как красиво, как могутно, – задохнулся тем любованием юноша.

Он порывчато вздел вверх руку и провел вздрагивающими от волнения перстами по глади стекла, отделяющего его оттого запредельного мира четвертой планеты.

– Также величественно, как и на Земле, – нескончаемо торжественно дополнил Яробор Живко, все еще голубя стекло. – Как я люблю горы, Вежды, как люблю. Их нескончаемая сила, мощь, словно могущественного великана не может не потрясать, она не может не восхищать и пленять… Пленять своими кряжистыми склонами и покрытыми льдами вершинами, каковые вроде как поддерживают сам небосвод. Стремительность горных рек завораживает вольной кипучестью вод, а глади озер невозмутимой степенностью. Там в горах воздух насыщен не только смолистостью хвойных деревьев, но и ядреной зеленью колыхающихся трав, сладковатостью малых пушистых цветов, прижавших свои головки к камушкам и холодной задумчивостью родников. – Мальчик глубоко вздохнул и также рокотливо выдохнул, будто днесь оказался в описываемом им краю. – А здесь… Здесь вроде бы одни каменные глыбы, однако, такие цвета, такое движение света, что можно захлебнуться этими нескончаемыми переливами.

Юноша шагнул как можно ближе к стеклу и прижался лбом к той поверхности, ощутив слегка тепловатое, вибрирующее его состояние.

– Нет, тут не одни камни, – отозвался Вежды.

Он восседал на мощном деревянном троне, с покатыми локотниками и со слегка пологой спинкой, сверху укрытой ворсистой синей материей. Деревянные облокотницы того трона завершались серебряными головами медведей с разинутыми широкими пастями в которых переливались точеные алмазные зубы и клыки, лоптасто – красными смотрелись языки. Низкими вычурно завитыми по спирали, прикрытые долгой волокнистой бахромой пущенной по краю, были ножки трона. Сидалище Вежды поместилось супротив окна, почитай обок ложа Яробора Живко, стоящего посередь комнаты, весьма широкого, без спинки и ножек, с исчерна-синего цвета поверхностью да разбросанными по нему ворохом подушек. Та самая комната… комля, в которой когда-то пребывала Есислава, теперь досталась Ярушке. И это было помещение в каковом стены, имеющие треугольную форму сходились в одной вершине. Самих стен было пять, пятиугольным смотрелось и основание пола, потому форма комли соответствовала образу пятиугольной пирамиды. Гладь стен поражала своим серебристо-синим, неясно-тусклым цветом и на них висели, зацепившись концами, кучные лоскутки дымчатых испарений прозрачно-голубого цвета, иноредь вздрагивающие, будто чем напуганные. Серебристо-синим, самую толику прогибающемся под стопами, оказался пол в комле, а войти в нее можно было через зацепившийся за один их угловых проемов стен долго-вытянутый клок синего облака.

Пробудившись в комле, юноша был потрясен ее видом и какой-то царящей внутри тревогой, а может данное волнение просто правило в самой человеческой плоти. Ибо стоило Яробору Живко подняться с ложа и оглядеться, как Крушец выбросил столп сияния из его головы, и с тем мгновенно окрасил подносовую ямку густой россыпью крови выкатившейся из обеих ноздрей.

Седми был против того, чтобы Вежды сказывал настойчиво допытывающемуся мальчику, где они находятся, страшась гнева Родителя. Однако Димург, всегда умеющий успокаивать и уговаривать младших (и не только особо близкого ему Седми) смог убедить последнего в обратном… убедить и умиротворить.

– Недопустимо, – мягкими переливами бархатистого баритона, голос Вежды вползал в Седми, лаская его белую кожу и пшеничные волоски. – Что Ярушка о себе такого низкого мнения… Что смеет такое говорить про себя, словно уничижая этими словами самого Крушеца… самого нашего Отца. Не зачем было и вовсе в этой жизни ставить такие жесткие рамки меж нами и нашим малецыком. Крушец такая бесценность, такой способный, уникальный. Он бы итак научился управлять плотью, наполнил бы ее чувственностью, эмоциями. Не припомню, чтобы кого Родитель держал в таком напряжении. Каждый из братьев, будучи лучицей, ощущал собственную значимость, собственную божественность… И для чего стало необходимым подвергать, нашу драгость, таким волнениям мне не понятно.

Очевидно, Вежды во многом был не прав, сказывая при Седми таким образом, и эту не праведность он лично ощущал. Однозначно, коли б он передал в свое время тоску Крушеца по Першему, и его просьбы, Родителю, Тот все изменил бы в отношении лучицы… Одначе сейчас Вежды стало выгодно говорить именно так с Седми, чтобы была вероятность успокоить и убедить младшего брата, подчинить его поступки себе. Димург этим занимался уже не впервой, и не всегда (как в данный момент) сие направлялось против Раса. Чаще данное подчинение Седми старшему брату, носило для него благость и не раз отводило его от ошибки, не правильного действа, а возможно и от самой гибели, как таковой.

– Просто за Крушеца никогда не велось полноценного соперничества, – хоть как-то противоречил Седми, Димургу, впрочем зная наверняка, что вскоре он ему уступит…уступит как всегда. – И когда велось соперничество за братьев, Боги старались собственной заботой противопоставить себя иным печищам. Днесь…

– Днесь, наш милый малецык, подле. Так неужели мы с тобой его не поддержим, не окружим заботой, лишний раз не поцелуем, – перебивая на полуслове брата, отзывался Вежды и голос его легохонько звенел, точно вторя волнению и трепещущим облакам в своде залы.

Потому как вскоре Рас уступил, Вежды и отворил одну из створок, прикрывающих с внешней стороны стену комли, и показал любознательному мальчику четвертую планету Солнечной системы, где тысячелетия назад была разбита маковка Димургов.

– Здесь на этой планете песок, пыль и не плохой верхний слой почвы. Мощные каньоны, – продолжил пояснять Господь юноше, ласково поглядывая на него сверху. – Узбои рек по которым когда-то текла вода, потухшие вулканы, пустыни, низменности, возвышенности и горные кряжи, покрытые ледниками. Еще до появления необходимых условий жизнедеятельности на Земле, четвертая планета имела благоприятные предпосылки для существования на ней жизни. Ибо двигающий недалеко от нее газовый гигант, пятая планета, каковую люди называют Мулу-баббар, Суй-Син, Земля Перуна, Земля Зевса, Юпитер, был достаточно мощным и обогревал четвертую планету. Пятая планета является самой большой в Солнечной системе и обладает собственным источником тепла, который излучает его, в количественном отношении, во много раз больше чем получает от Солнца. По составу пятая планета схожа с Солнцем, посему глядя на нее, ты увидишь лишь непрерывное кипение газового океана. Однако произошедший сбой, скачкообразно снизил излучение тепла и четвертая планета вельми при этом пострадала. У нее пропала атмосфера, изменился климат и температурный режим. И тогда Земля приняла на себя роль главенствующей планеты в системе, так как находилась ближе к Солнцу, и достаточно далеко от Мулу-баббар…

Протянул величание пятой планеты Вежды. Разговаривая с мальчиком, он всегда мешал названия планет Солнечной системы, четко называя только саму Землю и Солнце. Понеже переданная ему дотоль информация от королевы марух, как – то сумбурно путалась в его естестве, вероятно, плохо отложившись.

– Мы почасту создаем двухпланетные системы, – дополнил Господь пару минут спустя, прерывая молчание. – Потому что эта самая идеальная форма развития жизни. В процессе формирования системы почасту бывают значительные сдвиги в ее внешнем строении, и посему при любом изменении одна из планет… третья или четвертая приобретет, необходимые параметры и станет пригодной для обитания на ней живых существ.

– Словно репа, – произнес чуть слышно Яробор Живко не столько желая перебить Бога, сколько не в состоянии смолчать.

– Что ты сказал, мой милый? – мягко вопросил Вежды и легохонько дыхнув, прикрыл от утомления очи… теперь он уставал даже от простого разговора.

Несмотря на то, что видений за прошедшие три дня, каковые юноша провел на маковке, у него не проходило, Вежды стал чувствовать себя еще хуже. И сияние, положенное всем Зиждителям, теперь даже пежинами редко посещало его кожу. Словно с каждым диспутом с Седми или Трясцей-не-всипухой на коже Димурга потухали и вже навсегда те золотые пятна. Вежды знал, ухудшение его состояния связано с тем, что все дотоль им схованое начинало, скажем так, давить на него. Ему нужно было, как можно скорей, выплеснуть свою тайну на кого-то… Кого-то, кто мог это принять и перенести. К таким кто мог перенести относились, конечно, старшие Боги: Перший, Небо, Асил, Дивный. К ним относился Родитель, и как это не прозвучит удивительно, тройка сестер демониц: Кали-Даруга, Калюка-Пурана и Калика-Шатина. Все три демоницы, и не только Кали-Даруга, будучи Творением Першего, оставались очень близки к Димургам. И, несомненно, с особым трепетом относились к Вежды… Вежды первой лучице, первому сыну.

Вежды это знал, и всегда с радостью гостил на Пеколе, посещая там терем не только Кали-Даруги, но и терема ее младших сестер. Любая тревога, боль могла быть выплеснута им на одну из трех демониц. И была бы ими принята, перенесена…

Впрочем, сейчас все схованое… то, что так давило и лишало сил, должно будет в ближайшее время выплеснуто на Родителя. Димургу очень хотелось, многое из схованого утаить от Родителя, не ради себя, а ради Седми, Крушеца, Кукера.

Одначе Вежды понимал, что в ближайшее время ему не придется увидеть кого из демониц, абы по прилету Небо его воочью переправят только в Отческие недра, вряд ли в Северный Венец. А все потому как день назад по земным меркам, анчутки, приглядывающие за маковкой, доложили ему, что чревоточина починена, и птицы гамаюны платиновой рати, полностью покинув ее помещения, унеслись в Отческие недра. После отбытия гамаюнов, на маковку вернулись Отекная, Огнеястра и Костоломка досель обитающие в соседней системе Горлян, на планете Синелька в капище, как оказалось вельми наскучавшиеся по своим сродницам.

За эти дни, что Яробор Живко находился подле Богов, он стал выглядеть многажды лучше, точно оправившись от переживаний. Во-первых у него не появлялись видения, во-вторых успокоился, судя по всему, Крушец, а в-третьих за самим мальчиком трепетно ухаживали. Его кормили, поили, умывали, одевали (и это делали в равные промежутки времени, абы как говорили бесицы-трясавицы, не сбить земной режим), что в свой черед повлияло на самого Яробора и он стал ощущать свою надобность Богам… надобность и как итог значимость.

– Я сказал, вы Боги выращиваете системы, точно люди вспахивая и засеивая землю… Вы же засеиваете планеты живыми существами, – ответил Ярушка на спрос Вежды и улыбнулся, ощущая родственность не с человечеством, а именно с Зиждителями… чувства которые у него появились непосредственно на маковке и были, очевидно, на него спущены лучицей.

Прозрачно-голубого цвета клоки облаков, зацепившиеся долгими полотнищами за стены, колыхаясь в своде комли или подле самого пола, словно подыгрывали словам мальчика. Нежданно за стеклом, прямо позадь изгибистой макушки горы, где небо в лучах подымающегося солнца запыхало желто-красными полосами, ярко моргнула мгновенно выступившая и тотчас потухшая чревоточина. Здесь с четвертой планеты и вовсе насыщенно горящая. И немедля юношу словно наотмашь шлепнули в лоб, резкая боль пронзила его голову, войдя через макушку и выскочив из пяток.

– А!.. – громко вскрикнул Яробор Живко, и, отшатнувшись от стекла, надрывисто закачался. – Что? Что это? – побелевшими губами продышал он.

Вежды не просто торопливо отворил очи, он спешно вскочил на ноги, узрев мощное сияние, выбивающееся из головы и плоти мальчика и расходящееся во все стороны. Бог в доли секунд преодолел расстояние до него, и, подхватив Ярушку, трепетно прижал к груди, и единожды приложился губами к его лбу… ведая, что коль своей любовью не снимет тревогу с Крушеца и сам вряд ли устоит на ногах. Тугим комком кровь выплеснулась из носа юноши, и это томление точно закипело не только во рту, но, похоже, и на самих губах.

– Это прибыл Небо, – успокоительно пояснил Бог мальчику, ласково голубя его безволосую голову, перстом утирая текущую кровь из носа.

– Господь Вежды, Зиждитель Седми, сообщаем вам, что в Млечный Путь вошла пагода, на оной находятся Господь Перший и Зиждитель Небо. Веремя прибытия пагоды в Солнечную систему на четвертую от звезды Солнца планету составит ашта дамахей нава бхараней сапта сиг, – пронеслось позади Димурга и слышимый лишь божествам густой, богатый обертонами, схожий с женским сопрано, голос существа, приглядывающего за маковкой, заколыхал облачные полотнища на стенах, будто стяги, приветствующие своего властелина.

Глава тридцатая

В темном мареве космоса… не черном, а именно темном, в оном почасту сияние поглощает сие плотное непроглядно-сумрачное пространство, растянутое на неопределенное, не выверенное и неведомое человеку расстояние, в нижней части одного из рукавов Галактики Млечный Путь, продолжала вращаться капля света (крупинка, искорка, кроха, как ее называли Яробор Живко, Есислава, Владелина). Представляющая из себя круглую загнутую по спирали голубо-серебристую жерловину, в своем центре смотрящуюся бесконечно глубокой. Ее чуть отступающие друг от друга тонкими рукавами края постепенно наполнялись черным цветом, словно ограничивая той тьмой весь рубеж. Вкруг же белой дыры витали плотными туманами кучные, красные, сбрызнутые межзвездным газом и пылью облака, кое-где точно пухнущее объемное тело выпускающие из себя сжатые наполненные изнутри паром пузыри, каковые не то, чтобы лопались, а вроде как расходились по поверхности того марева. Сами же кучные облака, озаряющие пространство промеж себя алым светом, также неспешно понижая яркость сияния и тучность испарений, переплетались с сине-марной поверхностью Галактики.

Нежданно из самого центра горловины выскочила белая искра, в мгновение ока, по мере удаления от кучных облаков, живописавшая из себя огромное стеклянное судно, формой напоминающее осьминога… необычайно мощного. Пагода, ибо это был именно корабль старшего из Димургов, Господа Першего, покинув светящуюся горловину враз взметнула, дотоль вытянутыми восьмью руками-щупальцами с крупными присосками, расположенными на внутренней их стороне. И направилась прямо к Солнечной системе, с крупной звездой в центре и вращающимся подле нее восьмью планетами с многочисленными спутниками, многообразными по формам астероидами, кометами, метеоритами и точно долгими полосами, наполненными облаками межзвездного газа и пыли.

На теле осьминога дюже четко просматривался рот с двумя большими дюжими челюстями, схожими с клювом птицы, серебристого цвета. Два крупных глаза, поместившихся по обе стороны от клюва, все время шевелили черными зрачками, выбрасывая из них вперед долгие лучи света, ощупывающие пространство обок себя. Мало-помалу… плавно-тягуче и одновременно чересчур быстро пагода, лавировала меж неторопко двигающихся по своим близким круговым орбитам планетам, каковой промежуток заполнялся соединениями углерода, кремния, водяного льда, органических веществ, и разнообразных по форме и размерам небесных тел. Прошел, очевидно, небольшой промежуток времени, те самые указанные конунгом анчуток приглядывающим за маковкой «ашта дамахей нава бхараней сапта сиг» и космическое судно Господа Першего приблизилось к четвертой планете… Той самой, что люди величали Красный Гор, Куджа, Мангал, Лахитанга, Нергал, Веретрагной, Вархран, Бахрам, Арес, Марс, Орей, Яр. Буроватая поверхность, которой по внешним краям была вроде прихвачена голубоватой дымкой.

Еще морг и осьминог резко вздрогнув, сдержал свое движение подле одного из ее округлого бока, и тотчас переместил свой клюв отвесно вверх, разком вытянутые щупальца, направив в сторону планеты. Все также степенно, словно раздумывая, пагода начала свой спуск к поверхности планеты, окутав себя парами голубоватого дыма, моментально выпущенного из приоткрывшегося клюва, каковой на удивление не подался вверх, а вспять опустился к долу. Еще не более того самого малого сига и воочью выступила на изрезанном профиле планеты мощная округлая вспученность, чем-то напоминающая огромную расплывшуюся бородавку на коже, со значительной вдавленностью в средине. Эта чашеобразная впадина, будто образованная в результате обрушения вулкана, весьма призывно моргнула серебристым переливом, вероятно, подманивая в свои силки осьминога.

Высоченная гора, а точнее даже горное плато, имеющее достаточное возвышение над всей поверхностью планеты и весьма крутые, обрывистые склоны, простиралась на сотни километров в ширину, и была, кажется, сотворена слоями застывшей лавы, слежавшейся пыли и пепла. Вкруг того мощного, величественного творения али сооружения простиралась сеть менее значимых вулканов, хребтов и гор, будто по коло окружающих само плато в виде громадных обломков, борозд, каньонов.

Пагода вмале нависла над чашеобразной впадиной, вспенив вверх потоки бурой мельчайшей пыли, поднявшейся с его граней и сызнова изменила свое положение, расположив тело, клюв и семь рук – щупальц параллельно вершине. Лишь одной рукой судно вцепилось в углубление кальдеры. Вогнав в нее… в ее глубины свою полнотелую, воронкообразную присоску, поместившуюся на самом кончике щупальца.

– Что случилось? – с трудом выдавил из себя Вежды, входя в залу маковки.

Бог нежно прижимал к груди слегка обмякшее от волнения лучицы тело Яробора Живко, и, преодолев значительную часть залы, остановился напротив не менее встревоженного Седми.

– Вежды, – голос Раса слышимо сотрясся, и тотчас он положил руку на плечо старшего брата… забирая у того последние остатки сил.

– Отец… – проговорил мысленно Димург, и протянул к Седми мальчика, словно опасаясь, что ему не хватит сил его удержать. – Почему прибыл? Как же указание Родителя.

Не менее ошарашено закачал головой Седми, вероятно, и, не замечая, как принял на руки юношу и интуитивно прижал его тельце к груди. А минуту спустя пошедшая рябью зеркальная стена впустила в залу Першего и Небо. Обоих обряженных в серебристые сакхи, в своих величественных венцах. Змея, восседающая в навершие венца старшего Димурга, широко раскрыв очи, блеснула ноне изумрудным светом, единожды словно прощупывая Седми и резко развернувшегося в направлении Першего Вежды.

– Что ты мой любезный, – нежно протянул старший Димург. Впрочем, узрев прижатого к груди Седми мальчика, с сомкнутыми глазами, послал это сыну мысленно. И сразу, чтобы успокоить добавил, – прибыл с разрешения Родителя, на малое время… Как велел Родитель, абы разобраться с моими непокорными, своевольными сынами.

– Отец, – Вежды, обаче, молвил вслух… и в том величании передал все испытанное им в Млечном Пути напряжение… всю свою любовь, утомление и радость.

Он стремительно шагнул к Першему и почитай упал в его объятия, от нежности даже сомкнув очи, словно потеряв сознание.

– Ну… ну, мой бесценный… что ты? Как дурно выглядишь… утомлен, обессилен, – мягко протянул старший Димург, однако все также мысленно, при том поглаживая сына по курчавым волосам и вроде спуская со своих долгих перст золотое сияние на его кожу, целуя его в очи и виски. – Почему не выполнил требования моего и Родителя покинуть Млечный Путь, когда еще были силы? Можно разве быть таким упрямцем? Мы все знаем, что ты искусен в полемике, но поверь, мой драгоценный малецык, не стоит это свое качество так часто демонстрировать. И в целом Родитель был вельми на тебя сердит, когда сказывал мне о твоем неподчинении и склонности к бесконечному диспуту, коему ты подверг Его итак перегруженное Естество.

И Вежды, наконец, глубоко выдохнув, отворил очи и широко улыбнулся… несомненно, ощутив благодарность к Родителю, который не стал расстраивать Першего чудачествами его старшего сына… Сокрыв истинность своего негодования на Вежды, и переведя сие на склонность к диспуту… такая малость, в сравнении с истинной картиной его неподчинения.

Дотоль недвижно приникший к плечу Седми Яробор Живко, и впрямь бывший в обмороке, внезапно очнулся… Пред его очами появились полоски бледновато-серых облаков колыхающихся в фиолетовом своде залы, и резкая боль нежданно наполнила голову, шею, плечи, конечности и само туловище, так точно кто-то, желая вырваться из заточения, надавил на плоть изнутри. А острая боль втиснулась в нос, очи и уши, она рывком брякнулась об легкие, окатила сердце, а после выплеснулась кровью из ноздрей… не просто тонкими струйками, а прямо-таки густым потоком.

– А!.. – захлебываясь бьющей из носа юшкой вскрикнул Ярушка и на чуть-чуть отклонившись от плеча Бога, обдал его белое сакхи тем кровавым фонтаном.

– Ах! – не менее тревожно возбужденно дыхнул Седми, ощутив как судорожно затряслось под его рукой тело юноши, и плотное смаглое сияние, выбившись из-под кожи и одежды озарило все кругом.

Перший незамедлительно выпустил из объятий старшего сына, передавая его в руки стоящего подле брата. И когда Небо приобняв Вежды, укрыл того в своих объятиях, Димург торопливо шагнул к Седми, и забрал у него мальчика. Все также спешно Господь развернул юношу на правый бок, и, пристроив его голову на свою ладонь, приник устами к судорожно вздрагивающему лицу, где кожа пошла малой зябью. Целуя там не только лоб, сомкнувшиеся очи, покрытые кровью щеки и губы.

– Крушец, – полюбовно шепнул Перший, в том порыве передавая лучице особый трепет. – Умиротворись, прошу тебя моя радость… моя бесценность. Ты сейчас убьешь мальчика, и тогда мы не увидимся.

Смаглое сияние досель купно выбивающееся из головы, конечностей, туловища Яробора Живко мгновенно ослабло, а когда Перший наново облобызал лоб и вовсе потухло. Змея в венце широко раскрыла очи так, что, похоже, явила лежащее за зеленым маревом черное, бездонное глазное дно и плавно повела головой вправо.

– Седми, – нежно произнес старший Димург, и протянув вперед правую руку приобнял Раса за шею.

Он медлительно повел руку вместе с Седми к себе, с тем привлекая ближе последнего, и несколько раз поцеловал приблизившуюся голову сына в пшеничные кудри, приголубив устами его очи и вздернутый кончик носа.

– Моя любезность, – умягчено договорил Перший в отношении Седми и ласково ему просиял, заглянув вглубь его радужек треугольных, голубо-серых с синими брызгами по окоему. – Будь добр приглуши в зале свет и создай мне кресло… Я присяду. Небо, дорогой мой малецык, отведи Вежды в пагоду в дольнюю комнату.

Всей своей речью Перший нежил сынов, брата… колыхал теплотой своего голоса и сами облака… Поелику находящиеся в зале Боги ощущали его старшинство… его заботу… его любовь… Поелику находящаяся в зале материя ощущала его главенство… его властность… его мощь…

– Но, – пожелал вставить Вежды, поколь принимающий поцелуи от Небо.

– Дискутировать будем позже, мой замечательный, – перебивая сына, отозвался Перший. – Позже на это Родитель выделил время. А днесь без всякого спора исполни, что я велю… Мне надо уладить все с мальчиком и Крушецом. И поколь, мой милый, не до спора с тобой.

Седми промеж того отступив от старшего Димурга, уже выполнял его просьбу. Взмахом руки он сорвал бледно-сероватое полотнище со свода вниз и создал из него два объемных кресла, при сем оголив его фиолетовое пространство, чем и приглушил свет в зале. Перший степенно направился к одному из кресел и на ходу вже явственно вслух, ибо шевельнулись его полные губы, сказал:

– Небо, выполни распоряжения мои и Родителя. А я покуда, успокою мальчика и дам поручения готовить все к разговору с Крушецом.

– Хорошо, Отец, – немедля отозвался старший Рас, впрочем, послав это только на Першего.

Он тот же миг плотнее обхватил Вежды рукой за стан, и, развернувшись, направился с ним вон из залы. Перший между тем опустился в кресло, и, пристраивая мальчика, находящегося в бессознательном состоянии, все также на бок себе на колени, вытянул вперед ноги. И тотчас выплюхнувшись из сидалища развернулся широкой полосой лежак, приподняв ноги и слегка утопив их в своей клубящейся поверхности. Старший Димург ласково провел перстами по лицу мальчика, смахивая оттуда, превратившиеся в мельчайшие крапинки изморози кровавые потеки и весьма полюбовно сказал прохаживающемуся и зримо взволнованному Седми:

– Малецык, что ты мечешься? Присядь, моя бесценность… не стоит так волноваться… Я не сержусь на тебя. С чего ты взял?

Седми незамедлительно остановился возле кресла, и рывком развернувшись, перво-наперво воззрился на покачивающуюся зеркальную стену, в которой днесь пропали Небо и Вежды, и лишь потом, переведя взор на Першего, легохонько ему улыбнулся.

– Все хорошо мой милый, – отметил тем же ровным голосом Димург, непременно лаская его тембром Раса. – Кукер прибыл на пагоде. Несколько, право молвить, не в лучшем своем виде, но здоров… Скажем так, мальчик расстроен… расстроен перенесенным, испытанным, и как он считает тем, что предал своего властителя.

Перший смолк и теперь медлительно оторвал взгляд от бледного лица Яробора Живко, переведя его на растерявшее золотое сияние и не менее молочное лико Седми.

– Зачем я только не понял, Вежды повелел Кукеру повредить чревоточину? – очень тихо вопросил старший Димург, и глаза его с темно-коричневой радужной оболочкой занимающей почти все глазное яблоко да окаймленные по краю тонкой желтовато-белой склерой мгновенно расширившись, полностью ее поглотили. – Ты о том осведомлен, мой милый?

Седми торопливо качнул головой… Он, как и понятно, не врал, абы те знания не хранились теперь в нем, а были схованы Вежды. Перший степенно прощупывая Седми сие словил. Днесь он действовал очень мягко, стараясь не навредить, итак явно взволнованному малецыку, и как всегда делал не просто выкачивая всю информацию, а выуживая только надобное.

Наконец, Димург отвел взгляд от лица Раса, его очи сызнова приобрели положенный ему цвет. Он мягко прошелся по одеянию Седми взором и словно встряхнул его так, что оно заколыхалось на теле Бога, не только смахнув с материи кровавые пятна оставленные мальчиком, но и изменив собственный цвет с белого на золотой.

– Ну… хорошо, – дополнил свою прерывистую речь Перший. – Я сам позже потолкую с Вежды. А с Кукером ты… Уж успокой его, мой милый, або он вельми огорчен. И даже не хотел отправляться со мной на пагоде в Млечный Путь, считая, что не достоин того… Сейчас многое изменится. Родитель велел передать тебе, что ты можешь не посещать Отческие недра. Однако для тебя обязателен осмотр у Кали-Даруги и лечение согласно ее предписаний, только после этого твой дацан будет направлен Родителем в Млечный Путь. – Старший Димург вновь замолчал и много ниже досказал, – присядь, малецык, ты также вельми утомлен… Я с Родителем согласен Крушец слишком мощный.

Седми степенно шагнул вправо и почитай упал в кресло, резко войдя спиной и головой в ослон, судя по всему, он был весьма напряжен и с трудом себя сдерживал… вернее удерживал.

– Вежды, однако, – неторопливо продолжил говорить Перший, поглаживая лежащего на коленях мальчика по голове. – Родитель ждет в Отческих недрах, считая, что ему, возможно, понадобится Его помощь… А нашего Ярушку и Крушеца Он велел приободрить, снять всякую смурь с обоих, поддержать… И Его беспокоят такие мощные всплески видений. Они плотными картинками долетали даже до меня, а Вежды и тебя, как я погляжу, и вовсе вымотали… Так, что малецык погодя сходи в дольнюю комнату, – Седми порывчато тряхнул головой, точно обретая свои силы. – И не будем препираться, – молвил Перший, приметив несогласие сына, – уже с кем… с кем, а с тобой спорить, мой бесценный, я не стану, и повелевать не буду. Ибо ты всегда был покладистым малецыком, дорогим моему естеству.

Теперь черты лица Раса и вовсе заколыхались, словно он услышал, что-то дюже болезненное для себя и немедля сомкнув очи, недвижно застыл.

– Ну, что ты? Что, мой милый? Будет в самом деле, – нежно протянул Димург вкладывая в каждое слово столько тепла и любви, кои точно заколыхали бока кресла Раса и трепетно качнули его самого туды…сюды. – Мы же много раз уже это обсуждали. Видимся мы с тобой достаточно часто, порой даже чаще чем с Мором и Вежды… чаще чем с Родителем… А я мой малецык, ты ведь знаешь, частый у Него гость. – Перший сказал последнюю фразу с легкой задоринкой, каковой старался снять с Седми неприкрытое огорчение. – Ты же днесь понимаешь, – дополнил он погодя, – я иногда поступаю не так как чувствую… Не так как хочу, а так как надобно братьям, сынам… И в тот раз, моя бесценность, я не пришел, чтобы ты выбрал печищу братьев, и у Расов появился помощник… Ты же ощущаешь теперь, что ты есть основа Расов… И это несмотря на частые размолвки меж тобой и Небо. Ощущаешь значимость пред младшими братьями, которые вступили в вашу печищу большей частью, потому как именно ты за них боролся, ты их отстаивал в соперничестве. И если бы я тогда так не поступил… если бы не поступал потом, во Всевышнем была бы одна правящая печища… Печища Димургов.