Текст книги "Средина. Том 1"

Автор книги: Елена Асеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Глава тринадцатая

Голова Яробора надрывно дернулась назад так, что он увидел перед собой черное пространство, точно растянутое из стороны в сторону, немедля поглотившее вспышки радужного света. А после пропал… погас всякий звук. Густая тишина окутала мальчика и ему вдруг почудилось, что он и вовсе умер, ибо мощно и мгновенно его всего поглотило сияние… Сияние такое насыщенное, смаглое, исходящее из недр его плоти. Оно словно самую толику выдвинулось вперед и живописало вытянутое пылающее тело, с выступом в виде округлой головы, долгим хвостом, и зачаточными конечностями, напоминающими руки, с перемещающимися по их поверхности (на вроде струящейся крови) серебряных, золотых, платиновых разнообразных по форме символов, письмен, рун, литер, свастик, ваджеров, букв, иероглифов, цифр, знаков, графем. Нежданно серая молния с острым наконечником, усеянным малыми просяными золотыми искорками по плоскому рубежу резко ударила отрока в лоб, и тотчас туго вскрикнул кто-то единожды родной и недоступный…

И тогда пред очами отрока в доли секунд появилось черное марево космоса, усыпанное пежинами бело-голубых звезд. Огромное пятно сине-зеленого дыма находящееся в центре того марева по краю и местами по самому полотну было окутано рдяными пылевидными вкраплениями и едва зримо мерцало, пульсирующе сокращая полосы. Та размазанная туманность изредка излучала ярое полымя света, и тогда вспыхивала не только кайма рдяностью цвета, но и сине-зеленная дымчатость, засим степенно угасая и уменьшая излучение.

Нежданно из туманности вырвались узконаправленные потоки света и принялись перемешивать не только сине-зеленую дымку, но и рдяную окоемку, закручивая их по спирали в мощную облачную субстанцию. В той кружащей мешанине меж тем явственно просматривался пронзающий все это облако насыщенно белый столб света, врезающийся своими завершиями в черное марево космоса, и словно накручивающий туманности сверху на себя.

Движение той пестроты облаков, где смешивались фиолетовый, багряный и голубой цвет, по краю обрамленные бледной алостью, энергично ускорялось. Еще может совсем малый промежуток времени и мелькание света слилось в общий фиолетово-пурпурный тон, а посем послышался гулкий, раскатистый звук, напоминающий однократный разряд грома и дотоль купно схваченная дымчатость враз разлетевшись по мареву черноты (одначе лишь малыми сгустками сияния) поглотила поднесь сияющие звезды. Вмале также резко исчез белый столб, замешавший данную субстанцию, и в темной дали космоса остались поблескивать только поблекшие скопления россыпей алых пылевидных вкраплений, погрузив ту допрежь яркую часть пространства в густую черно-синюю хмарь.

* * *

Густой мрак теперь поглотил и алые пылевидные вкрапления на поверхности космоса, да тотчас наново наступило отишье, столь плотное… непроницаемое, что Яробор услышал невнятно-растянутый стук своего сердца. Бух…бух… символизировало оно о жизни… и тугой волной боли враз окатило все его, словно возвращающееся к бытию, тело. А мгновение спустя мальчик, еще не ощущая себя до конца, услышал долетающий, вроде как из глубин космоса голос, бас-баритон звучал больше как бас, однако уступал ему в глубине и мощи:

– Замечательный мальчик, такой крепкий, красивый, – глас на мгновение стих и с нескрываемой, нежной трепетностью добавил, – такая радость для меня узреть его. Прикоснуться… прикоснуться к моему бесценному малецыку.

– Господь Перший, господина надо поместить в кувшинку, как можно скорей, – это проронило иное существо и данный голос звучал как-то отрывисто приглушенно, наполняясь осиплостью, и вспять сызнова ее теряя. – У господина наблюдается рост артериального давления и падение сердечного ритма до пятидесяти сокращений в минуту. Органы и мозг сейчас все более стимулируя сердце могут однократно утратить естественные тормозные реакции, что вызовет остановку этого органа. Господин итак, хоть и показался вам крепким, не обладает достаточным здоровьем, сие зримо даже при поверхностном осмотре. Посему коли мы задержимся, данный сбой в сердце запустит цикличность в кодах, и в последующем может вызвать заболевание, оное величается, как аритмия. Данная болезнь поколь на Земле не лечится, ибо знания белоглазых альвов и гипоцентавров давно утеряны, отчего сама немочь приведет в дальнейшем к значительному увеличению размера сердца у господина…

– Все… все, замолчи Грудница, – властно перебивая сиплый голос, прозвучал бархатистый баритон. – Сызнова затрещала, принялась кидать свои заумные словечки… Сколько можно просить, сказывайте коротко.

– Что ж, мой любезный Вежды, – мягкость бас-баритонального голоса наполнила не только плывущую пред отроком тьму, но запрудила своей ласкающей музыкой его слух. – Грудница, как и ты, мой бесценный, не умеет сказывать коротко, сие, очевидно, в них ты не прописал. Ну, а мы с тобой малецык также пойдем, и не будем подвергать опасности здоровье нашего милого Ярушки… або он нам очень дорог.

– Слышит. Отец мальчик вас слышит, – теперь послышался звонкий, высокий тенор с нотками драматической окраски, проронивший свою молвь вельми взволнованно.

– Ты уверен, Седми? – вне сомнения вопросил Перший и мягкой теплотой теперь обдал весь мозг отрока… не только осознанием жизни, но и близостью Богов…

А после послышалось протяжное шипение и вовсе в самом ухе… голове мальчика… различаемо протянувшее: «дышит… он слышит…».

И тотчас шипение поглотило слух Яробора… поглотило всякую мысль… состояние… осязание, и надвинувшийся мрак прибольно сдавил всю его плоть аль только мозг, оно днесь стало уже не ясно.

* * *

Одна из обширных комнат маковки, вельми неширокая и одновременно долгая, вытянуто-прямоугольная, схожая с коридором, величалась худжра. Свод в худжре был не высок, а сами стены плавно изгибаясь, невдолге сворачивая вправо, словно описывая полукруг, терялись в той кривизне. В комнате, где и стены, и пол, и свод казались блекло-лазуревыми, не имелось окон али дверей. А входом служила напоминающая вязкую жидкость серебристая завеса, все время колыхающая своей поверхностью, расположенная на стене супротив уводящему в кривизну коридору.

С правого края стены в ровном ряду стояли на мощных коричневых прямых столбообразных подставках, небольшие люльки, или как их называли, кувшинки, один-в-один похожие на половинки яичной скорлупы. Сами кувшинки, как внутри, так и снаружи смотрелись белоснежными. Гладкая внешняя поверхность люльки лишь по самой грани стенки имела небольшие, серые вздутия, сродные бородавкам. Кувшинки поместились друг от друга на достаточном промежутке, отчего меж них можно было свободно прохаживаться туды или сюды.

В одной из тех люлек, в глубине густоватого, бело-желтого вязкого вещества плавало оголенное тело Ярушки. Ярко-красный изгибающийся тонкий змеевидный отросток связывал небольшое углубление, пуп, на плоти мальца со стенкой кувшинки. Вытянутое словно в струнку тело с прижатыми повдоль него руками, и едва колышущимися короткими волосами, было полностью утоплено в том веществе, слегка покачивая вроде убаюкивая его вправо… влево. Сомкнутые очи Яробора, не падающие признаков жизни черты лица, свидетельствовали, что он не спит, а находится в состояние обморока, потому как при данном условие и Крушец также не ощущал своего местонахождения. Изо рта отрока вылезал прозрачно гибкий веретенообразный жгутик, в ширину едва достигающий двух перст, в котором курился голубоватый дымок, единящийся с одной из серых бородавок, каковые на одинаковом удалении друг от друга, опоясывали внешнюю стенку кувшинки. Сами губы и зубы плотно удерживали жгутик, и, будучи сомкнутыми, не давали возможности проникнуть вглубь рта кружащей окрест жидкости.

Подле кувшинки, прижавшись к ее бортикам, стояли две бесицы-трясавицы, неотрывно смотрящие на парящего в вязком веществе отрока, по виду нечем не отличимые от Трясцы-не-всипухи, и ноне вследствие отсутствия старшей и указания своего Творца не болтать лишнего, исполняющие ее полномочия в Млечном Пути. В шаге от люльки в свободном проеме худжры поместились три Бога. Вельми смурно уставившись на завесу, скрывающую вход в помещение и все еще кружащей в своей поверхности малой суводью, недвижно застыл Перший, так как черная змея в навершие венца, свесив треугольную голову к его уху, слышимо токмо ему чего-то туда шептала. Наконец, она едва зримо сотряслась, и, изогнувшись дугой, стремительно заняла положенное ей место в венце, скрутив по спирали свое черное с золотым отливом тело.

– Не понимаю, – негромко отозвался Перший, переводя взор с завесы на Седми стоящего подле него и уже вернувшего на свою голову венец в виде бечевки красного цвета. – Как он мог нас слышать? Видение еще не покинуло мозг… и малецык был не в состояние его побороть.

– Оно уже начало спадать, Отец, – пояснил Седми, и, положив левую руку на мощное плечо Вежды оперся на него, ибо болезненное состояние усилилось только он подключил на себя Лег-хранителя. – Я потому и одел ореол-венца, поелику боль меня покинула… А тут Лег-хранитель передал, что мальчик слышит ваше толкование, вот я и поспешил к вам.

– Мой милый малецык, – участливо произнес старший Димург, беспокойным взором обозревая покачивающегося Раса, растерявшего после видения золотое сияние кожи и не менее утомленного, чем Вежды.

Перший протянул к сынам руки и полюбовно огладил их лица, трепетно пройдясь по щекам, устам, и подбородкам. Засим он нежно приобнял правой рукой младшего из них, и прижав к себе, принялся ласково целовать Седми в висок, с тем перстами пройдясь по плетению его венца.

– Я установлю ноне на мальчика беса, – заботливо продолжил говорить Перший, все еще не выпуская из своих объятий Раса. – Он более чувствителен и работает мягче, посылая информацию короткими волнами… Вы только почаще переключайте его друг на друга, чтобы не утомляться… Оно как я погляжу, Крушец вельми быстро набирает мощь. И вас, таких хрупких, нежных моих малецыков может вмале обессилить… Да… такая неприятность, что мальчик слышал наш разговор, представляю теперь, как будет досадовать на меня Родитель. Крушец, вероятно, подключил его мозг сразу, как только я вошел в худжру, наверно хотел связаться со мной… Бесценный мой, представляю, как он тоскует… Надо о том еще раз поговорить с Родителем. Может Он изменит свои замыслы и разрешит нашу встречу, к примеру, когда прибудет Отекная. Можно будет единожды его осмотреть и потолковать. – Полюбовно произнес Господь и легохонько просиял, однако с тем зримо сотрясся всем телом Вежды.

Перший мгновенно узрел зябь, пробежавшую по лицу старшего сына, и, протянув к нему руку, принялся голубить тыльной стороны длани его щеку и губы, очень тихо и мягко молвив:

– Ну, что ты моя драгоценность так напряжен? Никак не пойму? Что-то происходит, я же чувствую… скажи мне…

– Нет, Отец, все хорошо, – немедля отозвался Вежды и зрелось, как крутнулись несколько утопленные желваки на его скулах, абы он с трудом справлялся со своим волнением. – Просто надо посетить дольнюю комнату, а она почти пустая… и хранилище в пагоде тоже, как я понял… – Бог всеми силами пытался перевести волнительный для него разговор в иное русло.

– Хочешь, я заправлю пагоду в Отческих недрах, и направлю к вам? – заботливо вопросил Перший, и более резким движением перст на коже сына всколыхал золотое сияние.

Медлительно повернул голову, дотоль прижатую к плечу старшего Димурга, в направление Вежды, Седми и в его темно-мышастых треугольной формы радужках очей промелькнул неприкрытый испуг, который право молвить никто не узрел, ибо он был мгновенным.

– Нет… не надо, – откликнулся сын Першего, степенно уводя разговор в безопасное место. – Мор пришлет заправленную тарель. Мы с ним столковались давеча, а та заодно подхватит туесок с бесицами-трясавицами.

– Ну, смотри сам, моя любезность, – отметил старший Димург, не желающий давить на сына, несомненно, ощущая неоднозначность его состояния, и не в силах понять, что с ним происходит. – Грудница, Галдея, – обратился Перший к бесицами-трясавицам и те единожды развернули головы в его сторону. – Как только проведете надобные процедуры над мальчиком, сообщите Господу Вежды, чтобы он унес его на Землю в бессознательном состоянии. – Теперь Бог медлительно расплел руку, выпустил из объятий Седми и развернулся в сторону кувшинки, где плавал отрок. – И более, – вельми властно молвил он, – чтобы не было промахов, как ноне… Это недопустимо!

– Сие не наша вина Господь Перший, – немедля отозвалась одна из бесиц-трясавиц та, что стояла справа от кувшинки, величаемая Грудница. – Сие способности лучицы. Она очень мощная, сильная и как я узрела, с легкостью подчинила себе плоть господина… Уверена ее мощь будет нарастать. Однако сама плоть весьма слаба здоровье, господин достаточно нервозный мальчик, подвержен, судя по всему, перепадам настроения, что как итог…

Впрочем, бесице-трясавице не удалось досказать, ее перебил Вежды, испугавшись, что та не ведающая о его замыслах, сейчас ляпнет Отцу чего лишнего. Посему с негодованием в голосе дыхнул:

– Замолчи! Сей же миг! Сызнова!.. сызнова затарахтела!

– Молчу, – тотчас откликнулась Грудница и ее выпученные уста обидчиво изогнулись.

– Вот и молчи, – рыкнул на бесицу-трясавицу Вежды и нежданно тягостно сотрясся всем телом, вероятно, начиная гневаться.

– Да разве я говорю, Господь? Разве вы не слышите, я молчу, – отозвалась бесица-трясавица и рывком отвернула в сторону лицо, уставившись на лежащего в кувшинке мальчика. – Да и вообще в худжре, ежели прислушаться толкуете лишь вы.

– О, да, что же это такое, в самом деле. Где же ты молчишь? Ты препираешься со мной, – днесь голос Вежды слышимо заколыхался и он широко отворил оба глаза, живописав темно-бурую радужку с вкраплениями пульсирующих черных пежин, точно жаждая той безбрежностью сомкнуть рот собственному созданию.

– Ничего я не препираюсь, – немедля отозвалась Грудница и порывчато пожала худобитными плечами. – Я вам отвечаю. Я же не могу вам не отвечать. Коль вы спрашиваете, толкуете со мной, как же в ответ я могу молчать, что тогда подумают иные Зиждители про нас Господь Вежды. А они подумают, что мы ваши творения не почтительны к вам, не соблюдаем положенных нам законов, а потому достойны как такового уничтожения.

– Уничтожения! вы и впрямь заслуживаете уничтожения, – тягостно молвил Вежды, словно сама эта мысль его пугала. Златое сияние кожи на нем нежданно поблекло и перемешалось с чернотой, сделав Бога и вовсе каким-то обиженно-мрачным. – Ты все время со мной препираешься, ведешь не имеющие смысла потения, вступаешь в бестолковые споры и прения. Словом ты меня, как и иные бесицы-трясавицы, огорчаешь. И ноне я прямо-таки уверен, вы делаете это нарочно, ведая, как я вами дорожу, а вы тем бессовестно пользуетесь.

– Ничего подобного ни я, ни иные бесицы-трясавицы не делают, – голос Грудницы наполнился какой-то насыщенной сиплой мягкостью, точно она видела пред собой хворого, раскапризничавшегося ребенка, которого нужно было напоить лекарством. – Это просто вы, Господь, вельми утомлены. И я, и Трясца-не-всипуха, и Огнеястра, словом мы все пришли к выводу, что Господь Перший вас мало бережет, возлагает на ваши трепетные плечи непомерные обязанности. Поэтому вы все время находитесь в состоянии повышенной нервозности, усталости и раздражительности. Плохое самочувствие, настроение и не проходящее чувство недовольства, все это преследует вас…

– Да, – перебивая бесицу-трясавицу, нежданно вставил Перший. – Теперь я понимаю, почему отослана Трясца-не-всипуха и иже с ней. Очевидно, они так часто толковали с моим малецыком? – вопросил у Раса старший Димург и его мощный глас, точно отрезвляющая хлесткая затычина враз пригнула голову Грудницы.

– Достаточно часто, Отец, – отозвался Седми, и легохонько роняя смех, ярко засветился густо-алым светом, окутавшим не только его тело, но, кажется, и само серебристое сакхи.

– Спасибо, Отец, – благодушно произнес Вежды, прикрыв очи до тонких щелей, и воззрился с нежностью в лицо Першего. – Я уже устал с ними спорить… Они совсем отбились от рук.

Старший Димург теперь заключил в объятия старшего сына, и, прижав к груди, полюбовно облобызал его дугообразные брови, с теплотой в голосе отметив:

– Знаешь, мой дорогой, будем честны, бесицы-трясавицы никогда не отбивались от рук. Ибо и меня, и иных Зиждителей слушают безоговорочно. Однако с тобой у них все по-иному, оно как ты при творении этих созданий, вложил в них присущие только тебе качества. И одно из них, способность в любой морг вступать в спор. Склонность к полемике в данном твоем творение обратилась почему-то только против тебя.

Глава четырнадцатая

Яробору Живко в это лето исполнилось шестнадцать лет. Он за прошедшие три года, кажется, еще сильнее вытянулся, но так и не смог набраться коренастости. Уж и неведомо, почему Перший узрел в нем крепость, оной никогда там и не было. Верно, эту крепость Бог просто хотел в нем видеть, не более того. Потому как мальчик продолжал быть худеньким, его покатые с выпирающими косточками плечики не имели той самой присущей его сродникам мышцастости, и чудилось все, что касаемо усилий Яробор Живко делает лишь благодаря собственным жилам. Может потому, второе имя Живко, обозначающее живой, быстрый, Збигнев Варун ему даровал так толком ничего, и, не добившись от мальца, нежданно появившегося к вечеру подле дуба, находящегося воочью в каком-то коматозном состоянии. Из того самого состояния мальчик выходил еще пару дней, ощущая мощную слабость и степенно обретая собственное тело и мысли, ибо таким образом действовало заложенное в плоть бесицами-трясавицами лекарство.

За прошедшие года в жизни отрока… юноши произошло много чего примечательного. Во-первых, их общине все-таки пришлось покинуть обжитые места и уйти многажды севернее, туда ближе к начинающейся горной гряде, подымающей свои вершины к поднебесьям. Так распорядился Вежды, более не желая сердить Родителя и, конечно, тревожить Крушеца. Во время данного перехода, который пришелся на весенний период, Твердолик Борзята тяжело простудился и заболел, а вмале умер. Прошло лишь пару месяцев, и вслед за мужем ушла и мать Яробора Живко, Белоснежа… к тому времени и впрямь став подобной своему имени, с почти белыми волосами.

Основав новое поселение, которое днесь возглавил, как и полагалось, старший из братьев Чеслав Буй, юноша перебрался жить к нему, поелику был еще достаточно юным, чтобы образовывать свою семью…

Семью…

Да только Яробор Живко не желал ни той семьи, ни жизни в общине. В нем особенно после возвращения с последнего испытания все переменилось. Разговор, оный он услышал благодаря способностям Крушеца, полностью перевернул его представления о верованиях, и даровал возможность почитать Першего, как равного Небо. Ведь не зря подле его величания прозвучало имя Бога Седми, воплощением которого являлся семиглавый крылатый, огненный пес. Сын самого Небо, этот Бог охранял посевы, бился с болезнями и слыл всегда непримиримым противником Першего. Однако из того, что услышал мальчик, явствовало, что Седми не являлся противником Першего, а вспять действовал подле него… него… Того, Бога, каковой отроку неизвестно почему был всегда близок… кто был им любим.

С тех самых пор как силою обстоятельств, а вернее способностями лучицы Яробор Живко услышал толкование Богов, он и вовсе перестал ощущать единство с членами своей общины. И если раньше не хорошие вопросы задавал Крушец, теперь их с особой язвительностью стал озвучивать сам мальчик. Степенно наполняясь отчуждением в отношении близких и желанием увидеть… или хотя бы услышать Их!..

Их– Богов! Его! Его – Першего!.. чтобы сызнова обнимая, ласкал его бас-баритон звучащий как бас, одначе, уступающий ему в глубине и мощи.

Яробор Живко так и не смог понять, где находился во время испытание, но однозначно знал, что в тот момент его не было обок дуба. Эту уверенность позднее подтвердил и брат его Чеслав Буй, и Збигнев Варун. И мальчик подталкиваемый, ставшим еще более недовольным, Крушецем, жаждал найти сие прекрасное место, да вглядываясь в небесную высь, где как ему подсказывали и таились Боги, мечтал обрести крылья и взлететь.

Мало-помалу с годами те яркие ощущения пережитого стали спадать и юноше почасту казалось, что произошедшее с ним было токмо болезненным бредом. И тогда его охватывала тугая обида, которая заслоняла желание находиться рядом с Зиждителями. И все эти тягостные переживания на плоть посылал Крушец, стараясь обратить на стенания мальчика, на его не желание есть, пить, ходить внимание самого Родителя.

Крушец действительно набирал силы, посему к смури в которую погружал мозг, ночами посылал сны, основой каковых становились фрагменты жизней Владелины и Есиславы. И тогда в дымчатой туманности сна пред мальцом мелькали лица Першего, Стыня… Небо, Дажбы… Асила, Круча. Сны иногда сопровождались передачей четких, осмысленных диалогов, событий, мест. Порой Яробор Живко пробуждаясь ничего не помнил из сна, но иноредь яркой волной прокручивал виденное, ощущая их живость… чувствуя еще большую, муторную тоску, оная прямо-таки душила его. Без сомнения это состояние мальчика, бес, прицепленный к нему старшим Димургом, мгновенно передавал на Вежды. Впрочем, так как Вежды вел свои замыслы, ноне идущие вразрез указаниям Родителя, последний о тех нравственных страданиях мальчика и не знал.

После испытания в Яроборе Живко появилось еще нечто необычное… И это нечто уже не было сотворено Крушецом, судя по всему, оказавшись всего-навсе побочным эффектом от пережитого тогда… Это нечто, в первую очередь, происходило с самим Крушецом и как следствие отражалось на мальчике. Воспользовавшись своими способностями во время испытания (как и предполагали Перший и Родитель) Крушец сумел сочлениться с мозгом плоти и узреть грядущее. Однако сия проба своих сил не стала для лучицы чем-то обыденным, а словно запустила процесс связки его и того будущего. Посему ноне Крушец стал зреть то самое, сокрытое даже для Богов, грядущее, оное в самом Яроборе Живко по первому отражалось яркими вспышками света или мгновенно проходящими бликами. В самом начале они проявлялись не только туманно-непонятными отсветами, но и приходили вельми редко, только когда Крушец особо негодовал, а мальчик тосковал. Так как видения были очень слабыми, они почти не ощущались Зиждителями. Сейчас их принимал в основном Вежды, потому что бес передавал информацию на него. Редкость прихода видений и их невнятность, пока давала возможность сокрыть Вежды и Седми от Родителя истинность состояния, как мальчика, так и лучицы.

Не раз за эти три года меж Богами возникал следующий разговор, который в основном всегда начинал Седми.

– Ты просто не понимаешь, что это Вежды… не понимаешь, – горячился Рас, которому тягостно давалось утаивание информации от Родителя и особенно от Першего, почасту его к себе вызывающего, несомненно, жаждущего узнать, что происходит со старшими сынами. – Это однозначно видения грядущего. Я помню, так начиналось все у малецыка Дажбы… Поначалу туманные блики, яркость света, а после придут четкие фрагменты грядущего. И их узрит не только Крушец, но и мальчик… И эти видения значат одно, у лучицы начинается общее формирование естества. Быть может Крушец готов к перерождению.

– К какому перерождению? К какому? – болезненно отзывался Вежды, также как и Рас измученный сокрытием правды пред старшими и тревогами за лучицу. – У Крушеца зачатки рук… Ног нет… Здесь не может быть перерождение. Здесь, что-то иное…

– А раз иное, тем паче не стоит это скрывать, – взволнованно выдыхал Седми, прохаживаясь по залу маковки. – Давай расскажем обо всем… – Вежды торопко качал головой. – Хотя бы Кали. Нашей Кали.

Однако даже Кали-Даруге так и не было ничего рассказано. Несмотря на частые просьбы, разговоры, Димург оставался непреклонным, каждый раз убеждая Седми, что стоит им связаться с демоницей, Родитель непременно поймет, что происходит с Крушецем. И это в свою очередь закончится гибелью лучицы.

Поколь старшие сыны Зиждителей, переживая за Крушеца, в развитие которого видели нынче определенные аномалии, спорили… замышляли о его судьбе… Яробор Живко лишившись матери и отца, именно тех связей, что его удерживали в общине, принял решение покинуть своих сродников, и, исполнив давно задуманное, отправиться на поиски ну! если не Богов, хотя бы тех, кто мыслил также как он.

О том намеченном решение Вежды на этот раз сообщил Родителю, и на удивление последний повелел не препятствовать уходу из общины юноши.

– Родитель считает, мальчику нужны зрелища, знания, события, которыми он наполнится, – пояснил Вежды младшему брату данное решение. – Которые сформируют его мозг, даруют особые переживания. А в общине царит умиротворение и тишь, там сейчас нет необходимого для взросления плоти.

Яробор Живко наметил свой уход из общины в ночь на праздник Ярило Мокрого, когда после прошедших испытаний отроки и их сродники будут заняты. Празднование Ярилы Мокрого затягивалось на всю неделю, ибо в этот срок, символизирующий конец весны и начало лета, было принято творить обереги, устраивать пиры, где одним из главных продуктов на столе считались крашенные яйца – символ Родителя, когда-то разрушившего явленные стены Золотого Яйца и даровавшего жизнь дольнему миру. Длинными ночами, старые сказывали предания, пели песни подле костров, а молодые водили хороводы. До восхода, вступающего в свои права Солнца Дажбы, умывались росой, освещали избы, обходили поля со злаками. Единожды в данную неделю отмечали проводы русалок. Предполагая, что на брегах рек, в лесах, борах, рощах появляются эти чудные создания, наполовину человекообразные, имеющие вместо ног рыбьи хвосты, которых надо задобрить особыми обрядами и тем самым заручиться поддержкой, благополучием на все лето и будущий урожай. И главное верили лесики, что в такие дни и ночи Мати Земля открывала жаждущим свои недра и даровала возможность посвященным заглянуть в собственные тайны.

Посвященным…

Вне всяких сомнений Яробор Живко был посвященным, так он думал, хранившим в себе не только слышимый разговор Богов, но и истинную веру в чистоту обоих Творцов. Равных по силе и моще, Першего и Небо.

Посему юноша собрал в дорогу немного пожитков: пару рубах, портки, кафтан; еды; колчан со стрелами; дареный ему отцом самострел; топор и кинжал. Все то, что могло пригодится в странствии и чем он, Яробор Живко, умел пользоваться. Да сложил припасенное в лодку плоскодонку, еще на вечерней зорьке.

И поколь Чеслав Буй, как старшак общины вызывал наново нарождающийся огонь (первоначальный, который положено было ежелетно простым способ трения возрождать в одрябшей трухе древа и точно сызнова даровать рождение свету и добру), Яробор Живко углубился в гай. Уходя в густой лес, подсвеченный блеклым сиянием круглого Месяца, почасту теперь называемого Луной, так или иначе величаемого днесь лишь в силу занимаемой этим спутником формы в небосводе.

Он шел по одной из проторенных троп, желая достигнуть глубокой и неширокой реки, которой дали величание Белая Вада. За ее порой становящиеся мутно-белыми воды, абы уже по ней спустится вниз по течению на лодке. Так, что б уйти как можно дальше от общины, и братьям не пожелалось его разыскать и вернуть домой.

И тогда, когда сродники затушили весь огонь в новом селении, словно отделили весну от лета, юноша вже садился в плоскодонку, коя неспешно покачивала на водах реки своими бортами с ровным почти плоским дном и заостренным носом. Такая лодка была вельми неповоротлива в ходу, но удобна в рыбацком деле, с одной скамлей посередь и двумя веслами. Она, несомненно, могла помочь Яробору Живко в его жажде искать тех, кто думал и ощущал также как он. Не тех, кто, по сути, находился всегда рядом, каждый миг приглядывая и кого люди величали Богом, Творцом, Господом… А тех простых человеческих созданий, каковые сейчас только и сумели бы поддержать Яробора Живко.

Забравшись в плоскодонку юноша уселся на скамлю, подтолкнул к носу котомку с вещами, уперся голыми стопами в дно да взявшись за весла, замер.

Еще миг он медлил…

Может ноне в нем заговорила его кровь… на самую толику надавившая на мозг…

Мальчик прислушался к нарождающемуся огню… к жизни селения, общины, сродникам которые были простыми людьми, потому наслаждались той самой простотой, природностью бытия, а после вздел голову, всмотрелся в далекое, черное небо, где призывно перешептывались звезды, и рывком воткнув в воду лопасти весел, принялся грести. С каждым движением весел степенно выводя лодку на середину реки и почему-то, вспять ранее принятому решению, направляя ее нос не вниз, а вверх по течению. И тотчас в глубинах леса, где подле мощной ели, ибо в этих краях не росли дубы, Чеслав Буй внезапно припомнив про младшего братца, к которому испытывал особый трепет, встревожено оглядел своих сродников. Да вроде, как приметил его светло-русую голову в одном из хороводов кружащих подле вспыхнувшего костра… Очевидно, ту игру с Чеславом Буем сыграла лебединая дева, долгое время влияющая на его мысли и скорей всего сами чувства.

К утру Яробор Живко подвел плоскодонку к берегу, поросшему хвойными деревьями, и, покинув ее, расположился на отдых. Юноша весьма тягостно дышал, понеже греб достаточно быстро, порой уставая так, что взмахивая лопастями, лишь ударял ими о воду, тем самым просто не давая возможности утягивать лодку вниз течению. И то хорошо, что течение реки не было бурным, або не обладая мощью, Яробор Живко явно вельми скоро выбился из сил, а так все же сумел продержаться до утра. Хотя, как ему самому казалось, ушел он от селения не далеко. Потому передохнув немного и перекусив, юноша выволок лодку на брег, в надежде, что ее вскоре найдут сродники, и отправился повдоль реки вверх, уже пехом.

Белая, мутная вода Вады точно купно пенилась, касаясь низких берегов поросших травами, обильно перевитых порослью черники, брусники, земляники и низкими кустарниками, каковые наполнили зеленью жизни листы, ветви и мясистые стебли. Сама же река была плотно объята с двух сторон могутными пущами краснолесья. Впрочем, по мере движения, хвойные дерева стали расти реже, уступая сквозные пространства наливающейся голубизне неба и вырисовывающимся впереди, встающим хребтам гор…дотоль зревшимся всего-навсего далекими тенями.

Днесь пред очами юноши, шагающего по значительно пологому брегу реки, живописались воочью удивительные по протяженности и высоте цепи горных гряд, даже отсюда из далече глядящие на него стреловидными вершинами, покрытыми ярчайшей зеленью трав, присыпанных сверху серыми пятнами каменного отсева или белыми пежинами снега. Кряжистые утесы с обрывистыми склонами, с прорубленными в пологих али откосых боках ущельями, пропастями, узбоями рек степенно надвигались на мальца, своей неудержимой и пугающей величественностью. Почасту Яробор Живко взбирался на деревья и оглядывал с высока пролегающую впереди землю, однако поколь лицезрел окрест себя всего-навсе пирамидальные кроны елей, рыхлые, туповершинные лиственницы, густые, многовершинные кедры и пихты. И сие краснолесье ноне, в кресень месяце, смотрелось такое светло-нежное, покрытое мягкой зеленью красок, совсем недавно распустившего, набравшего яркости и жизни.