Текст книги "(не)случайные связи (СИ)"
Автор книги: Элен Серж
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
Он тихо, чтобы не разбудить, взял телефон и написал Стасу:
Макс: Братан, я, кажется, влюбился. Серьезно. И это пиздец.
Стас, в этот момент проверявший замок входной двери, прочитал сообщение и впервые за утро улыбнулся.
Стас: Я тебя поздравляю. И соболезную. Держись.
Макс: Ты че такой мрачный?
Стас: Долгая история. Позже расскажу. Будь осторожен, Макс. Мир иногда подкидывает не только цветы и ромашки.
Макс: Ты о чем?
Но Стас не ответил. Он смотрел в глазок входной двери, за которой, как ему показалось на секунду, мелькнула тень. Но когда он открыл дверь, на лестничной клетке никого не было. Только эхо шагов где-то этажом ниже.
А где-то в доме, этажом ниже, хлопнула дверь лифта. Звук был самым обычным, но Стас вздрогнул, будто услышал выстрел. Невидимая тень, сорвавшаяся с привязи, уже подбиралась слишком близко.
Глава 3. Трещины, или Как все пошло под откос ровно в тот момент, когда казалось, что счастье возможно
Глава 3. Трещины, или Как все пошло под откос ровно в тот момент, когда казалось, что счастье возможно
Прошло две недели. Ноябрь окончательно сдал позиции, и в Москву вполз декабрь – пока еще бесснежный, слякотный и ветреный, но уже с гирляндами в витринах и навязчивой рекламой новогодних скидок. Шестеро наших героев встретили его в разном настроении, но с одним общим ощущением: ровная гладь их жизней пошла рябью, а у кого-то уже и трещинами.
Самым стабильным и одновременно самым тревожным было положение Стаса и Софии. Они виделись почти каждый день, и каждая встреча убеждала обоих, что произошло какое-то чудо. Им не приходилось «работать над отношениями» – все складывалось само, будто пазл, детали которого наконец-то нашли друг друга. София с удивлением обнаружила, что ее утренние мантры не раздражают Стаса, а наоборот – он просил ее напеть что-нибудь, пока варит кофе. Стас, в свою очередь, ловил себя на том, что в присутствии Софии перестает мысленно считать все «до миллиметра» и даже позволяет себе оставлять чашку в раковине на ночь. Для него это был подвиг.
Но тень сгущалась. После звонка отца Ковальчука Стас установил дома дополнительный замок и камеру на лестничной клетке. Он ничего не сказал Софии – не хотел ее пугать, да и сам до конца не верил, что угроза реальна. Мало ли, что взбредет в голову наркоману с психозом? Однако паранойя – штука прилипчивая. Стас стал замечать то подозрительную машину у подъезда, то слишком долгий взгляд прохожего. Он понимал, что это, скорее всего, игры разума, но профессиональная привычка к контролю не позволяла расслабиться.
Однажды вечером, когда София осталась у него ночевать (впервые! и это было восхитительно неловко и нежно), Стас проснулся в три часа ночи от шороха за окном. София спала, положив голову ему на плечо, и во сне выглядела такой беззащитной, что у него сжалось сердце. Он понял: если с ней что-то случится из-за него, он себе этого не простит. На следующее утро он позвонил старому знакомому из частной охраны и договорился о «консультации по безопасности». Звучало пафосно, но Стас предпочитал перебдеть.
– Ты какой-то дерганый, – заметила София за завтраком, ловко намазывая авокадо на тост. – Все в порядке?
– В полном, – соврал Стас, отпивая кофе. – Просто на работе завал. Сложный пациент.
– Врешь ты плохо, доктор, – она улыбнулась, но допрашивать не стала.
Их идиллия была практически идеальной, если бы не одно «но»: они оба чувствовали, что где-то на периферии зреет гроза, и это подспудное напряжение добавляло их отношениям странной остроты – будто они спешили насладиться друг другом, пока не грянул гром.
Митя и Илона тем временем методично добивали то, что так страстно начали. После инцидента с тритоном Пафнутием и «неправильным» кофе они взяли пресловутую паузу. Пауза продлилась ровно четыре дня. На пятый день Илона, измученная бессонницей и чувством, что ее, королеву эстетической медицины, променяли на какую-то амфибию, решила действовать. Она заявилась в приют «Верный друг» без предупреждения, с бутылкой шампанского (идиотская идея, учитывая обстановку) и твердым намерением поговорить «как взрослые люди».
Митя в этот момент обрабатывал ухо таксе, которая умудрилась подраться с собственным хвостом и проиграть. Увидев в дверях Илону в дизайнерском белом пальто и на шпильках, он чуть не выронил зажим.
– Ты с ума сошла? – спросил он вместо приветствия. – Тут антисанитария!
– Я пришла мириться! – объявила Илона и торжественно поставила шампанское на хирургический столик.
Волонтер Петя, который мыл клетку для хорьков, подавился смехом и закашлялся. Такса, пользуясь замешательством, слизала с уха остатки лекарства и чихнула Илоне прямо на пальто.
– Господи! – взвизгнула Илона, отшатываясь. – Это... это биологическая атака!
– Это такса, – вздохнул Митя. – Ее зовут Пуговка. Она просто хотела поздороваться.
– У меня пальто от Max Mara!
– А у Пуговки глисты. Но она же не жалуется на твой парфюм.
Это было началом конца их второй попытки. Разговор «как взрослые люди» быстро скатился в привычную колею взаимных претензий. Илона обвиняла Митю в том, что он живет «в свинарнике» и тащит домой всякую заразу. Митя парировал, что Илона слишком зациклена на стерильности и что у нее «аллергия на реальную жизнь». Он напомнил ей про тритона. Она напомнила ему про кофе с корицей. Он сказал, что устал оправдываться за свою профессию. Она сказала, что он просто не умеет быть в отношениях.
– Знаешь что, Ларина, – сказал Митя устало, снимая перчатки. – Ты прекрасная женщина. Серьезно. Но мы, видимо, с разных планет. Ты хочешь, чтобы все было стерильно, идеально и по расписанию. А у меня тут бардак, вечно лающие собаки и мокрый след от тритона на столешнице. И это моя жизнь. Я не могу ее перестерилизовать.
– Я не прошу перестерилизовывать! Я прошу хотя бы вытирать ноги! – в глазах Илоны блестели слезы. – И убирать этого чертового тритона подальше, когда я прихожу.
– Он живое существо, Илон. Ты для меня тоже сначала была живым существом, а не ходячим рассадником бактерий.
Повисла пауза. Пуговка тихо пукнула. Илона взяла шампанское (которое так и не открыли) и пошла к выходу.
– Это конец? – спросил Митя ей вслед.
– Это жизнь, – бросила Илона через плечо. – Немытая и без масок. Прощай, Волков.
Дверь хлопнула. Митя стоял посреди операционной, глядя на пятно от таксы на столе, и думал, что только что потерял, возможно, лучшую женщину в своей жизни. И самое паршивое – он не был уверен, что это можно исправить. Или нужно.
Вечером того же дня он позвонил Стасу и Максу и буркнул в трубку:
– Все. Расстались. Окончательно.
– Приезжай, – коротко ответил Стас. – У меня есть виски.
Макс же отреагировал в своем стиле. Он как раз был у Вики (они опять мирились после очередной ссоры, на этот раз из-за того, что Макс съел последний йогурт, который Вика берегла для смузи), и, узнав о разрыве, громогласно объявил:
– Так! Собираемся все вместе. Бар, сегодня, в восемь. Будем топить горе Митяя в алкоголе. Это наш святой долг.
– Мы только что хотели провести тихий вечер, – попыталась возразить Вика, поправляя халат.
– Тихий вечер отменяется! Друг в беде! – Макс уже набирал сообщение в общий чат.
Макс:Так, народ. Сбор сегодня в восемь в «Синем коте». У Мити ЧП. Будем лечить алкоголем.
София:Мы со Стасом будем.
Стас:Я готов быть жилеткой, психологом и даже барменом – лишь бы София сидела рядом.
Митя:Можно без жилеток? Я просто выпить хочу.
Так они все снова собрались в «Синем коте». Тот же бар, та же бордовая безвкусица на стенах, даже бармен, кажется, был тот же самый – он узнал компанию и радостно закивал, предвкушая хорошую выручку.
Митя пришел первым и уже сидел над бокалом пива с таким лицом, будто хоронил любимого хомяка. Илона демонстративно отсутствовала – она написала Софии, что «не готова видеть этого предателя» и что хочет побыть одна, осталась дома, заедая стресс эклерами и жалуясь в телефон подругам.
– Ну, рассказывай, – сказал Стас, усаживаясь рядом.
– А чего рассказывать? – Митя горько усмехнулся. – Мы разные. Она – космос, я – навоз. Она хочет стерильности, я работаю с глистами. Она не может смириться с моим образом жизни. Я не могу превратить квартиру в операционную. Все.
– Чувак, ты драматизируешь, – хлопнул его по плечу Макс. – Все бабы странные. Вот моя, например, орет на меня за то, что я съел йогурт. Йогурт! Это кисломолочный продукт! Ради него она была готова меня убить!
– Во-первых, я не «твоя», – раздался ледяной голос Вики, которая как раз подошла к столику вместе с Софией. – Во-вторых, это был не просто йогурт. Это был органический йогурт с киноа и черникой, который я заказывала в специальном магазине. Ты сожрал его в три утра, даже не спросив!
– Я был голодный!
– Ты всегда голодный! Ты ходячий желудок!
– О, началось, – пробормотала София, усаживаясь рядом со Стасом. – У них это называется «прелюдия».
Стас взял ее за руку под столом и тихо спросил:
– Как думаешь, мы тоже когда-нибудь будем так орать друг на друга из-за йогурта?
– Если ты когда-нибудь съешь мой йогурт, – загадочно улыбнулась София, – орать буду не я. Орать будешь ты, потому что я добавлю тебе в еду спирулину. А ты ее ненавидишь.
– Я не ненавижу спирулину. Я просто считаю, что это корм для рыб.
– О боже, – закатил глаза Митя. – Вы даже ссоритесь мило. Прекратите, меня сейчас стошнит от умиления.
Атмосфера постепенно разогревалась. Выпили за Митю – «за свободу», хоть он и не чувствовал себя свободным. Потом выпили за дружбу. Потом просто выпили. Макс и Вика, как обычно, не могли усидеть спокойно: сначала они препирались из-за того, кому достанется последний кусок пиццы, потом из-за того, что Макс слишком громко рассказывал историю про то, как упал в дерьмо лабрадора. Вика шипела, что это личное и не для чужих ушей. Макс орал, что это общенародное достояние и шедевр устного творчества.
– Ты вообще понимаешь, что такое личные границы?! – взорвалась Вика, когда Макс в красках начал описывать, как она смеялась над ним в подсобке.
– А ты понимаешь, что такое самоирония?! – парировал он. – Это когда можешь посмеяться над собой. Но ты же у нас святая! Ты никогда не лажаешь! У тебя все под контролем, все собаки по струнке, а если что-то идет не так, виноват всегда Макс!
– Потому что ты реально виноват! Ты ведешь себя как ребенок!
– А ты как моя бывшая классная руководительница! «Макс, не туда! Макс, не так! Макс, дыши тише!»
– Это ты сейчас кого училкой назвал?! – Вика вскочила, и в баре повисла напряженная тишина.
– Ребят, ну хватит, – устало попросил Митя. – Я пришел сюда не для того, чтобы слушать ваш цирк. У меня самого жизнь рушится.
Но Макса понесло. Он тоже встал, схватил куртку и направился к выходу.
– Да пошли вы все! – бросил он через плечо. – Особенно ты, Светлова. Я к тебе со всей душой, а ты меня вечно гнобишь. Может, мне найти кого-то, кто не будет считать меня куском дерьма?
– Давай, вперед! – крикнула Вика, и голос ее предательски дрогнул. – Флаг в руки! Только учти, что любая нормальная женщина сбежит от тебя через день!
– А ты, значит, ненормальная, раз до сих пор не сбежала?! – Макс драматически рассмеялся и вылетел из бара, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла.
Повисло молчание. Вика медленно опустилась на стул и уставилась в одну точку.
– Я не это хотела сказать, – прошептала она.
– Конечно, не это, – вздохнула София и подвинула к ней бокал с вином. – Выпей.
– Он не вернется?
– Вернется, – спокойно сказал Стас, и все посмотрели на него. – Макс всегда возвращается. Особенно когда не прав. Это его суперспособность.
Но Стас ошибался. На этот раз Макс не вернулся.
Он вышел из бара, пнул ни в чем не повинную урну и побрел по вечерней Москве, не разбирая дороги. Злость кипела в нем, как перегретый котел. Вика его бесила. Бесила своей правильностью, своей способностью одним словом задеть за живое, своей неспособностью принять его таким, какой он есть. И одновременно с этим он понимал: именно она, эта колючая, вечно всем недовольная женщина с веснушками и запахом яблочного шампуня, была единственной, кто заставлял его сердце биться быстрее. Но сейчас он слишком зол, чтобы признавать это.
Где-то в районе Патриарших прудов он набрел на бар под названием «Химия». Название показалось Максу символичным – в его жизни сейчас была сплошная химия, причем гремучая. Он вошел внутрь.
Бар оказался дорогим, с приглушенным светом, кожаными диванами и публикой, которая явно не привыкла считать мелочь в кармане. Макс в своей куртке с клепками и с синяком под глазом (подарок от добермана Цезаря, который все-таки дотянулся на прошлой прогулке) выглядел здесь чужеродно. Но ему было плевать. Он сел за барную стойку и заказал двойной виски.
– Тяжелый день? – раздался рядом мелодичный голос.
Макс повернулся. Рядом сидела девушка – яркая блондинка с укладкой, которая стоила, наверное, половину его месячной зарплаты, в облегающем платье и с бриллиантовыми сережками. Она улыбалась так, будто жизнь была сплошным праздником, а мужчины – десертом, который можно попробовать и отложить.
– Типа того, – буркнул Макс. – Поссорился с девушкой.
– О, это я умею лечить, – блондинка засмеялась и пересела ближе. – Меня Ликой зовут. Купишь мне коктейль?
– Почему бы и нет, – пожал плечами Макс, думая, что хуже уже не будет.
Они разговорились. Лика оказалась пустышкой, но приятной пустышкой – она щебетала о шопинге в Милане, о бывшем муже-банкире (как выяснилось позже, не совсем бывшем) и о том, как скучно жить, когда все есть. Макс слушал вполуха, кивал и все больше напивался. В глубине души он понимал, что делает глупость. Что Вика, какой бы стервой ни была, в сто раз интереснее и живее этой гламурной куклы. Но обида и виски делали свое дело.
Где-то на третьем коктейле Лика положила руку ему на бедро и прошептала:
– Может, поедем ко мне? У меня квартира в двух шагах.
– Поехали, – ответил Макс и сам себе удивился.
Они вышли из бара и поймали такси. Макс не заметил, что все это время за ними наблюдали. Из темного «Мерседеса», припаркованного через дорогу, на парочку смотрел мужчина лет сорока – холеный, в дорогом пальто, с лицом человека, который привык, что все принадлежит ему. Это был тот самый «богатенький Буратино» – муж Лики, который подозревал жену в изменах и нанял частного детектива, чтобы следить за ней. Сегодня детектив прислал ему фото: Лика в баре с каким-то амбалом.
Буратино сжал руль так, что побелели костяшки. Он не собирался устраивать сцен. Он вообще не любил публичность. Но у него было оружие – травмат, который он возил с собой «на всякий случай». И сейчас этот случай, по его мнению, настал.
Такси с Максом и Ликой остановилось у элитного жилого комплекса. Они вышли, смеясь (Лика повисла на Максе, который уже не очень твердо стоял на ногах), и направились к подъезду. В этот момент сзади раздались быстрые шаги.
– Эй, ты! – окликнул Макса мужской голос.
Макс обернулся, и интуиция, выработанная годами уличных драк в юности, успела подать сигнал тревоги. Но тело, отяжелевшее от алкоголя, среагировало медленно. Он успел заметить невысокого мужчину с искаженным яростью лицом и пистолет в его руке.
– Ты охренел чужую жену трогать?!
– Слышь, мужик, я не...
Грохнул выстрел. Макс почувствовал удар в грудь – тупой, горячий, невыносимый. Он пошатнулся, схватился за перила крыльца и медленно осел. Лика закричала. «Мерседес» взвизгнул шинами, и через мгновение нападавший исчез.
Макс лежал на холодном бетоне, глядя в темное небо, и чувствовал, как по груди растекается что-то теплое и липкое. Боль была адская, дышать становилось все труднее. Перед глазами плыли круги, и последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, было лицо Вики – почему-то это было именно ее лицо: сердитое, с веснушками, прекрасное.
– Вика... – прошептал он и потерял сознание.
В «Синем коте» в этот момент Стас внезапно побледнел и схватился за сердце.
– Что с тобой? – всполошилась София.
– Не знаю, – медленно произнес он. – Просто кольнуло. Резко. Как предчувствие.
Митя, который устало допивал пиво, вдруг поднял голову и встретился взглядом со Стасом. Они дружили так давно, что научились понимать друг друга без слов. Сейчас в глазах обоих промелькнула одна и та же мысль: Макс.
– Звони ему, – сказал Митя.
Стас набрал номер. Гудки. Еще гудки. Никто не ответил.
– Не отвечает.
Вика сидела белая как мел. Она смотрела на телефон и видела, что Макс не прочитал ее сообщение, отправленное пять минут назад: «Прости, я дура. Возвращайся, поговорим».
– Я поеду домой, – сказала она, вставая. – Вдруг он там.
– Давай я с тобой, – предложила София.
– Нет. Сидите. Я сама.
Вика вышла из бара и набрала Макса снова. И снова. И снова. Абонент был недоступен. А в десяти километрах от нее, в луже крови на ступенях элитного подъезда, лежал Макс Аверин, и его сердце билось все тише и тише.
Ружье на стене наконец-то выстрелило.
Глава 4. Реанимация, или Как Макс Аверин чуть не умер, но все испортил признанием в любви
Глава 4. Реанимация, или Как Макс Аверин чуть не умер, но все испортил признанием в любви
В приемном покое городской больницы номер семь было шумно, людно и пахло хлоркой вперемешку с чьим-то перегаром. Санитары, врачи, медсестры сновали туда-сюда, как муравьи в разоренном муравейнике. И посреди этого хаоса, на каталке, залитой кровью, лежал Макс Аверин. Он был без сознания, но даже в отключке умудрялся хмуриться – будто и на том свете собирался предъявить кому-то претензии за плохое обслуживание.
Его привезли на скорой через двенадцать минут после выстрела. Врач скорой, пожилой мужик с усталыми глазами, сделал все, что мог в полевых условиях: обезболивающее, давящая повязка, доступ к вене. Но когда каталку вкатили в приемник, он только покачал головой.
– Огнестрел грудной клетки. Предположительно задета подключичная артерия. Состояние крайне тяжелое. Нужна экстренная операция.
Медсестра на ресепшене тут же схватилась за трубку – вызывать сосудистого хирурга. А в кармане куртки Макса, которую с него срезали в машине скорой, завибрировал телефон. На экране высветилось: «Вика (не отвечать, бесит)».
Телефон звонил и звонил, пока медсестра не сбросила вызов – не до того.
Вика в этот момент мерила шагами свою квартиру. Она набрала Макса раз двадцать. Потом еще десять. Потом позвонила Мите.
– Он не отвечает, – голос у нее был такой, что Митя сразу все понял.
– Я еду к нему домой, – сказал он.
– Я тоже.
Они встретились у подъезда Макса через двадцать минут. Ключа ни у кого не было, но консьержка, увидев знакомое лицо Мити (тот бывал здесь часто), сказала, что Максим не возвращался.
– А где он? – тупо спросила Вика, хотя уже знала ответ. Он где-то, где не берет трубку. А Макс не брал трубку только в двух случаях: когда был смертельно обижен или когда... когда не мог взять.
Второй вариант леденил кровь.
Стас подключился через полчаса после того, как Митя обзвонил все ближайшие бары и больницы. В седьмой больнице, куда он дозвонился по старой дружбе (у него там работал однокурсник), ему сказали: «Да, поступил. Огнестрел. Тяжелый. Оперируют». Стас выслушал, положил трубку и повернулся к Софии, которая сидела рядом и не сводила с него глаз.
– Жив, – сказал он. – Но все плохо.
Через час вся компания была в больнице. Илона, забывшая про гордость и разрыв, примчалась первой: у нее были связи в этой больнице, и она уже успела прорваться к заведующему хирургией, чтобы узнать подробности. Вика сидела в коридоре на железном стуле, обхватив себя руками, и выглядела как человек, которому сообщили, что мир перестал вращаться. Митя стоял рядом, не зная, что сказать. Стас и София принесли кофе, который никто не пил.
Пять часов спустя из операционной вышел хирург. Это был высокий, сутулый мужчина с лицом человека, который за последние сутки постарел лет на десять. Стас знал его – Семенов, хороший сосудистый хирург, один из лучших в Москве.
– Ну что? – спросил Стас, хотя по лицу коллеги уже все понял.
– Тяжелый случай, – Семенов снял шапочку и вытер пот со лба. – Стреляли из травмата, но ствол переделанный, кустарный. По сути, уже не травмат, а самопал. Плюс выстрел почти в упор. Пуля прошла в миллиметре от подключичной артерии. Если бы попала – он бы умер на месте. А так... задела верхушку легкого. Мы сделали резекцию, восстановили сосуды. Он потерял много крови, но молодой, здоровый, сердце – как у быка. Должен выкарабкаться.
– Переделанный травмат... – повторил Стас. – Ясно.
– Ты знаешь, какая у переделанных убойная сила? – Семенов покачал головой. – Твоему другу повезло. Реально повезло.
– Я запомню, – тихо сказал Стас.
– Должен? – зацепилась за слово Вика.
– Мы сделали все, что могли, – мягко сказал Семенов. – Сейчас он в реанимации, на ИВЛ. Ближайшие сутки – критические. Если переживет их, то пойдет на поправку.
Вика встала со стула. Лицо у нее было белое, как та простыня, под которой мог бы лежать Макс, если бы все пошло иначе.
– Можно к нему?
– Пока нет. Реанимация – закрытое отделение. Завтра, возможно, пустят на пять минут. Ближайшего родственника.
– Я его девушка, – сказала Вика и тут же осеклась. Потому что в последний раз, когда они виделись, она орала на него и говорила, что любая нормальная женщина от него сбежит.
– Я его лучший друг, – сказал Митя.
– Я его лечащий врач, если потребуется, – добавил Стас. – Семенов, я могу зайти?
– Ты – можешь. Как коллега. На две минуты.
Стас накинул халат и вошел в реанимацию. Макс лежал на койке, опутанный проводами и трубками. Аппарат ИВЛ мерно дышал за него. Лицо было серым, на груди – белая повязка, под которой скрывался аккуратный шов. Без своей дурацкой куртки и вечной ухмылки Макс выглядел непривычно – почти беззащитно.
– Ну что, герой, – тихо сказал Стас, садясь рядом, – доигрался? Говорил я тебе: ружье на стене. Правда, я думал, это метафора, а не травмат какого-то ревнивого мужа.
Макс не ответил. Только пикал кардиомонитор.
– Ты это, давай, выкарабкивайся, – голос у Стаса дрогнул. – Там Вика с ума сходит. И Митя без тебя сопьется. И Илона снова начнет меня шантажировать, если ты помрешь, потому что ей нужен будет новый объект для сведения людей. А я не хочу. Я только-только нашел Софию. В общем, ты нам нужен. Живой и желательно не слишком тупой.
Писк кардиомонитора чуть ускорился. Стас усмехнулся.
– Слышишь меня, да? Вот и славно.
Он вышел из реанимации и кивнул друзьям.
– Живой. Пока.
В коридоре повисла тишина. А потом Вика вдруг всхлипнула – впервые за много лет. Она плакала скупо, без завываний, просто слезы текли по щекам, и она их даже не вытирала. София села рядом и просто обняла ее. За столько лет дружбы они прошли через многое, но именно сейчас, в больничном коридоре, их сестринская связь стала еще крепче.
– Он выкарабкается, – сказала она. – Это же Макс. Он слишком упрямый, чтобы умереть.
– Если он выкарабкается, я его убью, – сквозь слезы сказала Вика. – Сначала обниму, а потом убью. За то, что он с этой... с этой фифой. За то, что ушел. За то, что трубку не брал.
– Это по-нашему, – хмыкнул Митя. – Ты, главное, скажи ему это, когда он очнется. Ему понравится.
Они остались в больнице на всю ночь. Илона привезла пледы и термос с чаем – она была практичной женщиной даже в разгар трагедии. Митя, увидев ее, замялся.
– Спасибо, – сказал он.
– Не тебе, а Максу, – отрезала Илона. – Ты тут вообще ни при чем. Мы в ссоре, если ты забыл.
– Я помню.
– Вот и сиди молча.
Она устроилась на соседнем стуле, и они просидели так бок о бок несколько часов, не разговаривая, но почему-то именно в этом молчании было больше близости, чем во всех их предыдущих спорах. В три часа ночи Митя заметил, что Илона уснула, и аккуратно поправил на ней плед. Она не проснулась, но почему-то улыбнулась во сне.
Стас и София вышли на улицу подышать воздухом. Декабрьская ночь была холодной и ясной – наконец-то выглянули звезды. София прижалась к Стасу и тихо спросила:
– Ты ведь знаешь, кто в него стрелял?
Стас помолчал.
– Догадываюсь. Полиция уже задержала стрелявшего. Это муж той женщины, с которой Макс... Ну, ты поняла. Он следил за женой, увидел Макса, психанул. У него был травматический пистолет, переделанный под боевые патроны. Все банально до тошноты. Ревность, глупость, алкоголь.
– Макс не знал, что она замужем?
– Думаю, не знал. Хотя, зная Макса, он мог и не спросить. Он вообще редко задает вопросы, ответы на которые могут ему не понравиться.
София покачала головой.
– Он ведь хороший человек. Просто... потерянный.
– Они с Викой оба потерянные, – сказал Стас. – Может, поэтому их так тянет друг к другу. Два потерянных человека иногда находят общий маршрут.
Следующие сутки тянулись бесконечно. Макса перевели из реанимации в палату интенсивной терапии – это был хороший знак. Он все еще был без сознания, но уже дышал сам. Врачи говорили, что это вопрос времени: организм молодой, сильный, должен справиться.
Вика не уходила из больницы. Она взяла отпуск за свой счет (Митя только махнул рукой – какие могут быть счеты, когда такое), и теперь сидела в коридоре с книжкой, которую не читала, и ждала. Рядом сменялись друзья: то Митя принесет поесть, то Илона (которая все еще делала вид, что с Митей не разговаривает, но еду передавала исправно), то Стас с Софией.
На третий день Макс открыл глаза.
Это произошло в десять утра. Вика как раз вышла в туалет, а когда вернулась, увидела, что медсестра суетится вокруг его койки, а кардиомонитор пищит в ускоренном ритме.
– Что случилось?! – она метнулась к постели.
– Очнулся, – медсестра улыбнулась. – Зовет кого-то. Какую-то Вику. Вы, случайно, не Вика?
Вика замерла. Макс лежал с открытыми глазами – мутными, непонимающими, но живыми. Губы у него шевелились.
– Вика... – прохрипел он. – Позовите Вику. Она меня убьет. Пусть лучше сразу... Я готов.
Вика подошла к койке и села на край. Макс сфокусировал на ней взгляд не сразу – пара секунд ушло на то, чтобы узнать.
– О, – сказал он. – Ты уже здесь. Я умер?
– Нет, – голос у Вики дрожал. – Ты живой.
– А почему ты не орешь? – Макс попытался улыбнуться, но вышло криво. – Ты всегда орешь, когда я косячу. А это... крупный косяк.
– Я потом поору, – Вика взяла его за руку. – Когда тебя выпишут.
– Ловлю на слове.
Он снова закрыл глаза, но руку не отпустил. Вика сидела и смотрела, как он дышит – просто дышит, мерно, спокойно, – и чувствовала, как по щекам опять текут слезы. В этот раз она их не вытирала.
Новость о том, что Макс очнулся, разлетелась по чату мгновенно. Митя написал: «ЖИВ!», и чат взорвался смайликами и восклицательными знаками. Илона прислала GIF-ку с танцующим котом. Стас просто написал: «Я знал», но потом добавил: «София передает, что она тоже знала». София в ответ прислала сердечко.
Через два дня Макс уже сидел в постели и даже пытался шутить. Правда, шутки получались так себе: грудь болела адски, каждое движение отдавалось тупой пульсацией, а сломанное ребро напоминало о себе при каждом вдохе. Но он был жив, и это было главное.
Вика чистила апельсин. Макс смотрел на ее руки, на веснушки, на сердито сдвинутые брови, а потом перевел взгляд на свою татуировку – пиковый туз на левом бицепсе, выцветший от времени и солнца.
– Знаешь, что это значит? – спросил он, кивнув на тату.
– Дай угадаю, – Вика даже не посмотрела. – «Живи быстро, умри молодым» и прочая подростковая ерунда.
– Ну да, типа того, – Макс хмыкнул. – Только я, когда набивал, вообще не врубался, что это за карта. Мне было восемнадцать, я пришел в дешевый салон, увидел прикольный рисунок на стене и сказал: «Вот это, черную с белым». Просто карта. Туз. Типа – я везучий.
– А то, что пиковый туз – это блатная татуировка? – Вика наконец подняла на него глаза. – Что за такое можно и схлопотать, если ты не при делах?
– Вот именно, – Макс невесело усмехнулся. – Я ж не знал. Мне потом уже объяснили. Спасибо, хоть не на зоне объяснили, а так – знакомый один. Сказал: «Аверин, ты идиот, снеси эту хрень, пока тебе не предъявили». А я не снес. Думал – да кто мне предъявит? Я спортсмен, я в зале живу, не по понятиям вообще. Повезло просто, что не пересекался с такими, кто за такое спрашивает.
– Повезло, – эхом повторила Вика.
– Теперь это просто напоминание, – Макс провел пальцем по татуировке. – О том, что я был молодым и тупым. И что везучим я был не потому, что туз на руке, а просто так. Судьба хранила. Наверное, для тебя.
Вика ничего не ответила, но апельсин в ее руках дрогнул. Она протянула Максу дольку, и он съел ее, не сводя с нее глаз.
– А еще… я идиот. – провозгласил снова Макс.
– Это не новость.
– Нет, ты не понимаешь. Я полный, конченый идиот. Я пошел с какой-то бабой, которую знать не знал, только потому что ты меня довела. И я чуть не сдох. Из-за собственной дурости. – Он замолчал, подбирая слова. – Я, пока лежал там, на ступеньках, думал только о тебе. О том, какая ты... невыносимая. И красивая. И что я тебя...
– Заткнись, – перебила Вика, и в голосе ее была паника. – Не смей.
– Что?
– Не смей говорить это сейчас. Не в больнице. Не после того, как ты чуть не умер. Я хочу, чтобы ты сказал это, когда будешь на ногах. Когда будешь здоровым и все еще идиотом. Тогда я тебе, может быть, отвечу.
Макс улыбнулся. На этот раз улыбка получилась почти нормальной.
– Ладно. Но я запомню. Ты сама сказала «может быть, отвечу». Это почти «да».
Вика закатила глаза и сунула ему в рот еще одну дольку апельсина. Разговор был окончен, но оба знали: самое главное уже сказано. И даже не словами.
Во второй половине дня в палату ввалилась вся компания. Митя принес пиццу (которую Максу есть пока не разрешили, но он все равно утащил кусок, пока медсестра не видела). Стас принес какой-то сложный медицинский журнал и заявил, что будет лично контролировать реабилитацию. София принесла свой фирменный витаминный коктейль – на этот раз с добавками какой-то травы и дробленым льдом, и Макс, попробовав, изрек: «Слушай, а это вкусно. Может, мне стать веганом?» Все заржали – веганом Макс не стал бы, даже если бы это спасло ему жизнь во второй раз.
Илона пришла последней. Она задержалась в дверях, увидев Митю, но все же вошла и положила на тумбочку пакет с яблоками.
– Это тебе, – сказала она Максу. – Витамины. А то выглядишь, как зомби из того фильма, который Вика ругала.
– Спасибо, Илон, – Макс кивнул. – А вы с Митькой что, так и не разговариваете?
– Не твое дело, Аверин.
– Мое. Я чуть не умер. Имею право знать, что у моих друзей все хорошо.
Илона бросила быстрый взгляд на Митю. Тот сидел в углу и делал вид, что изучает плакат «Профилактика гриппа», но уши у него горели.
