Текст книги "Средина. Том 1"

Автор книги: Елена Асеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Тело Яробора сызнова дернулось… и как-то конвульсивно дрыгнули его руки и ноги, стараясь выскочить из удерживающих их недр кушетки, а секунду спустя алая кровь тонкими струйками потекла из обеих ноздрей, заливая чуть приоткрывшийся рот.

– Господь Перший, время, надо завершать, – голос рани Темной Кали-Даруги уже не скрывал своего волнения, и она даже шевельнулась, словно собираясь вступить в круг описанный свечами.

Однако Бог торопливо вскинул руку и махнул в ее направление, останавливая тем самым демоницу на месте. И тотчас и вовсе энергично качнулись стены и свод кирки, так вроде кто-то жаждал через них войти, и днесь пытался пробить широкую али узкую брешь.

– Крушец, мой бесценный, – продолжил говорить Перший, вже заметно быстрей и с какой-то несвойственной ему горячностью, от каковой дотоль удерживал свою лучицу. – Следующая жизнь очень важна. Посему ты должен выбрать здоровую плоть. Оставь свои предпочтения по поводу ума и любознательности… В– первую очередь физическое здоровье плоти… Засим не изводи ее, не томи тоской ко мне и смурью, вспять успокаивай, поддерживай. Тогда ты должен выступать уже сам как Бог. Предоставь ей спокойно выбрать свой путь, найти духовное начало и смысл жизни. А когда поймешь, что плоть готова, выдохни из себя все накопленное. Ты поймешь, как надо это делать… Это все прописано в тебе Родителем. И запомни, в той жизни не только Боги, но и ты не должен вмешиваться в течение жизни, абы плоть должна объединиться с мозгом, и с тобой. Она должна стать твоим костяком, стержнем… мощным…сильным, который ты переработаешь. Ты понял?

– Да, – отозвался Крушец и его резкий свист в этот раз был точно приправлен всхлипом. – Как долго… долго… Ты говорил Отец все пройдет быстро. Но нет! все слишком долго.

– Просто, все получилось не так как я желал, – умиротворяюще проронил Перший и нежно проведя перстами по телу лучицы, переместил с собственной кожи золотое сияние на него…так, что враз потемнело его лицо и руки. – И в том повинен я, мой малецык. Но нынче все зависит от тебя… И я прошу… прошу тебя… пообещай, что исполнишь, все о чем я тебя попросил… пообещай Крушец.

Яробор Живко нежданно туго дернул конечностями, и по его телу пробежала теперь явственная зябь. Она коснулась не только кожи, точно вскинув вверх слой мази и тем проложив по его довольно-таки ровной поверхности многочисленные трещины, но, кажется, прокатилась и по внутренностям. Отчего в местах трещин проступила совершенно белая кожа, живописавшая различимые даже под слоем мази синие вены, бурые нити жил и нервов, мгновенно выпучив их вверх и увеличив в ширине. А погодя изо рта юноши выплеснулась кровавая слюна, также скоро перешедшая в кровавую струю.

– Господь, вы убьете господина, – рани это дыхнула весьма негодующе и теперь шевельнулась зримо. – Убьете… Легкие надорвались, мы не успеем его спасти.

– Крушец… обещай… обещай, – тревожно зашептал Перший, прикладываясь губами к очам лучицы.

– Обещаю… обещаю Отец, – хлип, словно Крушец собирался заплакать, почти поглотил последнее слово.

– И не тяни с вселением. Как только будет разрешение, вселяйся… Не тяни, – добавил также скоро Димург и легохонько приподнял голову лучицы, подсунув под ее затылок ладонь, подталкивая в сторону груди и тем самым заставляя скрутиться в ком сияния. – А теперь сам, сам войди в плоть… И будь аккуратен, не навреди мальчику, мой драгоценный малецык, мой любезный Крушец.

Лучица, подталкиваемая рукой Бога нежданно вельми резво скомковалась в районе груди. И данное действо проделала не только голова, наматывая на себя сияние, но и удлиненный хвост, будущие ноги. Вмале они будто два вала сошлись в одно целое и вновь образовали округлое тело, похожее на водяной пузырь, оный медленно принялся втягиваться… вернее вползать в расщелину груди юноши.

– Господь! Господь! – голос рани демониц явственно выдыхал из себя не только тревогу, но и досаду, ибо Перший неотрывно смотрящий на исчезающего Крушеца, вроде как окаменел. Не двигались не только руки Зиждителя, черты лица, но даже замерло золотое сияние на коже.

– Господь Перший! – Кали-Даруга почти выкрикнула и тот же миг ударили в бубны ее сестры демоницы, стараясь пробудить своего Творца.

Димург резко качнул головой, обретая себя, и не столько от зова своих созданий, сколько от состояния самого мальчика. Понеже нежданно тело Яробора Живко лихорадочно затряслось, а изо рта густой пеной выплеснулась потоком юшка, заливая ему подбородок и шею. Перший, торопливо шагнул назад, выходя из круга и тотчас в него прямо-таки вскочила Кали-Даруга. Она смятенно ощупала мальчика, и, вогнав правую руку в поверхность кушетки, вырвала из ее глубин мелко трясущуюся голову. Но лишь для того, чтобы приткнуть к кровавым губам большой кубок полный красной, вязкой вытяжки, кою спешно стала вливать в рот юноши. Старший Димург также скоро взметнул руку вверх и прочертил в воздухе вытянутыми перстами треугольник, и тогда же дотоль монотонно вибрирующие стены, свод и пол кирки туго качнувшись, застыли, а окутывающий их легчайшей пеленой черный дымок впитался в саму гладкую поверхность. И тотчас малой зябью заколыхалась серебристая завеса, все время обряда недвижно окаменевшая.

– Скорей Трясцу-не-всипуху, Люменю, Дутиху, – скомандовала рани и притихшая подле завесы с весьма увеличенным оком Отекная, даже не уменьшая его в размере, торопко исчезла в ней. – Помогите, – то Кали-Даруга кинула своим сестрам.

Демоницы не менее резво положив на пол бубны, подступили к кушетке с иной от рани стороны. Калюка-Пурана бережно обхватила всеми четырьмя руками голову Яробора Живко и приподняла ее выше. А Калика-Шатина надавив на щеки, окончательно взломав там засохший, похоже даже, как опаленный слой мази, приоткрыла рот мальчика, поколь рани с трудом и медленно вливала в него вязкую вытяжку, смешивающуюся с кровью и струящуюся по подбородку.

Гулко плюхнула расщелина на груди мальчика и оттуда вырвавшись, потекла густыми сгусткам юшка. Перший покуда держащий поднятой левую руку, энергично ею тряхнул, и купол кирки вспыхнул ярким желтым сиянием, озарив все помещение и трясущегося в предсмертной агонии юношу, захлебывающегося собственной кровью. Прошло совсем малое время, которое невозможно было подсчитать в этом помещении, и в комнату вбежали три бесицы-трясавицы. Они сразу подскочили к кушетке и достаточно бесцеремонно оттолкнули в сторону, допоивших Ярушку вытяжкой, демониц. И также энергично выкинули из своих очей лучи дымчато-серый, сизо-зеленый и желто-алый каковые заскользили по вздрагивающей плоти мальчика.

– Разрыв ткани обоих легких. Наблюдается нарастание давления. Ателектаз легких с полным выключением их из дыхания в пределах пару дамахей, – озвучила состояние юноши Дутиха, ноне, будучи главной и голос ее прокатился на высокой ноте. – Необходимо срочное вмешательство и пересадка органов.

И не мешкая Трясца-не-всипуха, также как до этого демоница, вогнала руки в глубины кушетки и вырвала оттуда тело юноши, единожды потушив сияние своего ока. Разком потушили сияние своих глаз и иные бесицы-трясавицы, и когда их старшая, развернувшись, исчезла в завесе, поспешили вслед за ней.

Рани Черных Каликамов на чуть-чуть сдержала свой шаг подле недвижно застывшего с опущенной головой Першего, ласково огладила его прижатую к груди руку и мягко молвила:

– Идите Господь Перший в залу… к вашему брату Зиждителю Небо, он, несомненно, тревожиться, – явно стараясь отвлечь своего Творца от переживаний. – Я вскоре приду к вам и сообщу о состоянии господина и распоряжениях Родителя.

Бог неспешно опустил взгляд на нынче не больно то и низкую, в сравнение с ним демоницу, и не скрываемо болезненно (так как можно говорить только с существом духовно близким и понимающим) сказал:

– Живица, коли надобна будет срочно клетка, позовешь меня.

– Уверена, этого не понадобится. Господин в руках мастеров, – участливо произнесла рани демониц и сызнова прошлась перстами по руке Димурга. – Идите, Господь Перший, вам надо отдохнуть, – заботливо дополнила она и незамедлительно, дернувшись, пропала в серебристой завесе заколыхавшей своими желеобразным полотном, сопровождаемая сестрами.

Глава тридцать пятая

Небо неторопливо прошелся повдоль залы, точно прочертив и разделив своим ходом, помещение на две части. На ту, где находилось его пустое кресло, призрачно покачивающее дымчатыми полами (от коих неспешно отрываясь, уплывали вверх небольшие облачные лохмотки, смешивающиеся с сизыми полотнищами, укрывающими свод), и на ту, где в объемном кресле сидел Перший. Казалось, старший Димург был чем-то озабочен, если не сказать точнее, удручен, опечален, посему притихше замерла в навершие его венца насыщенно черная змея, схоронившая золотой отлив, и также как ее носитель плотно закрывшая очи. Господь не просто сомкнул глаза, он как почасту делал, желая утаить свои переживания, прикрыл ладонью часть лица, оперев об изогнутые брови большой и указательный пальцы, образовав нечто в виде навеса.

– Перший… Отец, ты можешь пояснить, чем так опечален, – наконец, вставил, нарушая тем отишье Небо, останавливаясь как раз супротив старшего брата и особой тональностью своего голоса выражая не просто покорность… а слабость, зависимость от него.

Этот вопрос он задавал уже не впервой, чем явно волновал змею в венце Димурга, ибо она нежданно резко отворила пасть, и значимо блеснув в его направлении загнутыми, и, поражающими очи голубизной цвета, клыками, порывчато дернула черным телом твореным в тон с раздвоенным языком.

– Все хорошо, мой дорогой малецык… не тревожься, – по теплому откликнулся Перший, между тем, так и не шевельнувшись, не подав даже виду, что он вообще тут есть. – Я тебе все поведал о толковании с Крушецом… теперь ожидаем живицу.

– Разве я не вижу Отец, что ты чем-то огорчен, – несогласно произнес Небо, делая особое ударение на слове «отец», и этим жаждая разговорить брата.

Старший Рас весьма хмуро зыркнул на змею, все еще сердито скалящую в его сторону зубы. Однако, поелику змея очи не открывала, недовольство Раса она не видела, и посему на него не реагировала, иноредь шевеля раздвоенным языком и словно ощупывая пространство вкруг себя.

– Я ведь вижу, – продолжил беспокойно Небо, так и не сумевший усмирить своим божественным взглядом змею. – Вижу, какой ты опечаленный, что-то с мальчиком или Крушецом.

Тихой поступью в залу вошла Кали-Даруга, днесь обряженная в темно-синий сарафан, материю оного усыпала изморозь белых брызг, в своем величественном венце, с руками украшенными браслетами и кольцами. Рани Черных Каликамов долгим беспокойным взглядом обдала застывшего Першего, скалящуюся змею, на удивление весьма благожелательно прошлась по фигуре Небо и уже более бойко пошла к средине залы. Вмале она поравнялась со старшим Расом, и тотчас остановившись подле, участливо протянула, неотрывно глядя теперь лишь на своего Творца:

– Господь Перший, я пришла доложить о состоянии господина.

– Да, – едва слышно дыхнул Димург, словно это был его предсмертный вздох, и змея в венце незамедлительно и резко сомкнула пасть, также недвижно застыв и возложив на хвост голову.

– Бесицы-трясавицы произвели надобное вмешательство, пересадив господину оба легких и трахею, – неспешно принялась сказывать Кали-Даруга и черты ее лица заметно колыхнулись, выражая беспокойство. – Им удалось восстановить дыхание, и теперь господин помещен в кувшинку. Состояние стабильно ровное, ваша клетка не понадобится. Ему, право молвить, придется провести в кувшинке достаточно долго, чтобы полностью оправиться от обряда и восстановиться.

– Хорошо, – голос Димурга и вовсе, качнувшись, потух, а темная кожа, поглотив золотое сияние, стала степенно наполняться чернотой.

– Схожу, посмотрю мальчика, – негромко вставил Небо, желая оставить Творца наедине с его творением, и принялся неспешно разворачиваться.

– Нет! Нет, Зиждитель Небо, – нежданно весьма порывисто обратилась к нему рани. Не просто заговорив, она еще протянула в его сторону руку и слегка придержала покачивающийся долгий перст старшего Раса, содеяв то чего не делала уже многие тысячелетия. – Прошу вас останьтесь. Я буду сказывать о состоянии лучицы и распоряжениях Родителя, – демоница прервалась, и, узрев удивление в лице Небо, слышимо только для него дополнила, – понадобится помощь… Ваша помощь Господу.

На лице Раса удивление теперь сменилось на тревогу. Он наскоро окинул взором стоящую подле него рани Черных Каликамов, впервые за долгий срок не только с ним заговорившую без нажима Першего, но и попросившую и коснувшуюся его. Засим старший Рас медлительно перевел взгляд на замершего в кресле брата и сотрясся всей плотью так, что качнулись туды…сюды удерживающие его перста демоницы, заколыхалась не только материя белого сакхи, но и золотое сияние кожи, и трепетные волоски прикрывающие уста, подбородок и голову. Рани еще плотнее сжала палец Бога, тем самым успокаивая его. И когда он видимо перестал колебаться, несомненно, обретя себя, выпустила удерживаемый перст Зиждителя, и сделала несколько быстрых, широких шагов к креслу Першего, впрочем, никак не реагирующего на происходящее в зале.

– Господь Перший, – Кали-Даруга еще даже не остановившись вже начала толковать. – Вам не интересно, что я буду сказывать про лучицу… про… – Демоница на мгновение стихла и многажды громче добавила, впервые как творение Богов, озвучивая выбор лучицы, – про будущего Господа Крушеца?

Старший Димург малозаметно шевельнул правой рукой, вернее только перстами, пристроенными на покатой облокотнице, сим движением демонстрируя свою заинтересованность, однако так и не ответил.

– Что ж… ежели вам не интересно, – голос рани Черных Каликамов зазвучал много мощнее и в нем теперь ощущалось не столько участие, сколько раздражение. – Ежели, не интересно слушать, я уйду, так мне велел поступить Родитель.

И Кали-Даруга резко дернулась вправо, будто и впрямь собираясь уйти. Впрочем, тем поведением и величанием Родителя, она вроде как встряхнула своего Творца, отчего последний легохонько качнувшись вместе со своим креслом вправо… влево, спешно молвил:

– Живица… мне интересно, – с явным трудом выдавив получившуюся, протяжно-хрипящей, фразу.

– Интересно? – демоница сделала вид, что не расслышала Бога. Однако со стороны показалось, она просто-напросто измывается над собственным Творцом. – Ничего не поняла, – рябью неприкрытой досады прокатились по залу слова рани, и ядренисто запульсировала синевой цвета кожа на ее лице.

Несомненно, Кали-Даруга выполняла указанное ей Родителем. Хотя по движению черт ее лица, трепетанию второго языка, и переливам кожи набирающей то насыщенно синий цвет, то сызнова бледнеющей понималось, делает демоница это с великим трудом, преодолевая в том не только собственный голос, плоть, но и всю себя.

– Я не поняла, что вы сказали Господь Перший, – добавила рани Черных Каликамов, и голос ее сейчас и вовсе задрожал от негодования. – Ежели вам не интересен будущий Господь Крушец, его состояние и развитие, вы можете мне о том сказать… И тогда распоряжения Родителя я передам Зиждителю Небо. Каковой может справляться с собственной слабостью, а значит, сумеет взрастить и воспитать будущее уникальное божество, оному всегда были, есть и будут нужны определенные условия роста.

Речь рани демониц, вроде звонкой пощечины обдали кожу лица Першего, прошлись оплеухой по склоненной голове змеи (дотоль окаменело-неподвижной) и придали им обоим жизни, движения, хода. Старший Димург, наконец, гулко вздохнул и медленно убрав от лица левую руку, с болью воззрился на демоницу.

– Да, – дыхнула с не меньшим волнением Кали-Даруга. – Да, наблюдаются физиологические аномалии, но не столь существенные, как вы подумали Господь Перший.

Рани, кажется, захлебнулась скорой речью, а из глаз ее нежданно вырвавшись, заколыхавшись, поплыли крученые лучи златого цвета в виде спиралевидных волоконцев не торопко направившиеся к глади черного пола. Демоница порывисто сомкнула свой третий глаз во лбу, как всегда делала, когда гневалась, а из его уголка внезапно, набухнув, показалась почти голубая слезинка. Кали-Даруга вскинув вверх обе левые руки, прошлась перстами одной из них по лбу, смахивая набухшую слезинку, и придавая своему голосу мягкости, участия, отметила:

– Отекная зафиксировала состояние и облик лучицы, и на основе запечатленного мы провели расчет ее дальнейшего физиологического развития, представив полученные данные Родителю. Явственно заметно уклонение от обычного развития, но Родитель однозначно определил, что никаких уродств не наблюдается.

– Что? Как уродства? – смятенно дыхнул Небо и туго закачался вправо…влево. Кали-Даруга оказалась не права, старший Рас совсем не справился с собственной слабостью, потому как просто не ведал, чем расстроен его старший брат.

– Нет уродства… нет изъянов, – гневливость вылилась в тембре голоса демоницы, словно возвращая положенное ей общение с Небо.

Наверно предполагая такое развитие, она и сомкнула заранее свой третий глаз, абы не испепелить того, кого так недолюбливала. Кали-Даруга стремительно обернулась и взором своих черных двух очей в коих кружились золотые всполохи лучей, остановила покачивание старшего Раса, нескрываемо досадливо досказав:

– Плохо слышите, что ли Зиждитель Небо? Так я повторю для глухих и бестолковых. Нет! Нет, ни каких признаков уродства, изъяна, ущербности. Только явственное изменение роста. Лучица, имеет сниженные параметры роста, и не сумеет их добрать. Ибо, началось построение самого естества, как правильно увидел, – демоница теперь вновь воззрилась нескрываемо обожаемо на Першего, – как правильно увидел Господь, – добавив это с необычайной нежностью и любовью.

– Насколько? – вопросил старший Димург и губы его нежданно резко дернувшись, приоткрыли рот и выпустили из недр черный дымок.

Еще миг и объятая насыщенным, черным цветом, поглотившим золотое свечение, кожа Господа резво пыхнула густой тьмой, потушив и само голубое его сакхи. Вероятно не прошло и доли секунд, как из того плотного марево, что окружало фигуру Димурга исторглось пульсирующе – разрастающаяся мгла. Она вырвалась из самого естества Господа и заклубилась, нарастая, коловращающейся массой, в мгновение ока, поглотив не только фигуры демоницы и Небо, но и окутав своей непроницаемостью всю залу. Вроде всосав в себя полотнища серых облаков в своде, зеркальные стены, объемные кресла. И в помещение вместе с непроглядной темнедью наступило отишье, кое уничтожило всякое движение жизни… ее ход… течение… поступь… а быть может и само бытие.

– Зиждитель Небо, – робко протянула Кали-Даруга, сейчас выступая в роли создания… хрупкого… беспомощного пред мощью самого Бога.

Легкой полосой внезапно заколыхалось огромное белое пятно, описавшее образ стоящего Раса и медлительно стало расплываться повдоль него… Нет! не поглощая тьму, а переплетаясь с ней… обнимаясь… смешиваясь… лобызая ее своими пенными лоскутами, любуясь ее насыщенной чернотой и предлагая себя в помощь… В подмогу, как еще одну форму бытия, наполненную светом. Вскоре две стихии света и тьмы тесно переплелись меж собой, и сызнова живописали залу, ее зеркальные стены, фиолетовый свод укрытый сизыми облаками и гладь черного пола. Они заколыхали легонечко полотнищами облаков в своде залы, проявили образы Богов и такой маханькой в сравнении с ними Кали-Даруги.

– Не менее семи мер, – озвучила демоница поспрашания Першего и утерла тыльной стороной длани свое лицо, сметнув с него мельчайшую капель водицы… толи пролитой сверху… толи выступившей с под кожи.

– Семь мер, на полголовы, это не так страшно, – весьма бодро отозвался Небо и протяжно выдохнул, все поколь испуская из себя… не только из кожи, но и материи белого сакхи, молочную белизну света, поглотившую всякие иные оттенки, само золотое сияние, золотистость волос, усов, бороды и, похоже, небесную голубизну глаз.

– Это почти на голову, – поправил младшего брата Димург и резко сомкнул очи, не в силах смотреть не только на Небо, демоницу, но и вообще смотреть. – Почти на голову… Кошмар, что скажет мой милый Крушец, когда увидит… увидит себя.

– Будет весьма расстроен, – голос Раса, звучал, несмотря на живость довольно-таки прискорбно. – Но главное, что нет уродств… изъянов, как когда-то было с лучицами Дивного и Асила, которые Родитель уничтожил… Кали-Даруга, ты уверена, что Родитель не тронет нашу драгость, нашего милого Крушеца?

Демоница нежданно лихорадочно сотряслась, заколыхались ее рассыпанные по спине густой массой черные, вьющиеся волосы и лучисто сверкнули в венце синие сапфиры украшающие стыки переплетений. Светло-красные, толстые губы, в доли секунд растеряв свой цвет, стали голубыми в тон коже, сомкнулись остальные два глаза, и Кали-Даруга заговорила, только на этот раз ее голос звучал не низко-мелодично, а с бархатистыми переливами, наполняя залу особой властностью безраздельно правящего Существа:

– Я ждал эту лучицу, нашего уникального малецыка Крушеца… Неповторимого, изумительного. Наш новый этап развития и движения Всевышнего. Такое благо, что нет каких-то явственных отклонений и аномалий, оные могут расстроить Крушеца. А рост такая малость… Рост пусть улаживает Перший, на то он и первый из первых.

Кали-Даруга надрывно дернула всей плотью и шестью своими конечностями, приходя в себя, обрели положенный цвет ее губы и неспешно раскрылись все три ее глаза.

– Фу! – Небо выдохнул это весьма довольно, не скрывая облегчения. – Не надобно значит и тревожиться. Слышишь Перший, наш малецык будет жить, явных отклонений нет, а это самое важное. Ну, а по поводу роста, что ж подготовим всех сынов, объясним причину произошедшего, и они поддержат Крушеца, что самым и станет для него главным. А кстати, – какая-то неприсущая Расам живость появилась в речи Небо, по-видимому, он был взволнован происходящим. – Почему Кали-Даруга так случилось, что малецык не набрал надобного роста?

Нынче, судя по всему, рани Черных Каликамов нуждалась в помощи Небо, а быть может, сам Родитель повелел ей отвечать на вопросы сына и проявить почтение… Хоть самую малость проявить почтение, положенную ему как Зиждителю, посему демоница чуток подумав, откликнулась:

– Это только мои предположения Зиждитель Небо. Родитель никак не озвучивал данное обстоятельство… Потому я думаю, сие могло случится, вследствие коротких, обрывочных жизней. Неправильная и тяжелая жизнь первой плоти, в которой еще совсем дитя, малютка, лучица была долгий срок на грани гибели… Беспрерывная цепь отключений, общая слабость после выздоровления… И конечно, то страшное, что пережил Господь Крушец во второй плоти. Когда весьма сильно захворал и подвергся такой мощной перекодировке, оную вряд ли бы кто иной смог вынести в этом возрасте. И поверьте мне, сие благо Господь Перший, что наш мальчик Господь Крушец такой уникальный. Смог и малое, накопленное, после такой сильной болезни перераспределить столь умело… И еще нельзя не принять во внимание озвученное лучицей, при толковании с вами Господь Перший, желание обрести голос. Возможно то, что должно было пойти на формирование роста, дражайший наш мальчик, поторопившись, пустил на создание голосовых нитей… И конечно, не будем забывать, что пред нами особое творение, в каковом вполне возможно уже прописаны такие параметры роста. Может быть это не отклонения, а его особенности.

– На целую голову, – несогласно произнес Димург и наново прикрыл лицо левой дланью и широко расставленными пальцами, теперь только приложив их плотно на очи, нос и уста. – На целую голову… конечно поторопился… Так наскучался, наболелся в человеческой плоти… столько пережил…и, верно, жаждая со мной потолковать, поспешил создать голосовые нити… Поторопился… Такой чувственный, хрупкий малецык, как он перенесет свое отклонение от братьев… нас Отцов… Как?..

– Думаю, вельми тяжело Крушец это перенесет, – расстроено молвил Небо и принялся неспешно фланировать вдоль залы, тем самым словно возвращая своей коже золотое сияние, а волосам, усам и бороде положенный цвет. – Особенно если ты, Отец, не найдешь в себе силы его поддержать. Ведь днесь он еще тут, еще дитя, не взрос и так нуждается в тебе… как и все мы. И нельзя ноне думать о том, что параметры его роста ниже положенного, ибо он такой чуткий ту тоску сразу уловит.

– Да, правильно говорит Зиждитель Небо, – поддержала к изумлению самого Раса его речь демоница. Видимо она, скорей всего, действовала лишь от себя, в желании снять с собственного Творца всякое уныние, на малость даже забыв о своих обидах к Небо.

– Вежды тогда мне сказал, – Перший, словно жаждал выговориться, посему не воспринял слова брата, рани…

Господь токмо туго дыхнул и тем дуновением, выпущенным из всего своего естества, пробудил замершую в навершие венца змею. Медленно подняла, с черно-золотого хвоста, змея свою треугольную голову и также неспешно отворила пасть, явив белые загнутые клыки и черный раздвоенный язык, а миг спустя открыла и изумрудно горящие очи.

– Вежды сказал тогда, – продолжил свою нескрываемо горестную речь Перший. – Отец поколь ты не выпустил лучицу, столкуйся с Родителем и братьями… Коли так привязан… Я сам их попрошу, чтобы не требовали совета у Родителя и уступили в соперничестве, и несгибаемости Закона Бытия. Ты же им всегда уступал, не вступал в соперничество, опаздывал на Коло Жизни… Я уверен, они уступят тебе, не станут требовать ничего у Родителя… И ты… ты живица предупреждала меня о недопустимости обмана… Но я уже не мог… не мог… Был так привязан к нему, прикипел к моему малецыку. Боялся, что если вы возмутитесь… если Родитель будет досадовать и отнимет его у меня… И все эта чувственность, вся нежность, любовь, она связана с самим его появлением, рождением… с уникальным моим Крушецем.

Перший смолк и кожа его левой руки, как раз в том месте, где о былом разрыве напоминала сейчас блекло-коричневая, узкая полоска, пролегшая от кончика указательного пальца вплоть до локтевого сгиба, покрылась зябью, точно опять жаждая там раздаться.

– Я боялся, что если его не увижу, – голос Димурга слышимо затрепетал. – Сам погибну… А потом, когда его не нашли… Я отрешился от всего. С трудом приходил в себя, кажется, ощущая внутри бездонную, пустую глубину… И то благо, что сыны были подле… и Темряй, Стынь ни на миг не оставляли меня одного. И вдруг его зов… его моего малецыка… моего Крушеца… Такое четкое послание: «Отец! Я здесь!» Это он, мой милый, откликнулся на мою смурь, тоску каковую я выбрасывал в пространство для него… лишь на него, все еще надеясь его разыскать. Жив! Я тогда понял… Он жив! Жив, мой Крушец, мой сын… моя необыкновенная лучица… Сие для меня тогда было наиважнейшим, потому я не стал настаивать, чтобы ты мне его отдал Небо… Главным, для меня тогда стало, что он жив… После кажущейся потери, ожил… Такое благо! Благо… Надо было, – Господь сызнова прервался, и теперь воочью сотряслось все его тело, точно захлебываясь в рыданиях. – Послушать Вежды и тебя живица, – чуть слышно додышал он и замер.

И тотчас змея, в венце Першего, окрасила свою кожу почитай в златые тона. Она внезапно приподнялась на своем теле, слегка изогнулась и еще шире раскрыв пасть, сделала резкий выпад в сторону Господа. Вогнав в его долгую, тонкую шею свои клыки. Раздался значимый звук скрежета так, словно создание перегрызало уже не только кожу, но и кости своего носителя, перемалывала нервы, мышцы, сосуды и саму плоть, словом поедало. Еще морг того скрежета и сияние медлительно принялось перемещаться с тела змеи на кожу Першего, по мере движения, придавая ей золотые тона и одновременно окрашивая собственные чешуйки в серо-зеленые цвета. Старший Димург порывчато сотряс головой, и, уронив ее на ослон кресла, затих. Также стремительно скатилась вниз на колени дотоль прикрывающая лицо рука, и все тело Господа на доли секунд окаменело, будто он умер. Лишь течение золотого сияния перемещаемого со змеи не торопко поглощало черноту на коже Димурга, погодя придав серебристую голубизну материи его сакхи, всколыхав трепетание паутинных, оранжевых сосудов, ажурных кумачовых нитей мышц и жилок. Вмале Перший глубоко вздохнул и неспешно отворил очи, и тотчас, уже ставшая полностью серо-зеленой, змея вырвала из его шеи клыки, и, заскользив по навершию венца заняла обычную свою позицию. Она весьма ретиво свилась по спирали, и, положив голову на хвост, блеснула очами на Небо, точно тем, передавая ему какое-то сообщение.

– Перший… Отец… я прошу тебя успокойся, – очень нежно… полюбовно протянул Небо, тот промежуток времени, что змея перекачивала в его брата сияние, также как демоница, недвижно замерший. – Зачем ты наново гневишь Родителя? Не пора ли остановиться? Днесь Он, досадуя, повелит тебе отбыть. Однако в тебе сейчас нуждается не только Крушец, но и мальчик. Успокойся, прошу тебя Отец. Ибо если ты начнешь тосковать, Родитель пришлет указание… Указание… Кстати Кали-Даруга, – стараясь перевести разговор в более мирное русло сказал Рас таким тоном, будто вспомнил, что-то дюже важное. – Ты не передала нам распоряжения Родителя. Надеюсь, Он не велит моему брату отбыть.

– Нет! нет, – с горячностью отозвалась демоница и суетливо ступив впритык к креслу, приподнялась на носки да ласково огладила перстами всех четырех рук, лежащую на коленях руку Першего. – Мне такого Родитель ничего не передавал. Только указания касательно обучения господина и некие изменения касаемо Богов, оные далее будут приглядывать в Млечном Пути за лучицей.

– Какие изменения? – встревожено вопросил, обретший себя Димург, и слегка подавшись вперед огладил долгие волосы рани, укрывающие ее спину.

Весьма обрадовавшись тому, что ее Творец смог справиться с собственной кручиной, демоница трепетно ему улыбнулась, и, пройдясь всеми двадцатью перстами по тыльной стороне ладони левой руки, почти до запястья, уж как смогла дотянуться, очень четко пояснила:

– Родитель уступил просьбе мальчика Господа Вежды и присылает в Млечный Путь Господа Велета и Господа Мора. Самого же Господа Вежды Родитель ожидает у себя… Поелику вам, Господь Перший, не удалось выяснить причину поломки чревоточины, оная как считает Родитель, произошла, потому что… – Черты лица рани значимо затрепетали и шевельнулся ее второй язык, толи жаждая облизать руки Творца, толи таким образом скрывая свое волнение, и несколько ниже она дополнила, – потому что, мальчик Вежды вероятно всего знал о проблемах в развитие Господа Крушеца… И страшась, что Родитель его уничтожит, пытался, таким побытом, сокрыть происходящее и спасти от гибели лучицу.