Текст книги "Средина. Том 1"

Автор книги: Елена Асеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Темное лицо Бога, подсвеченное изнутри сиянием густо зазолотилось посему он стал почти не отличим от Небо… Очевидно, эти слова он говорил Седми уже не впервой… Всяк раз той молвью сымая со старшего сына своего брата волнение, придавая ему значимость в печище Расов, опутывая его ответственностью и тем, не позволяя ошибиться… уйти… как когда-то сделали Светыч и Опечь…

– Почему именно со мной? – это Седми вопрошал также не впервой… и, судя по всему, вже многажды слышал ответ. Однако не прекращал его выдыхать… выдыхать вместе с волнением, досадой…

– Потому как на тот момент Расы в тебе нуждались. Также как засим нуждался Асил в Велете, – успокаивающе произнес Перший, и во взоре его проплыло столько любви, что Седми рывком вогнал ее вглубь себя и также в ответ заулыбался, ощутив свою надобность.

Глава тридцать первая

В залу почти вбежала Трясца-не-всипуха и мельком ее оглядев, не мешкая кинувшись к креслу Першего, остановилась напротив него. В руках бесица-трясавица сжимала на высокой ножке стеклянный кубок, где тулово расширяющееся кверху было прикрыто крышкой.

– Мальчик потерял сознание, – молвил старший Димург. – Сообщишь о том Кали-Даруге. Пусть она подойдет и осмотрит мальчика, чтобы не случилось ничего не поправимого… Теперь зачем вызвал тебя. Размести на маковке моих девочек так, чтобы им было удобно, ибо они весьма утомились от полета и легкой зяби, которая порой ощущается в чревоточине. Демоницам надо отдохнуть, так как у них весьма важное поручение от Родителя.

Бесица-трясавица на тот момент замершая подле кресла Бога, вздев руку вверх, протянула ему кубок, и надрывно кивнула… так, будто тотчас должна была отвалиться ее головешка, аль уже отваливалась, сдержавшись всего-навсе на тонких нитях. Димург неспешно принял в правую руку кубок, и легким движением указательного перста открыл на нем крышку.

– Выполнять все, что не затребует Кали-Даруга, – дополнил свою медлительно растянутую речь Перший, и улыбка заиграла на его полных устах. – Подготовьте помещение согласно пояснений демоницы… кувшинку и все, что может понадобится. Предупреди своих бесиц-трясавиц, чтоб не вступали в пререкания, споры, как вы любите с демоницами, особенно с живицей… Думаю, коль вы продолжите свое любимое занятие… А именно дискутировать или щеголять своими ремесловатыми речениями, Кали-Даруга мгновенно сие прекратит, ибо она любит не болтовню, а действие… И тогда, – Перший на морг смолк и еще шире просиял, або бесица-трясавица резко уронив дотоль вздетые руки качнулась взад…вперед, словно подвешенная на ветоньке переспевшая груша. – И тогда, незамедлительно остановит и саму полемику и того болтуна каковой ее вызвал. Могу тебя уверить, Трясца-не-всипуха, Кали-Даруга терпела и терпит только одного полемиста, это твоего Творца и моего сына Вежды.

– Ох! – раскатисто дыхнула бесица-трясавица и теперь закачала головой туды… сюды, по-видимому, все же желая ее отвинтить от туловища и тем самым избавить себя от общения с демоницами. – Нешто надобно было привозить Господь Перший демониц. Мы бы и сами со всем справились. Со всем, чтобы не указал Родитель… Тем паче давеча возвернулась Отекная.

– Это хорошо, что возвернулась, столь разыскивая всеми нами Отекная, – ровно отметил Димург и голос его нежданно резко набрал высокие ноты, в которых толи заколыхался смех… толи особая властность, рывком шлепнувшая Трясцу-не-всипуху по округлому затылку и тем пригнувшая ее голову. – Местонахождение данной бесицы-трясавицы разъясню позже… А тебе посоветую не забываться, абы пред тобой не Господь Вежды, а – Я!

И это Я!.. столь могутно наполнило всю залу, что бесица-трясавица не мешкая склонив еще и стан, да так, не испрямляясь побежала исполнять указанное. А Седми поколь точно заснувший, враз отворил очи и встревожено зыркнул на Отца, а после на стремительно исчезнувшую в зеркальной глади стены бесицу-трясавицу.

– Противное создание, – степенно озвучил Рас свои мысли. – И все время спорит, пререкается, а как упрется так прям бери и испепеляй. Я уже бросал в нее россыпь искр, посему она меня и опасается, а вот Вежды…

– Вежды, это нравится, – немедля отозвался Перший.

Он заботливо развернул юношу на спину, приподнял голову и принялся вливать ему в рот зелено-желтую настойку из кубка.

– Ты привез Кали-Даругу? – вопросил Седми, значимо понизив голос, так как узрел, что по мере опустошения кубка явственно оживились черты лица мальчика, спала бледность, затрепетали веки и губы.

– Не только Кали-Даругу, но и обеих девочек… Родитель повелел, чтобы я поговорил с Крушецом и успокоил его. Так как из переданного Небо, понял, что малецык на Него досадует, – ответствовал Перший и медленно вылил в рот юноши остатки настойки.

Яробор Живко вмале порывисто вздохнул, едва зримо дернулся всеми частями тела и также шибутно отворив очи, уставился на сидящего напротив него Седми. Перший меж тем поставил пустой кубок на покатую облокотницу и он тягуче принялся увязать в ее рыхлости. По первому схоронив там круглую подставку, высокую ножку, а затем и расширяющееся тулово. Господь заботливо приподнял тело мальчика, и, усадив, опер его спину и голову об свою грудь.

Юноша, судя по всему, так и не понявший, в меру собственной слабости, что за это время с ним случилось, лишь погодя обретя мощь в теле, неторопливо вздел голову и уперся взглядом в нависающий над ним округлый подбородок. Он, кажется, медлил пару минут, а засим резко отпрянув от груди Зиждителя, прополз по его вытянутым ногам вперед, и, развернувшись, ошарашено вонзился взором в его лицо. Густая белая пелена единожды пронеслась пред очами Яробора Живко и покрыла кожу лица бусенцами пота.

– Ты? – чуть слышно прошептали губы.

– Я, мой милый, – полюбовно отозвался Перший, и, сняв с облокотницы левую руку, ласково огладил перстами и ладонью мальчика по голове, всколыхав на ней густоватый, вьющийся хохол. – Зачем ты состриг волосы? – стараясь отвлечь его от волнения поспрашал Бог.

Яробор Живко резко вскинул вверх руку, и, положив длань себе на голову, встретился там с перстами старшего Димурга, да тотчас энергично дернул ее в сторону.

– Чтоб быть как все, – дыхнул он, едва слышно.

И немедля перехватил в воздухе, неспешно движимую в направлении локотника, руку Першего. Уцепившись за его долгий, конической формы перст.

– Как все… Не хочу так сильно отличатся, своей физической и нравственной, – мальчик на чуть-чуть задумался, подбирая слова. Так как за эти дни, что пробыл на маковке перестал ощущать себя ущербным…Однако днесь подле старшего Димурга желал себя принизить и как можно сильней, и тем задеть не только себя, но и его. – Физической и нравственной неполноценностью, куцостью… уродством.

Лицо Господа никак себя не проявило, только в районе желваков заходило ходором золотое сияние. Перший замедленно протянул удерживаемую за палец руку в направлении лица мальчика и нежно огладил его щеку, нос, губы, очи, лоб, подушечками, весьма удрученно молвив:

– Ты же знаешь, что это не так.

– Так! Так! Ты! Ты выбросил меня, – срывающимся голосом воскликнул Яробор Живко и гневливо заколыхались черты его лица, каждая жилка на нем… каждый изгиб и впадинка. Он нежданно резко толкнул от себя руку Бога и негодующе добавил, – поелику хоронился от меня… таился… Замечательный мальчик, такой крепкий, красивый, такая радость для меня узреть его. Прикоснуться… прикоснуться к моему бесценному малецыку, – повторил отложившуюся в нем молвь юноша. Глубоко задышав, он спустя минуту досказал и вже придавая голосу нотки издевки, несомненно, жаждая огорчить Першего, – не нужно только так тревожиться, моя бесценная Еси. Вмале мы прибудем и всякая боль, тошнота, головокружение тебя покинут. Я понял! – теперь это звучало с неприкрытой болью. – Я не такой тупой, как ты думаешь… Та Еси, это был я в прошлой жизни. Тогда ты меня не стыдился и летал со мной по космическим далям… Потому я иноредь вижу сны про закручивающиеся по кругу разнообразные по форме и цвету фигуры, словно плывущие на меня… Марные пространства, заполненные яркими туманами света. А днесь я родился с изъяном и ты меня отправил на Землю, чтобы… чтобы…

Яробор Живко натужно дернулся и уткнул лицо в раскрытые ладони, не столько стыдясь слов…слез… сколько страшась, что его догадки точны и вскоре его вернут туда куда положено. Проще говоря, наново выкинут на Землю.

– Никто не бросал и не выкидывал, – вкрадчиво произнес Перший.

Он нежно огладил юношу по спине, вкладывая в данное движение всю испытываемую им любовь к собственной лучице. Мальчик порывчато передернулся так, словно ласка Бога была похожа на надоевшую ему муху, желающую притулится к губам.

– Никогда никто так бы не поступил, – весьма настойчиво отметил старший Димург и вновь приголубил спину мальчика. – Ибо Ярушка для нас бесценный мальчик… Будущее божество не может быть покинуто, выброшено на Землю. – Юноша, несмотря на всхлипывание, внимательно слушал Господа и даже перестал трепыхать плечами, позволяя себя ласкать. – Каждый миг наше будущее божество находится под пристальным приглядом. Его любят, о нем заботятся, создают условия, чтобы мальчик смог воплотиться в Бога по тем замыслам кои творит сам Родитель… Так как и шагу не ступят ножки Ярушки без заботливого участия Родителя – Единого Бога, Верховной Сущности Всего Творения, Отца и Мать Богов, порождения всей Сути и Мира в целом, как сказывают лесики, – озвучил мысли Яробора Живко Перший и теперь и вовсе настойчиво провел дланью по его спине так, что тот слегка выгнулся, убирая руки от заплаканного лица. – Знания, мой бесценный, драгоценный мальчик… мой милый малецык, – обращаясь, кажется, только к сияющему смаглому кругу окутавшему голову последнего. – Тебе нужны знания, чувства, ощущения… Телесные и духовные которыми ты наполнишься и при помощи которых со временем сумеешь переродиться. Вот зачем ты на Земле… И, чтобы ты наполнился ими, как можно объемнее, тебе нужны зрелища… тебе нужны люди, с каковыми тебя роднит плоть… Потому мы и хоронились, чтобы ты мог чувствовать себя человеком… допрежь того как станешь Богом.

– Это неправда, – уже менее жестко протянул Яробор и слегка подался вперед, очевидно, жаждая стать ближе к Богу.

– Правда… правда, мой милый Ярушка, – бас-баритон старшего Димурга не просто звучал, он колыхал долгие полотнища облаков, все поколь скрывающих фиолетовый свод залы по краям. Он обращал клоки облаков в плотные водяные пузыри, которые срываясь вниз гулко плюхались о черную гладь пола, растекаясь голубизной света по нему, и оголяя сам свод, приглушая, как того и хотел Перший, свет в зале. Яробор Живко резко раскинул руки в сторону, и стремительно подавшись вперед, припал к груди Бога, не столько удовлетворенный его пояснениями, сколько уже не в силах сдерживать своего желания и желания Крушеца находится подле.

– Перший… Перший, – захлебываясь скорой речью, зашептал мальчик, и густое сияние сызнова стало пробиваться у него через рот, ноздри, очи. – Так желал… хотел тебя увидеть… прижаться… Так скучал… Не могу без тебя… Почему? Почему не могу?

– Тише, мой драгоценный… тише. Не нужно так волноваться, – полюбовно протянул Димург, и, тревожась за состояние лучицы, принялся лобызать устами макушку головы мальчика.

– Но я… я ничем не отличаюсь от людей, – нежданно с большой гневливостью отозвался Яробор, уже в грудь Бога, точно окутанный трепещущей материей его серебристого сакхи. – Такие же руки, ноги, цвет кожи… поступки… Я слабее их, не обладаю никакими способностями, как мать моя, силой, как отец… Нет! Нет! я не смогу никогда стать Богом… я явственно.

– Смолкни, – властно дыхнул вглубь макушки Перший, не желая слышать грубых слов в отношении собственной лучицы. – Ты когда-нибудь наполнишь Бога и сам станешь его частью. Потому такой умный, ощущаешь людскую боль, страдания, зришь видения. Ты, точно почка на ветоньке… Еще лишь зачаток побега и в силу неравномерного роста образуешь замкнутое, скрытое семя… семя… зачаток Бога… Ты поколь только впитываешь в себя тепло, свет этого мира. Но придет время и наружные листочки дотоль защищающие, скрывающие тебя отворятся… Отворятся, и тогда появишься Ты! Ты! мой бесценный малецык, мой сын… моя радость… Голубые лепестки раскроются под лучами света, и ты заблагоухаешь, подаришь Всевышнему себя… Себя полноценного Бога! Зиждителя! Господа! моего уникального малецыка, – однозначно эту речь Перший говорил не столько для мальчика, сколько для лучицы, стараясь снять всякую тревогу с нее. – Никогда… слышишь, никогда больше не принижай себя, – а это вже звучало требование в направлении человеческой плоти. – Это недопустимо… не выносимо слышать нам Богам, с которыми ты связан своим естеством… Хорошо? – и вопрос он произнес многажды мягче и вроде как с отдышкой.

Юноша медлил совсем малую толику времени, трепетно вжимаясь в серебристое сакхи Димурга, ощущая под ним схожую с людской плоть. А после торопливо кивнул и долгий хохол на его макушке ершисто взлетев вверх обдал уста Бога своим колыханием.

– Ты меня отдашь… скоро? – с трудом выдавил из себя Яробор Живко, чувствуя, что умрет в тот же миг как ступит на землю… и сияние теперь окутало всю его человеческую плоть так, что от острой боли в голове пришлось даже сомкнуть очи.

– Нет, мой милый, не скоро, – торопливо отозвался Перший и принялся покрывать поцелуями голову мальчика, его лоб, очи, щеки… той теплотой вгоняя сияние в кожу, придавая ровности ее смуглому оттенку, успокаивая свою такую непокорную, чувствительную лучицу.

Зримо шевельнулась в венце Бога черная змея и ядренисто пыхнула зелеными очами, тем передавая своему носителю, что-то важное.

– Умру… умру без тебя… – туго прошептал Яробор на чуток прикрыв глаза и словно окаменев в районе позвонка и конечностей, судя по всему озвучивая слова Крушеца.

– Будешь жить… будешь, – настойчиво вторил ему голос Димурга, с особой нежностью лобызая лоб и очи. – Ибо ты рожден для жизни, для творения… Ты рожден Богом, с великими способностями и особой чувственностью, мой любезный малецык.

Зеркальная стена залы, меж тем легохонько заколыхавшись, впустила в помещение рани Темную Кали-Даругу. Демоница была высокой женщиной, верно на голову выше мальчика и не менее дородной, можно даже молвить упитанной, полнотелой с мягкими приятными для глаз округлыми формами, а нежно-голубая кожа придавала рани еще большую теплоту. На каплевидном лице с высоким лбом и вздернутым кверху маленьким носиком поместилось сразу три глаза. Два, как и полагается, залегали под выступающими надбровными дугами, очерченными тонкими черными бровями. Эти очи, были черными, полностью поглотившими склеру. Они не имели радужной оболочки, зрачка и внутри них кружили золотые нити. Третий же глаз расположился во лбу, подходя одним своим уголком к переносице. Это был вельми узкий продолговатый глаз, поместившийся не как обычные по ширине лица, а отвесно надбровным дугам так, что второй уголок дотягивался до средины лба. Третий глаз, также как два иных, не имел зрачка, радужной оболочки и был полностью заполнен, будто безжизненной голубой склерой. Однако подле него имелись веки… Кои можно было бы назвать правым и левым, покрытые тонкими черными ресничками, один – в – один как и на двух других очах, синхронно моргающих.

Не менее удивительными были губы Кали-Даруги. Большие, толстые, слегка выступающие, светло-красного цвета, от краешка каковых… вернее от средины рубежа нижней губы к долу отходил дотягивающийся до конца подбородка тонкий рдяной язык. Второй язык крепился с подбородком тонкой, трепещущей складкой. Густые, черные, вьющиеся волосы демоницы были распущены и той мощной массой покрывали спину, дотягиваясь до ее колен.

У демоницы имелось четыре руки. Весьма мощное широкое плечо заканчивалось объемными локтевыми суставами от оных отходили по два уже более сухопарных предплечья. Казалось, сами предплечья были весьма гибкими и подвижными, точно внутри них не имелось костей. Запястья на всех четырех руках смотрелись достаточно тонкими и удлиненными, завершающимися пятью пальцами.

Рани была обряжена в долгий до лодыжек голубой сарафан без рукавов и ворота, где подол, вырез на груди и проймы рукавов украшала тонкая серебряная тесьма. На оголенных плечах рани поместились широкие серебряные браслеты со вставленными в них изящно ограненными синими сапфирами. Точно такие же серебряные браслеты на вроде накрученных множество раз тонких тел змеек с просматриваемыми чешуйками украшали запястья и предплечья почти до средины, а также лодыжки, и, огибая шею, покоились на груди. Кольцообразные, серебряные серьги свисали с мочек ушей. Их, похоже, там находилось не меньше десятка, а потому мочка зрелась дюже оттянутой книзу. Демоница была обута в легкие сандалии, где кроме подошвы и серебряных, тонких ремешков опутывающих сами стопы и укрепленных к браслетам ничего не имелось.

На голове у Кали-Даруги находился серебряный венец. Он широкой полосой проходил по голове рани, и касался своим краем уголка третьего глаза, возвышаясь округлым гребнем со скошенными рубежами над ее лбом. Искусно украшенный тончайшими переплетениями золотых, платиновых нитей, напоминающих сети паука, увенчанных в местах стыка синими сапфирами, словно прикрытый тем ажурным покрывалом, тот гребень имел гладкую серебристую основу. У демоницы также имелся прокол в левой ноздре, где на золотом колечке висел маленький фиолетово-красный берилл, взыгравший светом стоило ей войти в залу…. Точнее Кали-Даруга не вошла, а вплыла в помещение и медленной поступью направилась к креслу Седми. Еще толком не приблизившись к Расу, она внимательно-встревожено оглядела этого Бога (взором в каковом просквозила материнская забота и любовь).

Остановившись в шаге от кресла Седми, Кали-Даруга широко просияла и торопко схватила протянутую к ней руку Бога, нежно обхватив ее четырьмя руками и прижав к щеке.

– Кали, милая моя Кали, – полюбовно продышал Седми, явственно сказывая на ином языке, не слышимо для Яробора Живко и подавшись вперед, провел правой рукой по густоте ее волос укрывающих спину.

– Господь Седми, дражайший мой мальчик… как дурно выглядите, – низко-мелодично отозвалась Кали-Даруга, также слышимо токмо для Раса. – Тотчас ступайте в дольнюю комнату пагоды… вам нужен отдых.

– Хотел… – и вовсе нерешительно произнес Седми, и днесь низко склонив голову, коснулся губами сплетенных меж собой рук демоницы.

– Я все ведаю, только, что покинула вашего старшего брата, – теперь много тише продышала и рани Черных Каликамов, несомненно, стараясь скрыть доверенное ей от старшего Димурга пронзительно в нее всматривающегося. – Все ведаю, сейчас вам надо отдохнуть в дольней комнате, а после мы обо всем потолкуем. Мой милый, дорогой мальчик Господь Седми.

Кали-Даруга щекой нежно огладила склоненную голову Бога, всколыхав на ней пшеничные волосы, и когда тот сызнова облобызал все ее руки, выпустив их, испрямился, по теплому ему улыбнулась.

– Ярушка, – чутко пробасил Перший, по-видимому, так и не поняв, о чем говорили его создание и сын. Он легохонько отодвинул от себя мальчика, и, воззрившись в его очи, досказал, – хочу тебя познакомить.

Бог прервался, понеже ждал когда, развернувшись, отойдет от Седми Кали-Даруга, и юноша повернется в ее сторону. Однако Яробор Живко срыву повертав голову, мало-мальски всматриваясь в лицо Кали-Даруги, договорил за старшего Димурга:

– Это демоница.

Рани Черных Каликамов остановилась теперь в нескольких шагах от своего Творца и озабоченно зыркнув на него, нескрываемо беспокойно ощупала взором самого мальчика.

– Я видел ее во снах, – дополнил свои мысли Яроборка, и слегка вздев вверх дугообразные, русые брови, покрыл зябью морщин лоб. – Кали… я звал ее Кали.

– Правильно господин… Кали, – откликнулась незамедлительно мелодией своего голоса демоница. – Рани Темная Кали-Даруга, – представилась она полным величанием. – Но для вас мой господин, я Кали.

– Кали… Кали… – нежно повторил юноша и как-то разом обмякнув, тягостно качнувшись, повалился, благо Перший поддержав его, заботливо притулил спину и голову к себе на грудь.

– Нет, Господь Перший, – произнесла достаточно авторитарно Кали-Даруга, точно Бог о чем ее мысленно вопросил. – Никаких обрядов. Господин весьма утомлен. Мне даже не нужно его осматривать, видно итак. Утомлен, взволнован и судя по всему еще и нервно истощен… Необходимо лечение и ваша ласка.

– Никуда не пойду… ты обещал… обещал, – скороговоркой выдохнул Яробор Живко, и схватился руками за сакхи Першего, вдавливаясь в него головой и грудью, и с тем озаряя смаглостью сияния, что просочилось сквозь его кожу. – Обещал, что не скоро… не скоро отдашь… А где? Где Вежды? – словно только приметив, отсутствие сына Першего, и с тем беспокойно завертел головой.

– Никуда не пойдешь, – успокоительно протянул старший Димург, оглаживая мальчика по голове. – Не тревожься только… А Вежды пошел отдохнуть, так как твои видения его также обессилили.

Юноша протяжно дыхнул, успокоенный молвью Бога и теперь взглянув с особой нежностью на демоницу, добавил:

– Я вас пугаю госпожа? Своим видом, моя дражайшая госпожа? – стараясь сказывать искаженным, более низким голосом. – Не бойтесь меня госпожа. Я вам кое-что принесла, госпожа, весть от Господа Першего. – Он смолк, и какое-то время по залу витало безмолвие… тревожно-напряженное. – Я видел сон, – дополнил мальчик, – такой яркий. И запомнил его на долгое время. Хотя видел его очень давно. В том сне была ты Кали… Ты и я. Только меня звали по-другому, ни Яробор Живко.