Текст книги "Шпильками по самомнению (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19

Три дня его отсутствия прошли в странном, звенящем вакууме. Алиса работала, заказывала еду в комнату, смотрела в закрытые бархатом окна и чувствовала, как тишина пентхауса, лишённая даже его призрачного присутствия, становится физически давящей. Охрана была невидима, но ощутима, как атмосферное давление. Ей казалось, что стены дышат, следя за ней.

На четвертый день стресс, бессонные ночи и постоянное напряжение собрали свою дань. Проснувшись, она почувствовала знакомое, ненавистное давление в висках – тупое, раскалённое ядро, из которого расходились щупальца боли. Мигрень. Её старый спутник в периоды авралов, теперь вернувшийся с утроенной силой.

Она лежала в полумраке (яркий свет был пыткой), прикрыв глаза ладонью, пытаясь дышать ровно. Мысли расползались, как ртуть. Работать было невозможно. Даже мысль о еде вызывала тошноту.

Она не знала, вернулся ли он. Не хотела знать. Она просто лежала, сжавшись в комок, молясь, чтобы боль отпустила.

Бесшумное открытие двери заставило её вздрогнуть. Она приоткрыла один глаз, боясь света. В дверном проёме стоял Матвей. Он был в деловом костюме, слегка помятом с дороги, лицо усталое. Он смотрел на неё, и его привычно аналитический взгляд мгновенно считал ситуацию: сжатая поза, прищуренные глаза, бледность.

Он не сказал ни слова. Не спросил «Что с тобой?». Он развернулся и исчез так же тихо, как и появился.

Алиса сглотнула комок разочарования, которого сама не ожидала. Чего она ждала? Сочувствия? Смешно. Она закрыла глаза, пытаясь загнать боль обратно.

Через десять минут дверь снова открылась. Он вошёл, держа в руках маленький серебряный поднос. На нём стояла тонкая фарфоровая чашка с паром, тарелочка с парой галет и маленькая картонная упаковка таблеток, которые она узнала – её обычное, сильнодействующее средство от мигрени, рецептурное.

Он поставил поднос на прикроватную тумбу, всё так же молча. Потом налил из графинчика на тумбе стакан воды и поставил рядом с таблетками. Его движения были точными, экономичными, без единого лишнего звука.

– Как ты… – начала она хриплым голосом.

– Твоя аптечка в ванной, – коротко сказал он. – Посмотрел, что там кончается. Чай – ромашковый, с мёдом. Говорят, помогает.

Он не присел на край кровати, не попытался прикоснуться к её лбу. Он просто выполнил набор действий, как техник, устраняющий неполадку в сложном механизме. И в этой безличной эффективности было что-то такое, что пронзило её больную голову острее любой фальшивой нежности.

– Зачем? – прошептала она.

– Ты не можешь работать в таком состоянии. А я заинтересован в том, чтобы ты работала. Это логично, – ответил он, но его голос звучал чуть приглушённо. Он смотрел не на неё, а на чашку с чаем.

Это была не забота. Это было обслуживание актива. Так она должна была это воспринимать. Так она пыталась. Но почему тогда этот простой, молчаливый жест – чашка чая, поставленная в полуметре от неё, – вызвал в горле тугой, предательский комок? Может, от боли. Наверное, от боли.

Он постоял ещё секунду, как бы убеждаясь, что больше ничего не требуется, и вышел.

Алиса с трудом приподнялась, проглотила таблетку, запила водой. Потом сделала маленький глоток чая. Он был идеальной температуры, не обжигал. Вкус ромашки и мёда, детский и успокаивающий, показался ей в этой бетонной пустыне чем-то невероятно щемящим. Она допила чашку, съела галету и снова улеглась, накрывшись с головой одеялом, пытаясь не думать ни о чём, особенно о том, что он запомнил, какой у неё чай.

Боль отступила через пару часов. И вместе с ней вернулась ярость. Но теперь она была другой – запутанной, смешанной со смущением. Она ненавидела его за то, что он видел её слабой. И ненавидела себя за ту долю секунды, когда его появление с подносом не вызвало отторжения, а стало… облегчением.

Она вышла из комнаты ближе к вечеру, ожидая увидеть его за работой или получить очередную колкость. Но его не было. На кухонном острове лежала большая, чёрная картонная коробка с логотипом известной компьютерной компании. Рядом – стикер с его размашистым почерком: «Для работы».

Она открыла коробку. Внутри лежал новейший, максимально мощный ноутбук для профессиональных задач – мечта любого архитектора или дизайнера. Топовая видеокарта, огромный объём памяти, безупречный цветопередача экрана. Стоимость такого устройства равнялась её трём месячным зарплатам. Это был не подарок. Это был инструмент. Самый лучший из возможных.

И это взорвало её.

Когда он вернулся поздно вечером, она ждала его, стоя у острова с ноутбуком в руках. Её лицо было бледным, но уже не от боли, а от гнева.

– Что это? – её голос звенел, как натянутая струна.

Он снял пиджак, не глядя на неё.

– Оборудование. Ты жаловалась, что твой старый ноут тормозит при рендере.

– Я не жаловалась! Я констатировала факт! И я не нуждаюсь в твоих подачках! – она чуть не швырнула коробку на пол, но вовремя остановила себя, только сильнее сжала пальцы на гладком корпусе.

– Это не подачка. Это инструмент для эффективной работы, – спокойно ответил он, наливая себе виски. – Ты же хочешь работать? Или твой бунд теперь включает в себя и саботаж собственной карьеры?

– Моя карьера – это моё дело! – выкрикнула она. – Я сама решаю, на чём работать! Я не хочу быть тебе обязанной! Ни за чай, ни за таблетки, ни за это… это железо! Ты что, не понимаешь?

Он обернулся к ней, и в его глазах впервые за всё время их вынужденного сожительства мелькнуло искреннее, почти детское недоумение.

– Нет, – честно сказал он. – Не понимаю. Я увидел проблему – ты не можешь работать эффективно. Я устранил проблему, предоставив лучший инструмент. Это логично. Где здесь повод для истерики?

«Истерика». Слово ударило, как пощёчина. Для него её ярость, её отстаивание последних крупиц независимости были просто «истерикой», нерациональным шумом.

– Проблема – это не мой ноутбук! – она говорила, чувствуя, как слёзы злости подступают к глазам, и ненавидя себя за это. – Проблема – в том, что ты думаешь, что можешь всё решать за меня! Купить, принести, предоставить! Я не вещь, которую можно «оснастить»! У меня есть своя воля! Свои решения!

Он отхлебнул виски, изучая её. Его недоумение сменилось привычной аналитической сосредоточенностью.

– Твоя воля привела тебя сюда, – напомнил он ей безжалостно. – Твои решения были… эмоциональны. Я предлагаю логику. Эффективность. Ты хочешь работать – вот тебе лучшие условия. В чём конфликт?

Конфликт был в том, что для него мир делился на задачи и решения. На проблемы и ресурсы для их устранения. Люди, их чувства, их гордость, их потребность в автономии – всё это было просто помехами, «истериками», которые надо было игнорировать или подавлять.

– Конфликт в том, – сказала она, с трудом контролируя голос, – что я не хочу быть твоим… твоим проектом! Ты не имеешь права влезать в мою жизнь с своими «решениями»!

– Но я уже влез, – парировал он с ледяной простотой. – И мы уже выяснили, что обратного пути нет. Так что, возможно, вместо того чтобы тратить энергию на возмущение, стоит принять правила игры и использовать предоставленные ресурсы с максимальной выгодой для себя. Это я называю разумным подходом.

Он поставил бокал.

– Ноутбук твой. Можешь выбросить его в окно, если хочешь доказать свою «независимость». Но бронестекло, напомню, он не пробьёт. И тогда ты останешься без инструмента и без доказательства, кроме чувства глупого самоудовлетворения. Выбор, как всегда, за тобой.

Он развернулся и ушёл в свой кабинет.

Алиса осталась стоять, сжимая в руках холодный, совершенный корпус ноутбука. Слёзы наконец покатились по её щекам – слёзы бессильной ярости, унижения и полного непонимания. Как можно бороться с человеком, который не понимает самих основ борьбы? Для которого её бунд – иррациональный шум, а его подарки – просто «устранение проблем»?

Она не выбросила ноутбук. Она отнесла его в свою комнату, поставила на стол рядом со своим старым. Он был красивым, мощным, бездушным. Как и всё здесь.

Она села и закрыла лицо руками. Проигрыш чувствовался не в том, что он принёс ей чай или купил компьютер. Проигрыш был в том, что он даже не понял, за что она с ним сражается. Они говорили на разных языках. Он – на языке сделок и эффективности. Она – на языке свободы и самоуважения.

И в этой войне, увы, его язык, подкреплённый реальной властью и деньгами, оказывался куда весомее. Ей оставалось лишь отказываться от его «подачек», лишая себя удобств, или принимать их, чувствуя, как с каждым таким «подарком» петля на её шее затягивается чуть туже.

Выбора, по сути, не было. И это было самое горькое.

Глава 20

После сцены с ноутбуком в пентхаусе воцарилось тяжёлое, гулкое перемирие. Алиса заперлась в своей комнате, используя новый компьютер с каменным лицом, будто каждый щелчок мыши был маленькой личной победой над собственными принципами. Матвей исчез в водовороте своих дел, появляясь лишь поздно ночью, когда она уже спала, или рано утром, до её пробуждения.

Однажды вечером, выйдя на кухню за водой, она застала его за тем, что он, видимо, считал приготовлением ужина – он разглядывал упаковки с едой, доставленной из ресторана, с выражением лёгкого недоумения на лице, как археолог перед незнакомым артефактом.

– Что? – буркнула она, проходя мимо к холодильнику.

– Решаю, что можно есть, не разогревая, – ответил он, не отрываясь от изучения соуса в маленькой керамической пиале. – Повал почему-то прислал всё холодным.

– Его, наверное, смутило твоё расписание призрака, – не удержалась она от колкости.

– Возможно.

Неожиданно для себя она остановилась.

– Дай сюда, – сказала она, выхватывая у него из рук контейнер с пастой. – Это карбонара. Её и в оригинале едят тёплой, а не горячей. А соус… это песто. Его и холодным едят. – Она поставила контейнеры на остров, нашла вилки, не глядя на него протянула одну. – Ешь, если голоден.

Он взял вилку, глядя на неё с тем же недоумением, что и на еду. Потом медленно придвинул к себе контейнер с пастой. Они ели молча, стоя по разные стороны мраморного острова, как два незнакомца на вокзале, делящие столик по необходимости.

Тишина была густой, но не такой враждебной, как обычно. Было что-то почти ритуальное в этом совместном, безмолвном поглощении пищи. Алиса ела, уставившись в свою тарелку, чувствуя на себе его взгляд.

– Почему архитектура? – неожиданно спросил он, и его голос в тишине прозвучал громче, чем он, вероятно, планировал.

Она вздрогнула, подняла на него глаза.

– Что?

– Почему ты стала архитектором? Не дизайнером интерьеров, как твоя подруга. Именно архитектором.

Вопрос был настолько неожиданным и личным, что на секунду сбил её с толку. Она ожидала насмешки, очередного замечания о её «проекте» или о ноутбуке.

– Потому что… – она отложила вилку, – …потому что дома – это не просто стены и мебель. Это… идеи, застывшие в камне. История. Характер. Можно прочесть по фасаду, кто жил там сто лет назад, что они ценили, чего боялись. Это… зашифрованное послание.

Она говорила тихо, почти для себя, глядя куда-то в пространство за его спиной. И не заметила, как его лицо изменилось. Напряжение в уголках губ смягчилось, в глазах исчезла привычная насмешка.

– Мой дед, – сказал он после паузы, и его голос стал другим – не деловым, не холодным, а каким-то… простым, – …купил когда-то развалюху в центре, старый особняк купца первой гильдии. Все говорили – снеси, построй новый. А он… он нанял реставраторов. Нашёл старые чертежи. Восстановил лепнину на потолках, изразцовые печи. Говорил, что дом должен помнить, кто его построил.

Алиса смотрела на него, заворожённая. Она впервые слышала в его голосе не расчёт, не иронию, а что-то похожее на… уважение. К памяти. К истории.

– И что с домом? – спросила она, забыв на мгновение, кто он и кто она.

– Сейчас там фонд его имени. Детская художественная школа, – он отхлебнул воды. – Полы там до сих пор скрипят на определённую ноту. Как камертон.

Он улыбнулся. Не кривой усмешкой, а почти по-человечески. И в этот миг он был не Матвеем Третьяковым, охотником и тюремщиком, а просто мужчиной, рассказывающим семейную историю.

Они смотрели друг на друга через остров, и между ними повисла странная, хрупкая тишина. Не враждебная, а общая. Как будто они оба случайно наступили на одну и ту же невидимую плиту в тёмном лабиринте, и она ненадолго осветила маленький кусочек пути, показав, что они идут, в каком-то смысле, параллельно.

Этот момент длился не больше десяти секунд. Потом он откашлялся, его лицо снова стало непроницаемым, и он отодвинул пустой контейнер.

– Спасибо за консультацию по пасте, – сказал он уже прежним, деловым тоном. – Завтра вечером тебе понадобится вечернее платье.

Лёд, только что тронувшийся, снова схватил её внутренности.

– Что?

– Благотворительный аукцион в музее. Нужно появиться. Ты будешь со мной, – он говорил, как будто объявлял о деловой встрече.

– Я никуда с тобой не пойду, – автоматически ответила она, чувствуя, как стена между ними вырастает снова, ещё выше и толще.

– Это не просьба, Алиса. Это часть твоих… обязанностей. Ты моя жена. На публике мы – идеальная пара. Уже заказали платье. Завтра его привезут на примерку.

Ярость, знакомая и горькая, хлынула в неё.

– Ты что, совсем не учишься? – выдохнула она. – Опять ты решаешь за меня! Опять покупаешь! Я сама выберу, что надеть, если уж мне суждено быть твоей марионеткой на этом дурацком аукционе!

Он нахмурился, и в его глазах снова появилось то самое непроницаемое непонимание, которое сводило её с ума.

– В чём проблема? – спросил он, искренне не понимая. – Я обеспечиваю тебя одеждой, соответствующей мероприятию. Это логично. Ты сэкономишь время.

– Проблема в том, что это МОЁ тело! – почти закричала она, ударив ладонью по столешнице. – Моя внешность! Я не хочу ходить в том, что ты для меня выбрал, как куклу! У меня есть свой вкус! Своё мнение!

– Твой вкус, – сказал он медленно, оглядывая её комнату, откуда виднелся угол оранжевого дивана, – …достаточно специфичен. На благотворительном аукционе в музее требуется определённый… консервативный шик. Не бархатные портьеры и совы. Я выбираю то, что будет уместно.

Его слова были как удар хлыстом. Он не просто игнорировал её волю – он открыто презирал её выбор, её самовыражение, всё, что она пыталась отстоять в этой клетке.

– Я не пойду, – сказала она сквозь стиснутые зубы.

– Пойдёшь, – ответил он с ледяной уверенностью. – Или ты предпочтёшь, чтобы на аукционе я появился один, а потом всем пришлось объяснять, где моя новая, эксцентричная жена, которая «не выходит в свет»? Поверь, сценарий с «лечением» после этого станет гораздо более вероятным.

Он не угрожал. Он просто излагал факты. И эти факты были ужасны в своей неотвратимости.

– Ты… ты монстр, – прошептала она, чувствуя, как слёзы бессилия снова подступают.

– Нет, – покачал головой он. – Я – практик. И я пытаюсь навести мосты. Но ты, кажется, предпочитаешь жечь их, даже не дав построить.

Он развернулся и ушёл, оставив её одну среди контейнеров с едой и обломков того хрупкого, едва зародившегося понимания, которое было между ними минуту назад.

На следующий день, как он и сказал, прибыла помощница с портнихой и целой стойкой с платьями. Алиса, бледная и сжатая как пружина, позволила им наряжать себя, как труп. Они выбрали платье – длинное, строгое, из тёмно-синего бархата, с закрытой спиной и высоким воротником. Оно было безупречно, дорого и абсолютно безлико. Оно скрывало её фигуру, её синяки (те, что остались), её личность. Оно было идеальным костюмом для роли «жены Матвея Третьякова».

Когда она вышла к нему, уже полностью готовая, он осмотрел её с ног до головы. В его взгляде не было восхищения. Была оценка. Удовлетворение от того, что всё соответствует плану.

– Идеально, – констатировал он. – Ничего лишнего.

Эти слова стали её приговором. Он снова победил. Он одел её, как манекен, и теперь вёл, как марионетку, на очередное представление.

И тот миг у кухонного острова, когда они говорили о скрипе старых полов, казался теперь не проблеском связи, а жестокой насмешкой. Показав ей, что за монстром может скрываться человек, он тут же напомнил, что человек этот решил, что она принадлежит ему. Со всеми вытекающими, включая право выбирать, во что её одевать.

Хрупкий мост рухнул, не успев быть достроенным. И теперь им предстояло идти на аукцион – два чужих человека, связанные печатью в паспорте и цепями взаимного непонимания и принуждения.

Глава 21

Музей, где проходил аукцион, был тем самым особняком, восстановленным его дедом. Алиса узнала его по описанию ещё на подходе: строгие классические формы, изящная лепнина на фасаде, высокие окна. Ирония ситуации заставила её сжаться внутри. Они шли туда, где он когда-то почувствовал дыхание истории, чтобы сыграть фарс их брака.

Она шла рядом с ним по мраморной лестнице, её рука лежала на его согнутой в локте руке. Прикосновение было формальным, холодным. Бархат платья шуршал, каблуки отдавались эхом под сводами. Она чувствовала на себе десятки взглядов – любопытных, оценивающих, завистливых. Она была новинкой. Женой Матвея Третьякова, появившейся из ниоткуда.

Матвей был безупречен в своём смокинге. Он кивал знакомым, обменивался парой фраз, представлял её: «Моя жена, Алиса». Никаких пояснений. Никаких эмоций. Она улыбалась тем же безжизненным, профессионально-вежливым выражением лица, которое использовала на встречах с самыми трудными клиентами.

Именно тогда она поняла, как выжить. Это была работа. Сложный, раздражающий проект под названием «Идеальная жена для аукциона». У проекта были цели (не опозориться, не дать повода для сплетен), ограничения (это дурацкое платье, его присутствие) и клиент (он, наблюдающий за ней краем глаза). Она могла это делать. Она умела вписываться в чужие, нелепые рамки.

И она начала играть.

Когда к ним подошла первая пара – седовласый промышленник с женой, чьё лицо не двигалось от ботокса, – Алиса не стала пытаться быть милой или остроумной. Она была сдержанной, немного отстранённой, как и подобало новичку в этом кругу. Но когда разговор коснулся реставрации соседнего здания, она, не повышая голоса, вставила точное замечание об историческом контексте стиля. Промышленник, сам увлекавшийся архитектурой, оживился. Матвей, стоявший рядом, слегка приподнял бровь.

Затем подкатила волна «львиц» – жён и дочерей его деловых партнёров. Их улыбки были ослепительными, а вопросы – отточенными кинжалами под маской светского интереса.

– Алиса, вы просто прелесть! Матвей, где ты прятал такую жемчужину? Мы ничего о ней не слышали!

– Я занимаюсь архитектурой, – ответила Алиса с лёгкой, ничего не значащей улыбкой. – Работаю над проектами, которые, боюсь, покажутся вам скучными. Не так интересно, как ваше последнее путешествие на Сейшелы, о котором все только и говорят.

Она перевела разговор на собеседницу, сделав ей комплимент, который звучал как лёгкая насмешка. Женщина, пойманная на собственном тщеславии, захихикала.

– Ах, это платье! Валентино? Такая классика. Очень… безопасный выбор для первого выхода.

Это был уже открытый укол. Алиса почувствовала, как рука Матвея под её пальцами слегка напряглась. Но она лишь склонила голову набок.

– Вы абсолютно правы. Безопасность – прежде всего. Особенно когда вокруг столько… ярких личностей. Хочется, чтобы внимание было на искусстве, а не на нарядах, не правда ли?

Она говорила мягко, но её слова означали: «Ты криклива, милочка, и затмеваешь собой лоты». Светская львица, не найдя что ответить, фальшиво засмеялась и отбыла прочь.

Матвей наклонился к её уху, его губы почти коснулись мочки.

– Браво, – прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти шокированное уважение. – Ты управляешь ими, как дирижёр оркестром. Без единой фальшивой ноты.

Она не ответила. Внутри всё кипело от ненависти к этой роли, к нему, к себе за то, что играет так хорошо. Но снаружи она была спокойна, как озеро в безветренную погоду.

И вот появилась она. Ева. Актриса, не столь известная талантом, сколь связями и скандалами. Бывшая пассия Матвея, о которой Алиса смутно слышала из светской хроники. Ева подплыла к ним, как яхта под полными парусами, в платье из струящегося серебра, которое оставляло мало для воображения. Её улыбка была сладкой, как сироп, а глаза – холодными, как лезвия.

– Матвей, дорогой! – её голос звенел, как хрустальный колокольчик. – Какая неожиданность! И кто это с тобой? – Её взгляд скользнул по Алисе с ног до головы, уничижительно медленно. – Ах, да… тебе же нужно было срочно жениться. Папочка настаивал, я слышала. Ну, нашёл же ты… оригинальный способ решить вопрос.

Наступила тяжёлая пауза. Окружающие, делая вид, что заняты беседой, прислушивались. Ева нанесла удар точно: намекнула на принуждение, на отсутствие чувств, на то, что Алиса – просто удобный инструмент.

Алиса почувствовала, как кровь отливает от лица. Готовые отточенные фразы застряли в горле. Она была готова к насмешкам над платьем, но не к такой публичной атаке на самую суть их фальшивого союза.

И тут вмешался Матвей.

Он не повысил голос. Он даже не изменился в лице. Но когда он заговорил, воздух вокруг них, казалось, сгустился и похолодел.

– Ева, – сказал он ровным, режущим стекло тоном. – Твоя осведомлённость о моих семейных делах по-прежнему поражает. И, как обычно, точностью не отличается.

Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. Ева немного побледнела, её сладкая улыбка застыла.

– Алиса – моя жена, – продолжил он, и каждое слово звучало как удар молотка по гвоздю. – Не «способ решить вопрос». Не «оригинальный выбор». Моя жена. И я буду признателен, если в будущем ты будешь обращаться к ней с тем уважением, которого она заслуживает. А если тебе сложно понять, что это значит, – его голос стал тише, но от этого только опаснее, – то я рекомендую тебе просто держаться от нас подальше. Надеюсь, я выразился достаточно ясно.

Зал замер. Ева стояла, как громом поражённая, её щёки горели румянцем унижения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Матвей уже развернулся к Алисе, предлагая ей руку.

– Дорогая, кажется, скоро начнут торги. Пойдём займём наши места?

Алиса, машинально положив руку ему на локоть, позволила увести себя. Она шла, почти не видя дороги, её ум лихорадочно пытался переварить произошедшее. Он защитил её. Публично. Жёстко. Не как собственность, которую задели, а как… как союзницу? Как часть себя, которую оскорбили? Он продемонстрировал лояльность. Ту самую лояльность, которой, как она была уверена, между ними не могло быть в принципе.

Они сели в первом ряду. Аукцион начался. Голоса аукциониста, цифры, вспышки фотокамер – всё это плыло мимо неё, как в тумане. Она сидела, прямая и неподвижная в своём бархатном платье, и чувствовала, как его плечо касается её плеча. Тепло, исходящее от него, было теперь не просто физическим явлением. Оно было загадкой.

Он что, играл свою роль ещё лучше, чем она? Или в его холодном, расчётливом мире защита «своего» (пусть и навязанного) актива была таким же незыблемым правилом, как и всё остальное? А может… может, этот поступок был для него чем-то большим?

Она рискнула украдкой взглянуть на него. Он смотрел на сцену, его лицо было непроницаемой маской бизнесмена, оценивающего лоты. Но уголок его губ был чуть более напряжён, чем обычно, а пальцы, лежащие на коленях, слегка постукивали.

Он был зол. Не на неё. На Еву. На ситуацию. На то, что кто-то посмел нарушить его планы и публично бросить вызов его решению.

Но для Алисы, сидевшей рядом в оцепенении, этот гнев, направленный вовне в её защиту, ощущался странным, щемящим образом. Как первая, неуверенная трещина в ледяной стене, которую она возвела между ними. И она не знала, страшнее ли эта трещина, чем сама стена.