Текст книги "Шпильками по самомнению (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 22

Дорога домой прошла в гробовом молчании. Алиса сидела, глядя в окно, но её мысли были там, в бальном зале, где его голос, холодный и острый, разрезал воздух в её защиту. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и неотрывный, но не оборачивалась. Бархат платья, который сначала казался доспехами, теперь душил её. Ей хотелось сбросить его, смыть с себя этот вечер, этот спектакль, и особенно – этот странный, щемящий осадок после его слов.

В пентхаусе царила привычная ледяная тишина. Она направилась прямо к своей комнате, её каблуки отчаянно стучали по бетону, нарушая беззвучие, как молоточки, отбивающие такт её смятения.

– Алиса.

Его голос остановил её у самой двери. Она обернулась. Он стоял в нескольких шагах, всё ещё в смокинге, но галстук был ослаблен, первая пуговица рубашки расстёгнута. В полумраке его лицо казалось усталым, но глаза горели тем же непонятным огнём, что и в музее.

– Что? – спросила она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела.

Он не ответил. Просто подошёл. Медленно, давая ей время отступить. Но она замерла, прижавшись спиной к своей двери, как тогда, в служебном коридоре «Эклипса». История повторялась, но контекст был иным. Тогда он был охотником, а она – добычей. Сейчас они были… чем? Союзниками поневоле? Актерами, сыгравшими сложную сцену?

Он остановился в сантиметре. Его запах – дорогой парфюм, смешанный с вечерним воздухом и его собственной, тёплой кожей – обволок её. Он смотрел на её губы, потом поднял взгляд в её глаза.

– Ты была… невероятна, – сказал он тихо, и в его голосе не было привычной насмешки или оценки. Было что-то вроде изумления. – Я не ожидал.

– Я просто делала то, что ты велел, – выпалила она, но в её голосе не было прежней злости. Была защитная слабина.

– Нет, – он покачал головой. – Я велел быть женой. Ты была… королевой. Холодной, недоступной и абсолютно безупречной. Они тебя боялись. И завидовали. Мне.

Последнее слово он произнёс с таким странным, почти горьким ударением, что у неё ёкнуло сердце. Его рука поднялась, и он кончиками пальцев коснулся её щеки, смахивая непослушную прядь волос. Прикосновение было неожиданно нежным. Она вздрогнула, но не отстранилась.

Их взгляды сцепились. В его глазах плясали знакомые золотистые искры, но теперь в них было не только влечение. Было восхищение. Признание. И что-то ещё, от чего у неё перехватило дыхание.

Он наклонился. И этот поцелуй был не похож ни на один предыдущий.

Не было ярости первого поцелуя в клубе. Не было животной страсти в отеле. Это был медленный, исследующий, почти нежный поцелуй. Его губы мягко прикоснулись к её, как бы спрашивая разрешения. А когда она, замершая, не ответила отпором, они стали увереннее, но не агрессивнее. Его рука легла ей на шею, большой палец провёл по линии челюсти. В этом прикосновении была какая-то… бережность. Как будто он боялся раздавить хрупкую, только что проявленную грань её.

Алиса почувствовала, как всё внутри неё дрогнуло и поползло. Это было страшнее любой ярости. Потому что против ярости можно было выстроить стену. А против этого… этой странной, непрошенной нежности, смешанной с уважением, у неё не было защиты. Её собственное тело откликнулось, губы сами приоткрылись под его натиском, в груди защемило что-то тёплое и болезненное.

Это длилось недолго. Может, десять секунд. Может, минуту. Но за это время мир вокруг перевернулся. Когда он наконец оторвался, его дыхание было сбитым, а глаза – тёмными, почти чёрными от эмоций, которые он не мог или не хотел назвать.

Она отпрянула, как ошпаренная, и резко, почти вслепую, нащупала ручку двери за спиной.

– Спокойной ночи, – выдохнула она и выскользнула в свою комнату, захлопнув дверь.

Она стояла, прислонившись к ней, вся дрожа, как в лихорадке. Её губы горели. Она подняла руку и прикоснулась к ним пальцами. Это было нечто новое. Опасное. Невыносимое.

Часть вторая: Откровение в хмельном тумане

Она не могла уснуть. Ворочалась, прислушивалась к звукам в пентхаусе. Была глубокая ночь, когда она услышала его. Не тихие, как обычно, шаги, а неуверенные, спотыкающиеся. Потом глухой удар, как будто что-то упало. И тихое, сдавленное ругательство.

Любопытство, смешанное с тревогой, заставило её выйти. В главном пространстве царил полумрак. Он сидел на полу, прислонившись к мраморному острову, расстегнув рубашку на груди. Рядом валялась пустая хрустальная стопка, а в его руке болтался почти допитый бокал с тёмно-янтарной жидкостью. От него пахло дорогим, выдержанным виски – резко, крепко, не как обычно.

Он был пьян. По-настоящему пьян. И в этом состоянии он выглядел не опасным, а… сломленным. Усталым до глубины души.

– Что ты делаешь? – тихо спросила она, останавливаясь в отдалении.

Он медленно поднял на неё голову. Его взгляд был мутным, не фокусировался.

– А… смотритель, – пробормотал он. – Не спишь? И правильно. Спать… опасно. Можно проснуться и понять, что твоя жизнь – это ходячая шутка.

Он сделал большой глоток, поморщился.

– Ты знаешь, что самое смешное? – он заговорил, глядя куда-то в пространство перед собой. – Я думал, что это я всё контролирую. Что я такой умный, такой хитрый. Нашёл себе идеальную неидеальную жену. Которая будет… – он махнул рукой, – …ну, ты понимаешь. Не лезть, не требовать, не падать в обморок от бриллиантов. Которая будет ненавидеть меня ровно настолько, чтобы не скучать, но не настолько, чтобы травить завтрак. Гениально, да?

Алиса замерла, слушая. Его слова лились, подгоняемые алкоголем и давлением, которое он, очевидно, держал в себе неделями.

– А потом старик вызывает. Мой уважаемый папаша. И говорит: «Матвей, ты играешь в какие-то игры. Мне нужен наследник. Мне нужна стабильность. Картинка. Или я передаю всё управление твоему милому двоюродному брату, который уже потирает руки». – Он передразнил чей-то, видимо, отцовский голос, гнусавый и холодный. – Наследник, понимаешь? Стабильность. Как будто бизнес – это стадо коров, а не…

Он не договорил, снова отпил.

– И я такой… ладно. Хорошо. Вы хотите картинку? Вы хотите жену? Получите. Самую… неподходящую. Самую дерзкую, самую строптивую, самую… – его взгляд наконец нащупал её в темноте, и в нём вспыхнуло то самое восхищение, что было у двери. – …самую живую. Чтобы он сдох от злости, глядя на нас. Чтобы все эти идиоты вокруг не понимали, как я умудрился такую найти. Это был мой ответный удар. Мой… бунт.

Он опустил голову, его голос стал тише, хриплее.

– А потом… а потом ты выходишь там, в музее. И говоришь. И смотришь на них. И они… они отползают. И я смотрю на тебя и понимаю… чёрт. Это не ответный удар. Это… это что-то другое. Что-то, что я не рассчитывал получить. И теперь я не знаю… что со всем этим делать.

Он замолчал, уронив голову на колени. Тишину нарушало только его тяжёлое, спутанное дыхание.

Алиса стояла, окаменев. Всё встало на свои места. Отец. Наследник. Ультиматум. Их брак – не просто прихоть больного ума, а расчётливый ход в семейной войне. Она была оружием. «Идеальной неидеальной женой», призванной досадить отцу.

И этот поцелуй у двери… это был не начало чувств. Это было осознание, что оружие оказалось сложнее, интереснее, опаснее, чем он предполагал. Что его «бунт» приобрёл непредвиденные последствия.

Не было любви. Была стратегия, запутавшаяся в собственных сетях. Было уважение к силе противника, которое начало принимать странные формы. И была его пьяная, горькая откровенность, которая обнажила перед ней не монстра, а такого же, как она, человека в ловушке. В ловушке долга, амбиций и чужой воли.

Она подошла, взяла у него из рук бокал, допила остатки виски (огненная дорожка прошла по горлу) и поставила его на остров.

– Иди спать, Матвей, – сказала она тихо, без злости. – Завтра будет новый день. И новые… стратегические задачи.

Он поднял на неё глаза, и в его мутном взгляде мелькнуло что-то вроде благодарности. Он попытался встать, пошатнулся. Она инстинктивно подставила плечо. Опираясь на неё, он кое-как добрался до своей спальни и рухнул на кровать.

Она постояла в дверях, глядя на его спящую, разморённую фигуру. Гнев испарился. Осталась только тяжёлая, холодная ясность и какая-то бесконечная усталость.

Они оба были пешками в играх, которые затеяли не они. Только у него, в отличие от неё, хотя бы были иллюзии контроля. Теперь и они рухнули.

Она вышла, закрыла за собой дверь и вернулась в свою комнату. Но на этот раз она не чувствовала себя в бастионе. Она чувствовала себя в одной лодке с врагом, посреди бушующего моря, и не знала, кто из них теперь капитан, и есть ли у их судна вообще пункт назначения.

Глава 23

Утро пришло с серым, невыразительным светом, пробивающимся сквозь облака и бронестекло. Алиса проснулась с тяжёлой головой и смутным ощущением, что мир за ночь слегка съехал с оси. Воспоминания вставали перед глазами обрывками: бархат платья, его защищающий голос, нежный поцелуй у двери, запах виски и его сломленная, пьяная исповедь.

Она долго лежала, глядя в потолок, пытаясь собрать пазл. Он использовал её. Как оружие в войне с отцом. Эта мысль должна была вызывать новую волну ярости. Но почему-то вызывала лишь горькую, усталую иронию. Они оба были инструментами в чужих руках. Только у него, по крайней мере, была иллюзия, что он держит нож за рукоятку.

Она вышла в главное пространство, ожидая увидеть его либо отсутствующим, либо с каменным лицом, отгородившимся от вчерашней слабости. Но он был на кухне. Стоял у плиты (редкое зрелище), пытаясь что-то жарить на сковороде. От него пахло кофе и… горелым маслом.

Он услышал её шаги и обернулся. Его лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, но совершенно трезвым. Взгляд был ясным, чуть настороженным. Между ними повисло молчание, густое и неловкое, как студень.

– Я… пытаюсь сделать яичницу, – наконец сказал он, как будто это объясняло всё. – Кажется, получается омлет. Или угольный брикет. Граница размыта.

Его тон был сухим, без привычной насмешки. Была просто констатация факта. И в этой бытовой, почти комичной ситуации что-то щёлкнуло. Напряжение спало на градус.

– Дай сюда, – вздохнула Алиса, подходя к плите и выхватывая у него лопатку. – Ты масла пол-пачки вылил. И сковорода раскалённая.

Она сбавила огонь, вылила лишнее масло, аккуратно перевернула полуобгоревшую, полусырую массу. Он стоял рядом, молча наблюдая, скрестив руки на груди. Неловкость медленно таяла, заменяясь странным, совместным действием.

– Спасибо, – сказал он, когда она выложила спасительный омлет на две тарелки. – За… вчерашнее. И за сегодняшнее.

Он не уточнял, за что именно. За защиту на аукционе? За то, что не дала ему захлебнуться в собственном виски? За спасение завтрака? Всё вместе.

– Не за что, – буркнула она, садясь на высокий табурет у острова.

Они ели молча, но это молчание уже не было ледяным. Оно было просто тишиной двух уставших людей, которые ещё не решили, как теперь общаться.

– Голова не болит? – неожиданно спросил он, не глядя на неё.

– Нет. А у тебя?

– Ужасно, – признался он, и в его голосе прозвучала тень самоиронии. – Но заслуженно.

Ещё одна пауза. Потом он отодвинул тарелку.

– Сегодня в три встреча с застройщиком по новому жилому кварталу на набережной. «Северная гавань». Ты свободна?

Вопрос был задан не как приказ, а как… предложение. Почти деловое.

– Я работаю удалённо, как ты знаешь, – осторожно ответила она.

– Я знаю. Но я хотел бы, чтобы ты посмотрела на проект. Как архитектор. Не как… – он запнулся, – …не как моя жена. Мне нужен непредвзятый взгляд. Тот самый, который назвал «Эклипс» нефункциональным.

Он смотрел на неё, и в его глазах не было вызова. Была просьба. Деловая, но просьба. И в ней – признание её компетенции. Не как женщины, не как пленницы, а как профессионала.

Это было ново. Это было важно.

– Ладно, – кивнула она. – Посмотрю.

Часть вторая: На своей территории

Встреча проходила в роскошном офисе застройщика. Матвей был другим человеком – собранным, холодным, немного отстранённым. Он задавал вопросы, которые резали суть, требовал цифры, обоснования. Алиса сидела рядом, молча изучая разложенные на столе планы и 3D-визуализации. Она видела, как на него смотрят подчинённые застройщика – с подобострастием, смешанным со страхом. Он был не мажором, тратящим папины деньги, а опытным, безжалостным инвестором, который мог в мгновение ока свернуть проект, если что-то не сойдётся. Она видела усталость в уголках его глаз, напряжение в скулах – не от спеси, а от постоянного давления и необходимости быть на шаг впереди всех.

Когда обсуждение зашло в тупик вокруг планировки общественных пространств, Матвей откинулся на спинку кресла.

– Господа, вы кружите вокруг да около. Инженерные решения – это важно, но люди будут жить не в трубах и проводах, а между этими зданиями. – Он повернулся к Алисе. – Алиса, ваше мнение как специалиста? Что здесь не так?

Все взгляды устремились на неё. Она почувствовала лёгкую дрожь, но не от страха. От азарта. Это была её стихия.

– Разрешите план, – сказала она ровным голосом.

Ей подали разворот. Она несколько минут изучала его, её палец водил по линиям.

– Вот здесь, – она ткнула в место стыка двух корпусов, – заложена «зелёная зона». Но по факту это глухой, продуваемый всеми ветрами двор-колодец. Солнца туда не попадает из-за высоты зданий. Это будет мёртвое пространство, куда будут выносить мусор, а не гулять с детьми. А здесь, – она переместила палец, – вы пытаетесь втиснуть детскую площадку прямо у въезда в подземный паркинг. Это небезопасно и антисанитарно.

Она подняла глаза на главного архитектора проекта.

– У вас прекрасные фасады, продуманы инженерные сети. Но вы забыли про людей. Вы строите не макет, а среду для жизни. Нужно поменять ориентацию корпусов хотя бы на пять градусов, чтобы раскрыть двор к реке и солнцу. И перенести всю активную рекреацию сюда, на наветренную сторону, закрыв её от сквозняков этим же зданием. Да, это усложнит фундаменты и добавит затрат. Но в итоге вы получите не просто квадратные метры, а место, где люди захотят жить. А значит, и стоимость этих метров будет выше.

В кабинете воцарилась тишина. Архитектор проекта покраснел. Застройщик задумчиво потирал подбородок. Матвей сидел неподвижно, но Алиса видела, как в его глазах вспыхнула искра – та самая, что была, когда она разбирала на части его мир в «Эклипсе». Только сейчас это было не восхищение дерзостью, а уважение к мастерству.

– Вы слышали? – наконец сказал Матвей, обращаясь к застройщику. Его голос был тихим, но каждый его весом. – Это не моё мнение. Это диагноз от специалиста. И я склонен ему верить. Вносите корректировки. И просчитайте, как это повлияет на итоговую стоимость и привлекательность. Встречаемся через неделю.

На обратном пути в машине он молчал, глядя в окно. Потом повернулся к ней.

– Спасибо, – сказал он просто. – Ты только что спасла меня от вложения десятков миллионов в красивую, но мертворождённую идею. Или, по крайней мере, заставила их шевелиться.

– Это моя работа, – пожала плечами она, но внутри что-то теплело. Это было признание. Настоящее.

– Нет, – покачал головой он. – Это твой дар. Видеть суть. Ту самую, которую все остальные предпочитают не замечать, загораживая её фасадами и цифрами.

Он смотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, но теперь в этой оценке не было собственничества. Было уважение коллеги. Партнёра по сложной задаче.

– Завтра присоединишься к рабочей группе по этому проекту? На условиях внешнего консультанта. С соответствующим гонораром, разумеется.

Это был уже не приказ тюремщика и не просьба мужа. Это было деловое предложение. Он предлагал ей выйти за пределы роли жены-заложницы и занять место, на котором она была сильна. Место эксперта.

Она медленно кивнула.

– Да. Присоединюсь.

Он улыбнулся. Не криво, не насмешливо. А просто, по-деловому. И в этой улыбке было что-то новое. Что-то, что заставляло её забыть на мгновение о паспорте со штампом, о похищении, о войне с отцом.

В этот момент они были не тюремщиком и пленницей, не мужем и женой по принуждению. Они были двумя профессионалами, которые нашли общий язык на нейтральной, понятной им обоим территории – территории дела. И для Алисы, запертой в золотой клетке, эта территория вдруг стала казаться единственным возможным пространством для свободы и самоуважения.

Он увидел в ней не стервочку и не красивую диковину. Он увидел специалиста. И, возможно, это было первое по-настоящему честное признание между ними.

Глава 24

День после встречи с застройщиком прошёл в странном, лёгком головокружении. Признание, которое Алиса получила, было крошечным, но оно стало первым глотком чистого воздуха в её затхлой реальности. Он увидел в ней не тело, не строптивую игрушку, а ум. Профессионализм. Это было лекарство от тлеющего в ней чувства полной обесцененности.

И это лекарство вызвало странный побочный эффект – желание ответить взаимностью. Не любовью, нет. Но чем-то вроде… делового жеста благодарности. Он дал ей площадку для самоуважения. Она решила ответить жестом из мира, который он, казалось, игнорировал – мира простой, человеческой заботы.

Она провела полдня, изучая рецепты на планшете. Не изысканную кухню мишленовских шефов, а что-то домашнее, тёплое. Остановилась на томском супе с мясом и овощами – блюде, которое пахло детством, простотой и чем-то настоящим. Она заказала продукты, отправила помощницу и повара (которые обычно занимались этим) восвояси и принялась колдовать на чужой, сверкающей кухне.

Процесс был медитативным. Нарезка овощей ровными кубиками, шипение мяса на сковороде, аромат лаврового листа и перца. Она чувствовала себя немного глупо, но и… живой. Она что-то создавала. Не чертеж, не макет, а нечто простое и осязаемое, что могло согреть. Возможно, и его.

К семи вечерам на плите дымился огромный кастрюль, пахнущий так, что даже стерильный воздух пентхауса сдался, наполнившись густыми, аппетитными нотами. Она накрыла на стол в зоне столовой – впервые за всё время. Поставила две тарелки, разлила суп. Села ждать.

Он должен был вернуться к восьми. В восемь десять она проверила телефон – ни сообщений. В восемь тридцать суп на тарелке перестал парить. В девять она накрыла его крышкой и села на диван, взяв в руки книгу, но не видя букв.

В девять сорок пять зазвучали шаги. Он вошёл, сбрасывая пиджак, лицо было усталым и сосредоточенным. Он уставился в телефон, что-то быстро печатая.

Запах супа наконец достиг его.

– Что это? – спросил он, не отрываясь от экрана.

– Ужин, – сказала Алиса, вставая. Её голос прозвучал неестественно громко. – Я приготовила.

Он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло то самое недоумение, которое она уже ненавидела. Не злость. Не радость. Непонимание.

– Я не говорил, что буду ужинать дома, – сказал он, как будто констатировал погоду.

– Ты и не говорил, что не будешь, – парировала она, чувствуя, как жар подступает к щекам. – Я подумала, что после сегодняшнего… в общем, неважно. Суп ещё тёплый.

Он кивнул, словно принимая к сведению информацию, и снова уткнулся в телефон. Пальцы быстро бегали по экрану. Потом он поднёс его к уху.

– Да, я слушаю, – сказал он, уже отворачиваясь и направляясь к своему кабинету. – Нет, цифры не сходятся. Пришлите исправленный отчёт, я на месте. Да, сейчас.

Он скрылся за дверью кабинета, не взглянув на накрытый стол, на неё, на весь этот глупый, наивный спектакль с домашним супом.

Алиса стояла посреди огромного пространства, и её будто окатили ледяной водой. Унижение было острым, жгучим, физическим. Она чувствовала себя не просто проигнорированной. Она чувствовала себя служанкой, которая осмелилась выйти за рамки своих обязанностей и приготовить «особое блюдо», а хозяин даже не заметил, проходя мимо к своим важным делам.

Её жест, её попытка выстроить хоть какой-то человеческий мостик на основе уважения, была растоптана. Не со зла. Просто потому, что в его системе координат не было категории «домашний ужин как благодарность». Были «деловые встречи», «отчёты», «проблемы». А суп… суп был чем-то из параллельной, несущественной реальности.

Она медленно подошла к столу, взяла обе тарелки, отнесла на кухню и вылила содержимое в раковину. Горячий, ароматный бульон с мясом и овощами ушёл в слив с тихим бульканьем. Она вымыла кастрюлю, тарелки, привела всё в идеальный, безжизненный порядок. Стерла все следы своей глупой попытки.

Когда она вернулась в свою комнату и закрыла дверь, стена между ними была не просто восстановлена. Она выросла ещё выше, стала ещё толще. И теперь она была сложена не только из страха и ненависти, но и из горького, леденящего стыда.

Часть вторая: Ночное напряжение

Прошёл месяц. Они существовали в параллельных реальностях под одной крышей. Она усердно работала над проектом «Северная гавань» как внешний консультант. Их общение свелось к коротким, деловым письмам и редким совещаниям по видеосвязи, даже когда он был дома. Он был поглощён каким-то крупным, сложным слиянием, появлялся поздно, уходил рано. Пентхаус снова стал стерильным, безжизненным местом, где два призрака изредка пересекались, не замечая друг друга.

Но напряжение не исчезло. Оно росло. Как давление в котле. Оно витало в воздухе, ощущалось в слишком громкой тишине, в том, как они оба избегали даже случайных взглядов.

Однажды глубокой ночью Алиса не смогла уснуть. Её мучил кошмар, в котором она снова стояла у того накрытого стола, а суп в тарелках превращался в холодную, серую жижу. Она вышла на кухню за водой.

В полумраке, освещённая только синим светом диспенсера на холодильнике, она налила себе стакан. И почувствовала, что не одна.

Он стоял в дверном проёме, ведущем из его спальни. В одних тёмных спортивных штанах, босиком, с голым торсом. Он был бледен, его волосы взъерошены, как будто он тоже ворочался в постели. Он смотрел на неё. Не как на сотрудника. Не как на жену. Как на женщину. Взгляд был тяжёлым, тёмным, полным такого нерастраченного, подавленного напряжения, что у неё по спине пробежали мурашки.

Они стояли, не двигаясь, разделённые пятном лунного света на полу. Никто не говорил. Звучало только тихое шипение климат-контроля. Это была та же тишина, что и в служебном коридоре клуба, но теперь она была насыщена не яростью, а чем-то гораздо более опасным – знанием друг друга. Знанием уязвимостей, мотивов, того поцелуя у двери, той пьяной исповеди.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл к ней медленно, как во сне, его глаза не отрывались от её лица. Алиса замерла, сжимая в руке холодный стакан, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.

Он подошёл вплотную. Она видела игру мышц на его животе, шрам на ребре, тень на щеке. Он пах сном, мылом и тем диким, древесным ароматом, что был его собственным.

Он поднял руку. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Его пальцы коснулись её подбородка, приподняли его, заставив посмотреть прямо в его глаза. Его прикосновение было не нежным, как тогда. Оно было твёрдым, требовательным, почти болезненным. В его глазах бушевала внутренняя буря – желание, ярость, сомнение, та самая непонятная тяга, которую он не мог контролировать.

Они стояли так, может, десять секунд. Дыхание Алисы стало частым и поверхностным. Она видела, как его челюсти сжались, как жилы на шее напряглись. Он боролся. С собой. С инстинктом, который требовал просто взять то, что было так близко, к чему он, по всем своим диким, извращённым законам, имел право.

Потом он резко, почти отшвырнув, убрал руку. Его пальцы сжались в кулак так сильно, что кости хрустнули. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Его лицо исказилось гримасой чего-то вроде боли или отвращения – к себе, к ситуации, к ней.

Не сказав ни слова, он резко развернулся и ушёл, растворившись в темноте своего крыла.

Алиса осталась стоять, прижавшись спиной к холодному мрамору острова, с бешено колотящимся сердцем. Место, где его пальцы касались её кожи, горело, как ожог. Он не поцеловал её. Он даже не притянул к себе. Он просто… зафиксировал. Обозначил своё право на прикосновение. И отказался им воспользоваться.

И этот отказ, эта борьба, которую она увидела в его глазах, была страшнее и соблазнительнее, чем любая грубая сила. Потому что это означало, что даже он, со всей своей властью и цинизмом, не знал, что с ней делать. Не знал, как вписать эту «идеальную неидеальную жену», это живое, сложное, раздражающее существо, в свои чёткие схемы.

Стена между ними треснула. Но не рухнула. Она стала прозрачной. И сквозь неё они теперь видели друг друга слишком ясно. И это зрелище пугало их обоих до глубины души.