Текст книги "Средина. Том 1"

Автор книги: Елена Асеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

Глава двадцать четвертая

Яробор Живко порывчато сотрясся от кашля, и почувствовал, как точно ударом молнии пронзило насквозь его легкие и на малеша стало туго дышать. Те снадобья которые давал ему Тамир-агы, и прописали бесицы-трясавицы, кажется, не приносили облегчения, а делали кашель более протяжно-надрывистым. Порой кашель выдергивался из самого желудка и торопливо плескался во рту.

– Сызнова ты кашляешь, – озабоченно протянул Волег Колояр и потер свой безбородый подбородок, грубо вырубленный, каковой влекосилы брили.

Он с той же легкостью качнул вправо…влево концы своих долгих усов, оные ровными полосами огибали уголки губ и спускаясь по подбородку дотягивались, почитай до самой груди, уж такими смотрелись длинными.

– И никак, – дополнил осударь прерывистую свою молвь. – Наш достопочтенный Тамир-агы не может тебя излечить.

Протянув руку, Волег Колояр заботливо поправил на голове юноши высокую соболью шапку, несколько ему большеватую, а потому всяк миг наползающую на очи.

– Да, нет, он лечит… Мне вроде полегчало, а потом наново начался кашель, – отметил, вступаясь за шамана Яробор Живко, ибо последние дни и вовсе перестал пить даваемые снадобья.

Осударь и мальчик медленной поступью шли повдоль обледенелого брега озера, вода в котором вопреки похолоданию не замерзала. Лишь местами брег покрылся тончайшим ледком, перемешавшимся с сыпью песка. Долина, в каковой решили зимовать влекосилы и кыызы, оказалась для жизни вельми благодатной, и коли они разбили себе селение в ее верховьях, спустя небольшое время узнали, что она хоть и не плотна, но все же заселена людьми. Кочевые племена тыряков, проживали в ее низовьях. Они имели вельми много в своем распоряжении скота, а малым своим количеством не представляли какой опасности пришлым, по сути, будучи мирным народом, не обладающим грамотой, культурными основами, поселениями или градами. Тыряки жили разрозненными, семейными, кланами и для них влекосилы и кыызы представляли, что-то более мощное, прогрессивное. Не только своим внешним обликом, разнообразной, цветной одеждой, украшениями, но и оружием: самострелами, мечами влекосилов, саблями кыызов. Посему когда тыряки и кыызы, языки коих оказались близкородственными, вступили в переговоры, первые безоговорочно признали власть старшего воинства Волега Колояра, и здесь даже не понадобилась помощь или влияние марух.

Тыряки не только помогли обосноваться, как они стали величать, влекосилов и кыызов, моголам – великим людям (употребляя данное название не только в силу их материального, но и количественного превосходства), обаче и указали для их селения более удобное место. Несколько спустив великих – моголов вниз по лощине и обосновав подле одного, совсем маленького пресноводного озера, где вода оказалась мягкая и водилось много рыбы. В это озеро впадала весьма крупная река, и, будучи проточным, оно было населено водоплавающей птицей.

С одной стороны озеро упиралось в скальную гору, постепенно подымающей свои вершины к небесам и увенчанной плотным слоем льда и снега даже летом. С иной стороны озера расстилалась широкая лощина, где водилось вдосталь зверья, в том числе парнокопытного.

Месяц жовтень, второй осенний, принес в долину порывистый ветер, каковой не раз обсыпал землю дождем и снегом, точно сдернутым с покато-островерхих макушек горных гряд. Волег Колояр и Яробор Живко были обряжены в каратаи, пошитые из черного сукна, распашные, долгие, ниже колен, кои застегивались на крючки, начиная почитай от плеча. У каратаев имелись длинные, прямые рукава и стоячий воротник, край которого, также как полы, украшались шерстяным сутажом желтого цвета. Они медленно прогуливались по брегу озерца, немногословно толкуя. Нынче теплый, не по-осеннему, день зарился на ребристую гладь темно-голубого озера низко висящим солнечным светилом, нежно пригревающим землю, воды, еще поколь не погибшие зеленые травы, что особенно густо и сочно смотрелись на выпирающем покатым бугорком острове. Последний находился посередь озера, где вельми высокими казались останки угловатых скальных камней, точно нарочно воткнутых сразу в нескольких местах.

– Может он и лечит, да как-то не совсем ладно. Что ж это за лечение, коли кашель никак не проходит, а лишь замирает на малую толику в груди, – расстроено произнес Волег Колояр и ретиво качнул головой, верно, тем выражая недовольство действиями шамана. – Ты, судя по всему, снадобье, – осударь на миг прервался, и, остановившись ласково воззрился в спину идущего впереди юноши, носком сапога на высокой подошве резко вспарывающего тонкую вязь льда. – Снадобья не пьешь, – это Волег Колояр не подозревал, это ему нашептывал бес, потому не в силах ему противиться он сие и озвучил вслух.

Яробор Живко словно почувствовав тот мощный, вопрошающий взор, свербящий ему спину также придержал свою поступь и рывком дыхнув, тихонько и единожды виновато ответил:

– Да, последнее время не пью. И сам не пойму почему… Точно кто-то мне нашептывает не пить, аль мне просто так чудится.

Несомненно, Крушец это и нашептывал мальчику, по-видимому, жаждая, поставив под угрозу жизнь того, таким побытом связаться с Богами… с Родителем.

Юноша резко обернулся и в упор уставившись в лицо осударя, малозаметно дернул плечами нагруженными теплой одежой.

– Нашептывает, – вслед за парнем повторил волнующее и его слово, Волег Колояр и широко улыбнулся, по-видимому, те шептания ощущая и на себе.

– Знаешь Волег Колояр, – голос Яробора Живко надрывно заколыхался и сам он весь вроде дернулся навстречу осударю. – Иноредь мне кажется несомненным существование Богов. Ибо вглядываясь в красоты земли, в тонкость ее творений, малых лепестков, взмахов крыльев шмеля, и с тем могучее многообразие горных гряд, лесных пространств ты понимаешь…

Мальчик резко вскинул вверх правую руку и описал ею полукруг, тем движением охватывая не только даль серо-голубого неба, густо заплетенного волокнистыми долгими сизо-дымчатыми облаками (толи вычесанных гребешком, толи вспять купно наращивающих свою массивность), но и покоящихся под ним пологих или грубо стесанных вершин горных кряжей для теплоты, прикрытых белыми армадами снега и льда.

– Понимаешь, – все с тем же волнением дополнил Яробор Живко, – что без разумного Творца не может быть воссоздан этот столь крошечный и одновременно могучий Мир. Понимаешь, что есть определенные законы, кои прописаны для существования всей Земли. И не только наполненных мощью бытия и едва заметного движения горных долин, но и крохи червя бороздящего глубины почвы. Но погодя приходит такое мгновение, какой-то опустошенной тоски…томления и тогда начинает казаться, что не было никогда Бога… ни Першего, ни Небо, ни Родителя… И это просто человеческая выдумка, чтобы оправдать собственное увечье мозга… ума… разума. Чтоб переложить всякие трудности, всякие поиски знаний на несуществующего Создателя, имя которого Бог. А все! все, что тебе казалось, виделось и снилось одна игра твоего разума… если не просто безумие… скудоумие.

Юноша также стремительно, как дотоль говорил, смолк и глаза его к шестнадцати годам, словно и вовсе поглотив в крупных пежинах коричневы всякую серость, воззрились в лицо осударя. Они вроде буравили того своей мощью, очевидно, божественной, живущей в нем… точнее взращиваемой. Они требовали ответа, оного скорей всего Волег Колояр и не мог знать, абы был лишь простым человеком.

– Ты сомневаешься в божественном творении Мира? – чуть слышно вопросил осударь, так будто и сам боязливо относился к тому поспрашанию.

– Сомневаюсь? – задумчиво повторил Яробор Живко, а после торопливо кивнул, отчего высокая шапка, восседающая на его голове, съехала в бок, выставив сквозящему по лощине пронзительно-свистящему ветру русые волосы. – Да! я сомневаюсь, – ответил он, малеша помедлив. – Быть может и нет никаких Богов, а все идет само собой… Нежданно и сбивчиво возник, как в целом наш Мир, так и населяющие его творения. И просто человек не желает али страшится, признать себя и окружающее его самодостаточным, величественным. И с тем научиться ценить себя и природу, как высшее, разумное создание и единожды творца. Чтобы сверчь утверждение, что Мир сотворен Богами, вероятно, достаточно осознать собственную полноценность, как человека, так и мирского бытия. – Юноша прервался, або узрел в лице осударя нескрываемое изумление так, точно тот впервые его зрел… Ну, аль однозначно впервые такое слышал. – Да, только человеку это судя по всему не под силу. Он не в состоянии, уяснить свое особое назначение, роль на Земле, не только как творца, преобразователя, но и как опустошителя, несущего гибель, смерть: травам, деревьям, живым тварям, но и себе подобным. Ведь довольно просто придумать какое-либо новое суждение и словом или мечом навязать его другим людям. Так поступают ашеры… Так возможно когда-то поступили лесики и кто знает, что вмале может прийти на смену ашерской религии… Но я, – голос Яробора Живко резко дернулся и качнулся он весь сам. – Я все же верю, что Боги, Творцы нашего Мира, ибо зрел в жизни нечто связанное с ними. Помнишь я тебе рассказывал про Дикинького мужичка, каковой мне помог пройти испытание. Да и вообще мне почасту кажется, что позадь меня, что-то колыхается… Оно незримо, я это ведаю, но скорее всего осязаемое. Иногда я чувствую, чью-то помощь, поддержку, направления и заботу. И еще, но это совсем редко, в голове у меня кто-то шепчет. Порой это звучит низкий голос, а другой раз более высокий… Одначе чаще шепот… шепот который научает и объясняет. Помню месяца за два до смерти моего отца, я увидел вельми четкое видение. Оно возникло ни с того, ни с сего, и, наполнив мой мозг, показало пылающий костер и возложенное на него тело отца.

Мальчик рывком сорвал с головы шапку и ее густым мехом утер покрывшийся россыпью капели пота лоб. Засим он приткнул шапку к лицу, точно схоронившись в том некогда живом покрове, и заметил:

– Помню, он тогда вкрадчиво шептал и той настойчивостью умиротворил меня. Потому-то когда отец умер, я даже не плакал, хотя после видения рыдал не меньше недели, все поколь прячась от сродников в лесу. И потому я не могу. Не могу не верить в Бога, – отводя от лица шапку, дополнил он, по-видимому, поколь неосознанно ощущая взращиваемое внутри себя божество.

Волег Колояр спешно ступил ближе к взволнованному юноше. И так как он был почти на голову выше Яробора Живко, мягко взглянул на него сверху вниз. Очень трепетно осударь провел ладонью по его вьющимся волосам, данным движением передавая мальчику свои отцовские чувства, каковые питал к нему и Айсулу.

– Ты, просто о том весьма много думаешь, – ласково проронил осударь и в тембре его голоса звучали перемешанные чувства заботы и почтения, словно и он сам, того воочью не понимая, осознавал уникальность, неповторимость, а что вернее божественность естества мальчика. – Почасту грустишь, бываешь один. Что откладывает отпечаток на твоей душе. Ты постарайся смотреть на бытие проще, не задумывайся о творении Мира, ибо без вмешательства не может созидаться жизнь. Как не может родиться человек без отца и матери, как не может родиться травушка, древо, животинка, без семени. Так не может существовать и обобщенно Мир… Земля без какой-либо мощной, дающей начало жизни. И та дарующая начальное движение сила и есть Бог. Мы влекосилы величаем ту силу Перший и Небо. Кыызы Небо и Духи. Не столь значимо имя Творца, сколь величественно его творение… сколь…

Однако Яробор Живко стремительно замотал головой, останавливая объяснения осударя и сбрасывая с головы его голубущую волосы руку.

– Нет! Нет! – с горячностью выдохнул он и тотчас тугим кашлем отозвались его легкие.

Юноша закрыл рот ладонью и вздрогнул всем телом, перемешивая слова и рвущуюся изнутри хворь.

– Ты не прав Волег Колояр, – наконец выдохнул из себя мальчик. – Не прав! Как только человек принимает решение ступать своим шагом, как только меняет имя Творца, оставленные, предписанные им законы так сразу… мгновенно начинает духовно видоизменяться. И если человек не осознает своего места на Земле, своей роли, а только стремится сменить имя Творца, вслед за тем изменением замещает и сами ценности, и единожды теряет нравственные устои. Абы целью своей ставит не нравственный рост, а приобретения каких-то выгод лично для себя. И тогда он становится разрушителем не только того, что принадлежит ему как человеку, но и окружающей его природы. Скорей всего человеку не дано осознать величественность творения живущего обок с ним. Может он, таким нарочно создан, таким ущербным в нравственном понимании, чтобы однажды родившись, вскоре умереть… физически и духовно.

Яробор Живко наново прервался, так и не договорив о том, что его тревожило, поелику и сам не совсем понимал свои чувства, мысли, которыми управлял Крушец. Однако он старался сейчас лишь выговориться, выплеснуть хоть на кого-нибудь, что его так тяготило, осознавая ни объяснения, ни успокоения он так и не получит.

Густая хмарь ночи, надвигаясь, степенно захватила все пространство дотоль серо-дымчатого неба обильно укутанного в тучи, чрез каковые не проникали, не только лучи солнца, но и сам положенный небосвод. Яробор Живко укутавшись в каратай с высокой шапкой, согревающей голову, сидел подле Айсулу на войлочном тюке, обок юрты. Девушка оперлась щекой о плечо юноши и тихо напевала ему, что-то на кыызском языке. Это была несколько грубоватая, протяжная песня, в которой переплеталась любовь, тоска, нежность и печаль пережитая юницей. Разговаривать не хотелось, и посему несколько заунывный мотив выводимый губами Айсулу укачал Яробора Живко. Он приклонил голову вправо, и, прижавшись щекой к пуховой косынке прикрывающей голову девушки, сомкнул очи.

Та самая густая хмарь теперь повисла пред очами юноши, едва раскрасившись белыми пежинами. Внезапно пежины сменили раскраску и живописали огромную в размахе местность, окруженную какими-то безобразными насыпями перемешавших мелкие камни и бурую, почти красную почву, только не рассыпчатую к которой привык парень, а лежащую здоровенными пластами, точно поднятой плугом. Корявыми, безжизненными смотрелись не только вершины, склоны тех насыпей, но и охватывающая их подножие оземь, где не росла трава, не пробивался не то, чтобы куст, деревцо, но даже отросток сухостоя, подушки мха или еще какой растительности. Местами в той долине зрелись бляхи серо-сизого бетона, небольшие двухэтажные здания, выложенные из кирпича, лишенные ровности, стройности, одним словом погибающие. Особенно плотно они теснились с правого окоема низины, будучи и сами, как и вся почва окрест, безжизненными, полуразвалившимися постройками, не имеющими окон, дверей, крыш. Иногда и сами стены домов были обветшало порушенными, с отвалившимися кусками на угловых стыках, обшарпанных, покореженных и даже кособоко наклоненных.

Землю, и не только подле домов, но и вообще большей частью в долине, покрывал мусор… Он лежал сплошным ковром, где в неимоверной мешанине отбросов можно было усмотреть стеклянные и деревянные осколки, куски и более крупных предметов, трухи пищевых отходов, дряхлые вещи, бумагу, пластик, вперемешку с глиняными, керамическими останками некогда чего-то цельного, железа, резины, бетона, кирпича, шифера, словно политого сверху черными смолами и оттого курящегося легким дымком.

В завершие той обширной низины, что мог рассмотреть Яробор Живко, и где перемешивались брошенные здания, мусорные свалки и красно-коричневые насыпи проступали, с одного его бока останки деревьев. Таких же обезображенных, с кривыми стволами без коры, ветвей и листьев… Погибших, высохших деревьев, зыркающих на свет своими костяными белыми стволами тел. В тех извращенных, погибших лесках бурая почва была выщерблена буерачными выемками, разрытыми котлованами, с обрывистыми стенами и неровным дном, по которым пролегали мощные в объеме круглые, ржавые трубы.

Под одними из тех оголенных деревов, может в нескольких шагах от глубокой ямы, раскидав в стороны руки и ноги, лежал человек. Обряженный в смурные штаны и бурую сливающуюся с почвой рубаху. Голые стопы того человека были обильно измазаны и вовсе темно-коричневой землей, а искривленные, черные кончики пальцев таращились в темно-синие небеса. Остекленело замершие карие глаза, подернутый вправо нос и широко раскрытый рот, из уголка коего вытекала тонкой струйкой алая кровь, воочию свидетельствовали, что человек мертв. И лишь насыщенно красно-черное пятно на груди, наполняющее ткань влажностью, откуда торчала деревянная рукоять ножа, еще гутарила, что живым он был всего только минуту назад.

Затхлый воздух в той долине казался напоен духом гниения, разложения и горьким привкусом безвозвратной гибели.

Мощной волной тот дух огрел Яробора Живко по лицу, он точно ворвался в нос, охватил своей силой его мозг и болезненно надавил на стенки черепа. Рот юноши сам собой открылся и он громко… громко закричал. И тотчас его тело, дотоль приткнутое к девушке, порывчато сотряслось, а посем также резво окаменело. Оно вдруг прогнулось покатой дугой в позвоночнике, тугой хваткой скрутила корча пальцы на руках и ногах. Яробор Живко внезапно повалился с войлочного тюка на землю, а миг спустя его сердце остановило биение, ибо Крушец выбросил в небеса, расстилающиеся над ними в Солнечную Систему, и Галактики, что наполняли Всевышнего, свой испуг от увиденного, жаждая объяснений и поддержки от тех, кто был родственен ему.

Прошло совсем малое время когда закричала, вскочившая на ноги, Айсулу, и не менее всполошенно уставилась на бездвижно застывшего юношу. А миг погодя яркое смаглое сияние, исторгнувшись из головы последнего, окутало все окаменевшее тело, в доли мига пробив одежу и кожу да вроде как впитавшись в саму плоть. Яробор Живко тягостно дернулся и глубоко вздохнув, отворил очи, услышав внутри головы легкий наигрыш свирели, каковым Крушец, как истинное божество жаждало его поддержать… в первый черед поддержать его…человека.

Глава двадцать пятая

– Что это было? – голос Вежды, с трудом и не присущим ему хрипом прорезался.

Господь сидел, полусогнувшись, в кресле, склонив вниз тяжелую голову и поддерживая ее за виски перстами обеих рук. Все тело Димурга тягостно вздрагивало, а кожа лица, растеряв сияние, стала неотличима от черного долгополого сакхи. Ноне в своде залы маковки зекрые полосы света были плотно укрыты голубыми полотнищами облаков, в коих также, как в стенах, отражалась чернота, плывущая подле Вежды. Присевший обок его кресла на корточки Небо не менее взволнованно оглаживал перстами лоб и сомкнутые очи Димурга.

По распоряжению Родителя, так как Вежды не отбыл с Млечного Пути, Небо переориентировал беса с него на себя, но, даже не имея непосредственной связи с мальчиком, ноне этот Бог первым и с особой силой воспринял посланное Крушецом.

– Что… было? – уже многажды живее протянул Димург, так как Небо не только голубил его волосы, но и несколько раз приложившись губами к вискам, словно перекачал в него свои силы и с тем передал малую толику золотого сияния.

Потому тяжелые веки Вежды, резко дрогнув, отворились и его с темно-бурой радужкой очи растерявшие черные вкрапления воззрились в небесно-голубые глаза Раса.

– Это видение. Теперь пошел новый этап видений, о которых я и предупреждал, о которых сказывал Родитель, – мягко пояснил Небо, продолжая гладить перстами Димурга по лбу, вспенивая на его черной коже блики сияния. – Видение будут теперь учащаться, и яркость их вразы усилится, – участливо проронил старший Рас, вельми испугавшийся за Вежды, каковой от зова лучицы обессилено рухнул в кресло. Благо Небо удалось во время его создать под малецыком. – Теперь ты, надеюсь, понимаешь, почему так обеспокоен твоим состоянием Родитель… почему предлагал покинуть Млечный Путь. Если ты останешься тут, Крушец, очевидно, тебя измучает, або обладает достаточной мощью. Здесь нужны либо старшие Боги, либо такие, как вы давеча выразились, дубокожие, как Велет и Воитель.

– Не припомню, – с предыхом отозвался Димург, делая вид, что не заметил замечания Раса. – Чтобы кто из братьев такое творил.

Он медленно убрал руки от головы, и степенно испрямив стан, почитай повалился на ослон кресла, въехав в его пуховую поверхность спиной.

– Это весьма сильная лучица, и как мне, кажется, подает зов несколько рывками, словно до конца не обучилась, – молвил Небо, и неспешно поднявшись с присядок, замер обок сына.

Старший Рас не решился отойти от Вежды, ибо последний поколь болезненно кривился, и кожа его все еще не вернула себе положенного сияния, вибрируя теперь и рябью черноты.

– А, что это было за видение? О чем? Я так и не воспринял саму картинку, абы было достаточно больно, – произнес Вежды, и, вогнав в ослон и саму голову, медленно возложил на облокотницы руки, по коже каковых едва запульсировало проступившее пятнами сияние.

Золотые пежины сияния вышли вроде как с под кончиков перстов, лишенных ногтей и прокатились по предплечью и плечам рук, впорхнув все той же крапчатостью в широкий проем рукавов… Степенно принявшись подсвечивать естество его туловища, лицо и ноги. Небо резко дернул правой рукой и из сидалища кресла Димурга выскочил, разворачиваясь вперед, облачный лежак, единожды с тем приподняв и возложив на свою поверхность ноги Вежды.

– И не мудрено, что не воспринял… такая горячность, – полюбовно произнес Небо и провел перстами по подбородку Вежды, остановив их кончики на толстых его губах.

Димург незамедлительно приотворил уста и с нежностью поцеловал пальцы Раса. Поелику всегда трепетно относился к этому Богу. И может до сих пор не мог забыть того момента, когда ступая на Коло Жизни, дрогнувшим голосом ему молвил: «Прости, Небо!» Обращаясь только к нему и словно не замечая ни Асила, ни Дивного коих не менее сильно любил. Однако Небо столь похожий на Першего всегда вызывал в Вежды особую мягкость, которая делала этого Зиждителя и вовсе нежным… ласковым, как сказали бы люди, Господом.

– Все хорошо, дорогой мой малецык? – вопросил Небо, и широкая улыбка озарила его лицо, подсветив златые волоски усов и бороды. Оттенив молочную золотистость его кожи.

Вежды неторопливо кивнул, отзываясь на спрос, ибо лишь сейчас перестал ощущать боль, которая теперь перетекла в мощное утомление.

– Судя по всему, – отметил старший Рас и окончательно убедившись, что сыну легче направился к креслу, стоявшему несколько диагонально. – Видение грядущего. Не ведаю толковал ли Отец, но Крушец будет обладать его способностями… Его и Дажбы. – При этих словах и черты лица Раса, кажется, заулыбались, став такими мягкими, точно растерявшими всякое мужское начало. – Потому такая способность видеть в мгновение смыкающееся время, и соответственно весомый выплеск в пространство зова. Дажба, моя драгость, был многажды слабее, потому так нас не изводил. Да и вам Димургам, на тот момент оставалось не до зова Дажбы, абы все тревоги ваши направлялись на Стыня. Однако не могу не приметить видение Крушеца весьма четкое, и столь стремительно прошлось даже по мне. Посему благо, что я оказался подле тебя, моя любезность и сумел поддержать.

– Спасибо Небо, – не скрываемо благодарно отозвался Вежды, зыркнув в спину старшего Бога и медленно опустив верхние веки, точно запечатал глаза, на малость и сам весь окаменев… перестав шевелить губами. – Я рад, что ты был подле меня и поддержал, впрочем, как всегда, – явственно мысленно послал он.

Небо развернувшись, степенно воссел в кресло, опершись об пухлые облокотницы руками, оные прогнувшись в местах соприкосновения, утонули в общей массе перьевитости и наполненным проникновением тоном сказал:

– Крушец, весьма похож на тебя. Помню ты также, мой милый, себя вел… Право молвить, не выбрасывая видений, так как сие не твои способности. Но зов подавал столь яростный, что Родителю приходилось вбирать его мощь в себя. Иначе мы все погодя подолгу не могли прийти в себя. Лишь Перший справлялся с той болью, потому и не уступил тебя мне… Ибо знал, что с такими способностями и единожды хрупкостью, мог справиться только Он один… один Отец.

Небо особо выделил последнее слово, вложив в него неприкрытое уважение и любовь, которую нес в себе в отношение старшего брата, признавая могущество и уникальность этого Темного Господа.

– Да, – чуть слышно и все поколь мысленно протянул Вежды, понеже был не в силах от утомления даже говорить. – Отец… Он почасту, если не сказать точнее, всегда уступает братьев вам Расам и Асилу. Иногда делая это в ущерб самим малецыкам…

Димург резко оборвал свою мысль, вроде сказал то, что могло задеть Небо. Он медлительно приотворил левый глаз до половины и обеспокоенно глянул на старшего Раса. Несомненно, и рывком оборванная мысль, и виноватость в лице Вежды стали подмечены Небо, посему тот гулко вздохнув, отозвался:

– Да, в ущерб нашим малецыкам. Согласен с тобой Вежды. Опеча не стоило уступать Асилу. Нужно было сразу впитать его в печищу Димургов, как того хотел сам малецык. А так… Так, несмотря на помощь Першего, несмотря на его подсказки и направления действий Асила, тому все же не удалось удержать Опеча в печище Атефов. И всего только вскользь высказанное Асилом недовольство на действия Опеча и малецык ушел от Зиждителей… Такое чудил, чуть было не погиб, благо Перший столковался с ним и сумел его спасти от потери образа.

– Кали сказала, у Опеча наблюдалось биоаурное голодание, довольно продолжительное, потому очи поколь несколько отдают зеркальностью, – негромко протянул Вежды, днесь сказывая вже вслух. – Она прописала лечение, но зеркальность спадет не сразу. Судя по всему, малецык и остался живым только благодаря тому, что Отец поспел к нему во время… Наверно, это было на начальном этапе. Помнишь, Небо, когда наша бесценность, надолго, словно как замер. И даже перестал посылать свои создания на поиски биоауры. Дотоль разграбив Навь в Серебряной Льге и Блискавице. Так, что по распоряжению Родителя Ламьи полностью законсервировали дополнительные отводы Нави, тем застопорив выемку парной биоауры напрямую в Галактиках.

На этот раз золотое сияние несколько притухло на коже лица Небо, явив молочную ее белизну, так как услышанное вельми его тревожило, иль он намеревался сказать нечто более для него болезненное… возможно именно то, что жаждал выплеснуть хоть б на кого-то.

– Благо, что Отец поспел к Опечу во время, – бас-баритон Небо слышимо содрогнулся, точно в такт движение черт на лице. – И спас его от гибели, как на начальном этапе, так и потом… Оказывается все это время, биоауру Опечу доставлял на тарели Китоврас… Отец скрывал свою помощь в первую очередь от Родителя, посему и воспользовался помощью гипоцентавров… И тем спас нашего милого малецыка от гибели… И с Опечем не произошло того, что случилось со Светычем. Когда моя неразумность увела его из печищи и он, потеряв облик Бога, был уничтожен Родителем. Никогда себе не прощу, что перенес тогда по моему недогляду Отец…,– теперь голос Небо и вовсе стал звучать рывками переходя с высокой ноты на низкую. – По первому уступивший мне лучицу, а после ее уничтожения длительное время не способный обрести свои силы… И сие несмотря на то, что саму гибель Светыча переносил в Березани.

– Ну, будет… будет о том толковать. Не стоит того припоминать Небо и мешать в себе, – мягко произнес Вежды и молвь его, как тихая песня выплеснувшись из приоткрытого рта, обогнула и само кресло, и сидящего на нем старшего Раса.

Она, похоже, наполнила и саму залу, вознеслась в его свод, воочью заколыхав там полотнищами облаков, отчего те разрозненно разъехавшись на малость живописали ровный, фиолетовый потолок, с которого нынче были сняты перемещающиеся зекрые полосы, и как следствие того догляд Родителя. За маковкой поколь еще присматривали птицы гамаюн платиновой рати, но и их большую часть Родитель отозвал… отозвал, потому как обо всем, что там происходило, ведал. Облака нежданно встряхнули своими облачными бочинами, и из них вниз посыпались филигранно вырезанные махие лазурные кристаллики. Порхающие пушинки, напоминающие снежинки, замедленно опустились на венец Небо. Они густо покрыли его плечи сверху укрытые белой материей сакхи и затяжно зашипев, всосались в его полотно.

– Небо, может ты потолкуешь с Родителем, – просительно дыхнул Вежды и теперь отворил оба свои глаза. – Або Он меня не хочет слушать, так как я не подчиняюсь Его распоряжениям… Чтобы вместо Воителя, коль нас с Седми будут менять в ближайшее время, прислали Мора. Малецык все же самый крепкий из Димургов, и вельми близок Крушецу.

– Я, конечно, передам твою просьбу Родителю, – негромко заметил Рас, явно стараясь поддержать Вежды, и легохонько качнул головой так, что зашипев, впитались в желтоватое марево, в коем вращалась миниатюрная Солнечная система, остатки снежинок. – Но если бы ты, сейчас выполнил предложение Родителя и переместился с Млечного Пути… Родитель непременно стал бы сговорчивей и уступил тебе, тем более жаждет увидеть тебя в Отческих недрах.

Димург гулко и как-то дюже протяжно дыхнул и, наконец, озвучив свое напряжение, все же утаивая саму суть, молвил:

– Думаю, Родитель ждет меня в Отческих недрах совсем по другой причине. И толковать, али тем паче уступать, явно не станет. – В голубых глазах Небо неприкрыто просквозило удивление, Вежды мягко улыбнулся и много тише дополнил, – потому я и прошу тебя. А я, скажешь Ему, выполню все, как Он распорядится. И как только чревоточину починят разыщу Отекную, не надобно Родителю никого за ней посылать. Обещаю!

Именно это страшное видение, которое пропустил через плоть Крушец, так болезненно отозвавшееся на Вежды и обобщенно на Богах, и заставило ноне Яробора Живко начать данный разговор с Волегом Колояром. Придя в себя после видения юноша, несмотря на слабость и боль, коя осталась в перстах от корчи, смог сам подняться с земли и успокоить всполошенную Айсулу и примчавшихся на крики осударя и шамана пояснив, что с ним все благополучно. Не в силах не то, чтоб объяснить чему стал очевидцем, не в состоянии поколь даже думать об увиденном.

Все последующие дни после видения Яробор Живко нервно пропускал через себя узретое, не умея его для себя разъяснить. Притихший внутри Крушец, также потрясенный виденным и той мощью, что выплеснул в пространство, никак не влиял на плоть, не связывался с мозгом мальчика, не успокаивал и не поддерживал. Потому юноша тягостно и сам, переосмысливая видение, и по сути своей, будучи весьма умным человеком, пришел к выводу, что видел он грядущее. Очевидно не свое, и достаточно далекое, одначе, несомненно, грядущее то, что когда-нибудь надвинувшись, заполнит эту планету, кою мы величаем Земля, и превратит саму оземь, природу, воздух, и людей в такие мертвые, безжизненно-грязные объекты.