Текст книги "Шпильками по самомнению (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 31

Самолёт из Милана приземлился поздно вечером. Переговоры были выиграны, контракт на сумму с девятью нулями – подписан. В лимузине по пути из аэропорта Матвей просматривал итоговый отчёт, но цифры плыли перед глазами, не цепляясь за сознание. Всё путешествие его преследовало смутное, давящее чувство неправильности. Не ошибки в сделке – с этим всё было безупречно. Что-то другое. Как будто он забыл выключить газ или оставил открытой дверь сейфа.

Он отогнал это чувство, приписав усталости. Завтра. Завтра он поговорит с Алисой. Объяснит про Еву, покажет переписку с этой идиоткой, прикажет юристам заткнуть ей рот раз и навсегда. Он даже, черт возьми, извинится. Скажет, что был не прав, что устал. Она поймёт. Они же… они же нашли общий язык. Они же были близки.

Лифт взмыл на этаж пентхауса. Дверь бесшумно разъехалась. И его ударила по лицу тишина.

Не обычная тишина этого места. А какая-то… иная. Глубокая, абсолютная, выхолощенная. Воздух стоял неподвижный, не пахло ни кофе, который она иногда варила по утрам, ни её духами, ни запахом бумаги и графита из её кабинета. Была только стерильная пустота.

– Алиса? – его голос гулко отдался в пространстве.

Ни ответа. Свет в её кабинете не горел. В гостиной – темнота. Он прошёл к её спальне. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её.

Комната была освещена слабым светом из окна. И она была… пуста. Не в смысле беспорядка. В смысле опустошённости. Шкафы распахнуты, внутри висели платья, сложены вещи – всё, что он для неё покупал. На туалетном столике, в луче света от уличного фонаря, лежало одно-единственное, сверкающее предметом. Его обручальное кольцо. Аккуратно, точно по центру. Как экспонат в музее под стеклом.

Лёд пронзил его живот, поднялся к горлу. Он шагнул в комнату, как в склеп. Открыл ванную – пусто. Кабинет – пусто. Её ноутбука не было. Ни её старых блокнотов с дурацкими совушками. Ни её запаха.

Он стоял посреди её комнаты, и сначала пришла ярость. Глухая, всесокрушающая. Как она посмела? Убежать? После всего? После его… его чего? Его защиты? Его попыток? Его… его любви? Это слово мелькнуло где-то на задворках сознания, но он отшвырнул его как нерелевантное. Она нарушила правила. Его правила. Она сбежала.

Он выхватил телефон, набрал её номер. Прямой вызов. Ответил автоматический голос: «Абонент временно недоступен». Он сбросил, набрал снова. То же самое. Он швырнул телефон в стену. Устройство с треском разлетелось на части.

Ярость кипела, требуя действия. Найти. Вернуть. Заставить. Он уже повернулся, чтобы звонить Смирнову, чтобы поднять на уши всех, чтобы… И тут его взгляд упал снова на кольцо. На это холодное, совершенное кольцо платины, лежащее в одиночестве на полированной поверхности. Символ. Символ чего? Брака? Собственности? А что она оставила взамен? Пустоту.

И ярость, как воздух из лопнувшего шара, вдруг вышла из него. Осталось только леденящее, всепроникающее опустошение. Он медленно опустился на край её кровати, на которой они провели ту самую, первую нежную ночь. Он положил голову в ладони.

Он всё проиграл. Не сделку. Не войну с отцом. Он проиграл её. Самую сложную, самую ценную, самую… настоящую вещь в своей жизни. И проиграл не потому, что его переиграли. А потому, что он, Матвей Третьяков, мастер стратегий и переговоров, в самый важный момент своей жизни сказал не те слова. Отмахнулся. Назвал её боль «истерикой».

Он осознал масштаб ошибки. Не тактической. Экзистенциальной. Он пытался встроить живую, хрупкую, чувствующую душу в свои жёсткие, бездушные схемы. И когда эта душа запротестовала, он назвал это «шумом». И она… ушла. Забрала своё живое тепло, свой смех над глупыми фильмами, свои умные, цепкие замечания об архитектуре, свои дрожащие руки в его ладонях во время ночных откровений.

Впервые в жизни он что-то потерял. Не актив, не деньги, не лицо. Он потерял человека. Того самого, кто заставил его чувствовать себя не машиной, а… человеком. И теперь, в этой стерильной, дорогой пустоте, он чувствовал себя не победителем, не хозяином. Он чувствовал себя самым большим неудачником на свете. Потому что все его победы, все его миллионы, вся его власть не могли вернуть то единственное, что имело значение, и что он так легко, так глупо отпустил.

Часть вторая: Жизнь на автопилоте

Мир за окнами квартиры Крис был шумным, ярким, безразличным. Алиса просыпалась каждое утро с ощущением, что на груди у неё лежит тяжёлая, невидимая плита. Первые дни она просто лежала, глядя в потолок, слушая, как Крис суетится на кухне, пытаясь накормить её чем-то вкусным.

Потом инстинкт выживания взял своё. Она открыла ноутбук. Вошла в профессиональные чаты, обновила портфолио. Её имя, хоть и с прилипшим к нему теперь титулом «Третьякова», всё ещё имело вес после успешного консультирования «Северной гавани». Предложения посыпались. Она выбрала самое сложное, самое безумное – реконструкцию старой фабрики в арт-кластер в самом депрессивном районе. Проект был с риском, с мизерным бюджетом, но с бесконечным пространством для творчества. И с дедлайнами, которые занимали бы каждую секунду её времени.

Она погрузилась в работу с фанатизмом отчаявшегося. Чертила по восемнадцать часов в сутки, ела, когда Крис буквально силой заставляла, спала урывками, просыпаясь от кошмаров, в которых он молча смотрел на неё, а она не могла пошевелиться. Работа стала её наркозом. Пока её сознание было занято расчётами нагрузок, подбором материалов и борьбой с чиновниками, оно не могло думать о нём. О том, как пахнет его кожа после душа. О том, как он хмурился, читая отчёты. О том, как он сказал «не устраивай истерику».

Крис была ангелом-хранителем. Она не лезла с расспросами, просто была рядом. Готовила, приносила кофе, включала дурацкие сериалы фоном, пытаясь заглушить гнетущую тишину, что исходила от подруги. Иногда ночью Крис просыпалась и видела свет из-под двери гостевой комнаты. Алиса сидела за столом, упершись лбом в ладони, а перед ней на экране застыла трёхмерная модель. Но Крис знала, что она не видит её. Она видела что-то другое. Что-то, от чего её глаза были сухими и пустыми, как два выжженных озера.

– Ал, – говорила Крис, садясь на край кровати. – Поговори со мной. Хоть что-нибудь.

– Не о чём говорить, – монотонно отвечала Алиса. – Всё кончено. Нужно работать.

Но Крис видела, как её пальцы иногда бессознательно тянулись к левой руке, к тому месту, где никогда не было кольца, но память тела помнила его призрачный вес. Видела, как она вздрагивала от звонка в дверь или от громкого звука на улице. Как будто ждала, что он появится в любой момент, чтобы снова её забрать. Или чтобы… что? Объясниться? Попросить прощения?

Но звонков не было. Мир Матвея Третьякова, казалось, поглотил её и выплюнул, не оставив следа. И в этой тишине, в этом отсутствии, страдала не гордость Алисы. Страдало то хрупкое, зародившееся чувство, которое теперь, лишённое надежды на взаимность, медленно умирало, отравляя её изнутри.

Она строила новую жизнь. Кипила работой, ходила на встречи, даже улыбалась клиентам. Но это была жизнь-оболочка, жизнь на автопилоте. Настоящая Алиса осталась там, в пентхаусе, с разбитым сердцем и обручальным кольцом на туалетном столике, как эпитафией по той короткой, страшной и прекрасной иллюзии, что звалась любовью.

А по ту сторону города, в башне из стекла и стали, другой человек сидел в темноте, глядя на такое же кольцо, и впервые в жизни учился, что такое боль потери. И что никакая власть и никакие деньги не могут купить обратный билет в тот момент, когда ты сказал не те слова и отпустил единственное, что имело смысл.

Глава 32

Первые две недели после её исчезновения Матвей провёл в состоянии, близком к клинической депрессии. Он не выходил из пентхауса, отменил все встречи, игнорировал звонки отца (который, услышав о случившемся, лишь хмыкнул: «Недолго продержалась»). Он существовал в пустоте, которую она оставила. Он пил виски, не чувствуя вкуса, смотрел на городские огни, которые больше не казались ему завоеванной территорией, а напоминали холодные, далёкие звёзды. Он проиграл.

Но Матвей Третьяков не был создан для того, чтобы терпеть поражение. Его ум, вышколенный годами борьбы, отказался капитулировать. Ярость и опустошение медленно переплавились в холодную, стальную решимость. Он не будет преследовать её. Не будет швырять деньги частным детективам, не будет осаждать квартиру её подруги. Потому что теперь он понимал – такие методы приведут только к новым «истерикам» и окончательному бегству. Он испортил всё, действуя по своим старым правилам. Теперь нужно было писать новые. И первое правило: она должна хотеть вернуться сама. Или, по крайней мере, не должна бояться его настолько, чтобы снова сбежать на край света.

Он начал с разведки. Тихой, деликатной. Не через Смирнова, а через нейтральные каналы – бывших однокурсников, партнёров по благотворительным фондам, которые могли пересекаться с миром архитектуры. Он задавал не прямые вопросы, а интересовался «тенденциями на рынке», «перспективными молодыми бюро». Имя «Алиса Соколова» возникало в разговорах само собой – её участие в «Северной гавани» не прошло незамеченным.

Так он узнал о её новом проекте. Фабрика «Красный Октябрь». Амбициозно, безумно, почти без шансов. Он получил копию её концепции (не украденную, а «случайно» попавшую в руки доверенного человека, который консультировал жюри одного гранта). Он прочёл её ночью, при свете настольной лампы. И его захватило. Не только профессиональной смелостью, но и той самой душой, которая сквозила в каждом слове. Она не просто переделывала фабрику. Она воскрешала память места, вплетая в новый проект призраков прошлого – кирпичную кладку, следы от станков, свет из старых окон. Это было гениально. И совершенно некоммерчески.

И тут же пришли сведения о проблемах. Местная администрация тянула с согласованиями. Первоначальный инвестор, мелкий спекулянт недвижимостью, испугался масштаба и заморозил финансирование. Проект висел на волоске. Алиса, по слухам, работала за гроши, почти бесплатно, лишь бы не дать умереть своей идее.

Старый Матвей увидел бы в этом слабость. Новый – увидел шанс. Не захватить. Помочь. Так, чтобы она этого не знала. Чтобы его помощь не выглядела как подачка, долг или продолжение контроля.

Он вызвал нового финансового советника – молодого, амбициозного, не связанного со старыми схемами.

– Есть проект, – сказал Матвей, отодвинув к нему распечатку концепции. – Перспективный, но проблемный. Нужно создать офшорную структуру, абсолютно чистую, не связанную со мной или моим холдингом даже намёком. Эта структура выйдет на архитектора с предложением инвестировать. Условия – самые льготные на рынке. Минимальная процентная ставка, длительная отсрочка, право архитектора на творческий контроль. Прибыль – только после выхода проекта на окупаемость, и доля инвестора будет ниже рыночной.

– Это… невыгодные условия, – осторожно заметил советник.

– Это не про выгоду, – отрезал Матвей. – Это про… стратегическое вложение в перспективную отрасль. Сделайте так, чтобы трассировка денег была максимально сложной. Чтобы даже при самом тщательном аудите нельзя было выйти на меня.

– А если архитектор откажется? Заподозрит подвох?

Матвей взглянул в окно, на город, где где-то в маленькой квартире она билась над чертежами.

– Тогда предложите ещё более выгодные условия. Сделайте так, чтобы отказаться было невозможно. Но чтобы это выглядело как удача, как чудо. Не как сделку с дьяволом.

Часть вторая: Подозрительное чудо

Алиса билась как рыба об лёд. Каждый день – новые препятствия. То чиновник требовал дополнительных, абсурдных экспертиз, то подрядчик, видя шаткость финансирования, заламывал цены. Деньги таяли на глазах. Крис, видя её измождённое лицо, тайком переводила ей деньги со своего счёта, но это была капля в море.

И вот, в самый отчаянный момент, когда она уже рассматривала вариант продажи машины (единственной ценной вещи, оставшейся от прежней жизни), пришло письмо. Официальное, на бланке никому не известного инвестиционного фонда «Новый горизонт», зарегистрированного, судя по всему, где-то в Люксембурге.

Текст был составлен безупречно. Автор письма, некий господин Вальтер, выражал восхищение концепцией фабрики «Красный Октябрь», которую он «случайно увидел в числе финалистов архитектурного конкурса». Он называл её «смелым шагом в будущее урбанистики» и предлагал полное финансирование проекта. Прилагаемый инвестиционный меморандум заставил бы любого бизнесмена упасть в обморок от восторга. Процент – символический. График возврата – растянут на десятилетие. Права на интеллектуальную собственность и творческий контроль полностью сохранялись за ней, Алисой Соколовой. Это было не предложение. Это была сказка.

Первой реакцией Алисы была эйфория. Слезы выступили на глазах. Чудо! Проект спасён! Она уже хотела звонить Крис, кричать от радости…

И тут её профессиональная, всегда настороженная часть мозга включила тревогу. Слишком хорошо. Слишком чисто. Слишком… вовремя. Ни один инвестор в здравом уме не предложил бы таких условий. Это либо мошенничество (но мошенники не предлагают деньги, они их выманивают), либо… чья-то очень щедрая и очень анонимная благотворительность.

Её пальцы похолодели. Она открыла браузер, начала искать информацию о фонде «Новый горизонт». Сайт – лаконичный, дорогой, с минимумом информации. Упоминания в прессе – пара нейтральных статей о «новых игроках на рынке альтернативных инвестиций». Ничего конкретного. Ни фотографий руководства, ни списка проектов. Фонд был как призрак.

И тогда в её сознании всплыло его лицо. Не нежное, не уставшее. То самое – холодное, расчётливое. Матвей. Кто ещё мог обладать такими ресурсами и таким… извращённым пониманием «помощи»? Кто ещё мог так искусно создать иллюзию чуда, чтобы привязать её к себе новой, невидимой нитью благодарности и долга?

«Частный инвестор, впечатлённый концепцией». Чьей концепцией? Архитектурной? Или концепцией того, как вернуть сбежавшую жену, не появляясь на горизонте?

Она отодвинула ноутбук, чувствуя, как эйфория сменяется тошнотворной горечью. Он не оставил её в покое. Он наблюдал. Он знал о её проблемах. И теперь протягивал руку… в бархатной перчатке. Самую лучшую, самую удобную руку помощи, от которой невозможно отказаться, не выглядев дурочкой или параноиком.

Но если принять… она снова окажется в его сети. Не как пленница, а как должник. Благодарный, обязанный должник. И тогда любое её будущее достижение будет окрашено сомнением: «А смогла бы я без его тайной помощи?»

Она сидела, глядя на щедрое предложение на экране, и её раздирало на части. Одна часть – практичная, отчаявшаяся архитектор – умоляла принять. Спасти проект, свою мечту, свой последний оплот. Другая часть – та, что вырвалась на свободу, заплатив такую высокую цену, – кричала, что это ловушка. Более изощрённая, чем пентхаус. Ловушка, в которую она войдёт сама, по своей воле.

Она не ответила на письмо в тот день. И на следующий. Она выходила на связь с господином Вальтером, задавала уточняющие, каверзные вопросы. Ответы приходили мгновенно, были безупречно вежливыми и не оставляли зацепок. Фонд был чист как слеза. И готовность помочь – безгранична.

Алиса стояла на краю. С одной стороны – крах её профессиональной мечты и возвращение в бездну безнадёжности. С другой – спасение, отравленное страшным подозрением, что за всей этой благотворительностью стоит он. И что, приняв эту помощь, она навсегда потеряет право говорить ему «нет». Потому что будет обязана.

Она смотрела на строку с суммой инвестиций, которая решала все проблемы, и на подпись – электронную, безликую. И не знала, что страшнее: принять дар от дьявола, или отказаться и погубить единственное, что у неё осталось от себя самой.

Глава 33

Кошмар начался с простого насморка. Крис, вечная жизнелюбка, отмахнулась: «Пустяки, прорвусь». Но через два дня её свалил жар, сухой, разрывающий лёгкие кашель, и страшная слабость. Вызванный на дом участковый врач, послушав хрипы, помрачнел и написал направление на срочную госпитализацию с подозрением на двустороннюю пневмонию.

Следующие сорок восемь часов стали для Алисы адом наяву. Она металось между крошечной квартирой Крис, куда её забрала скорая (отказавшись везти в переполненную больницу с условием строжайшего домашнего режима и уколов), и своей работой, которая, получив таинственное финансирование, набрала невероятные обороты. Контракты, согласования, встречи с подрядчиками – всё это требовало её присутствия.

Она пыталась делать всё. Ставила Крис уколы антибиотиков (научилась, смотря ролики в интернете, руки дрожали), готовила бульон, который та не могла проглотить, отвечала на звонки, правила чертежи в три часа ночи, пока подруга, бредя, металась в жару. Сон стал роскошью. Еда – топливом, которое она забывала принять. Она держалась на чистом адреналине и чувстве вины. Это она принесла сюда свои проблемы. Это из-за её стресса Крис недосматривала за собой.

На третий день кризиса, когда у Крис температура подскочила до сорока, и она начала задыхаться, а Алиса в панике набирала номер скорой, уже не зная, что сказать, чтобы те приехали, в дверь раздался твёрдый, не терпящий возражений стук.

Не звонок. Стук. Тот самый, что когда-то раздавался в её кабинете в офисе.

Алиса замерла, с телефоном в руке. Сердце упало в пятки, потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Он. Никто другой не стучал бы так.

Она медленно, как в кошмарном сне, подошла к двери, посмотрела в глазок. И обмерла.

Матвей стоял на площадке. Не в смокинге, не в деловом костюме. В тёмных джинсах, простой тёмной водолазке и кожаной куртке. Лицо было бледным, напряжённым, с глубокими тенями под глазами. За его спиной виднелись ещё две фигуры: пожилой мужчина с интеллигентным, строгим лицом и чемоданчиком, и женщина средних лет в безупречно белом медицинском халате, с сумкой-холодильником.

Алиса инстинктивно отпрянула от двери, прижавшись спиной к стене. Что ему нужно? Как он нашёл? Угрожать? Забрать силой? Её руки задрожали.

Стук повторился. Тот же ритм. Твёрдый, но не агрессивный.

– Алиса, открой. Я знаю, что Крис больна.

Его голос прозвучал через дверь приглушённо, но она узнала в нём не привычную команду, а что-то другое. Напряжение. Сдержанную тревогу.

Она, не соображая, что делает, повернула ключ и открыла дверь на цепочку.

Их взгляды встретились через узкую щель. Его глаза были тёмными, почти чёрными от усталости, но в них не было ни гнева, ни торжества. Была та самая, знакомая ей по худшим моментам, сосредоточенность на проблеме.

– Что ты… – начала она, но голос предательски сорвался.

– Открой, – сказал он тише. – Не для себя. Для неё.

Её пальцы сами разжались. Она сняла цепочку и отступила, впуская их в крошечную, пропахшую лекарствами и болезнью прихожую.

Матвей вошёл первым, его взгляд мгновенно оценил обстановку: беспорядок, пустые упаковки от лекарств, её измождённое, бледное лицо с синяками под глазами. Он едва заметно сжал губы.

– Это профессор Алексеев, пульмонолог из НИИ. А это Маргарита Петровна, медицинская сестра с опытом работы в реанимации, – отрывисто представил он, не глядя на неё. – Они осмотрят Кристину.

Не спрашивая разрешения, он кивнул врачу, и тот, с профессиональным спокойствием, прошёл в спальню к Крис. Медсестра последовала за ним.

Алиса стояла, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться. Она наблюдала, как чужой, авторитетный врач быстро и эффективно обследует бредящую Крис, как медсестра готовит какие-то ампулы, прибор для измерения сатурации. Они говорили тихо, профессионально. Это была не скорая, которая отмахнётся. Это была настоящая, высококлассная помощь.

– Как… – прошептала она.

– Мне позвонил её босс, – коротко сказал Матвей, всё ещё не глядя на неё, наблюдая за действиями врача. – Она сорвала важную презентацию, не вышла на связь. Он начал звонить по контактам, нашёл мой номер. Сказал, что она, возможно, с тобой. Я понял.

Он «понял». Не «нашел». Не «выследил». Он действовал, потому что получил сигнал о бедствии, касающемся её мира.

Профессор вышел из спальни, снимая стетоскоп.

– Состояние тяжёлое, но поправимое. Долевая пневмония. Домашний режим возможен, но при условии круглосуточного профессионального ухода, кислородной поддержки и сильнодействующих антибиотиков, которых нет в обычных аптеках. Мы всё организовали. Маргарита Петровна остаётся на первые трое суток, до стабилизации. Потом приедет дневная сиделка. Всё необходимое оборудование и лекарства будут доставлены в течение часа.

Алиса слушала, и её колени подкашивались. Это было спасение. То самое, о котором она молила любые высшие силы.

– Я… я не могу это оплатить, – выдохнула она, и это была горькая правда.

– Это уже решено, – отрезал Матвей, наконец повернувшись к ней. Его взгляд скользнул по её лицу, по её растрёпанным волосам, по одежде, помятой после трёх дней кошмара. В его глазах что-то дрогнуло. Не жалость. Что-то более острое, почти болезненное. – Ты не должна об этом думать.

Он сделал шаг к ней. Она инстинктивно вжалась в стену, но он не пытался её коснуться. Он остановился в полуметре.

– Слушай меня, – сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. – Твоя задача сейчас – не работать, не паниковать, не быть героиней. Твоя задача – быть здесь. Для неё. Спать, когда сможешь. Есть. Быть рядом. Заботься о подруге.

Он помолчал, его взгляд стал твёрже.

– Всё остальное – лекарства, врачи, сиделки, твои рабочие вопросы, которые можно отложить, – всё это я беру на себя. Понятно?

Это не было предложением. Это не было сделкой. Это была декларация. Чистая, простая, без подтекста. Он брал на себя груз внешнего мира, чтобы дать ей возможность справиться с внутренним – с болезнью подруги и собственным истощением.

Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы – не от страха, а от этого невыносимого облегчения и полного смятения. Почему? Зачем? Чтобы снова привязать? Но он даже не просил ничего взамен. Он просто… брал на себя.

Он увидел её слёзы, и его челюсть напряглась. Он резко кивнул, как бы отрезая дальнейшие разговоры.

– Хорошо. Маргарита Петровна всё объяснит. Мне нужно… – он махнул рукой в сторону двери, но не закончил. Просто развернулся и вышел на площадку.

Алиса сделала шаг вперёд, неосознанно.

– Матвей…

Он остановился в дверном проёме, не оборачиваясь.

– Да?

– Спасибо, – выдохнула она.

Он замер. Потом, медленно, обернулся. Их взгляды встретились ещё раз. В его глазах была буря – боль, усталость, что-то невысказанное.

– Не надо, – глухо сказал он. – Просто… выздоравливайте обе.

И он ушёл. Его шаги быстро затихли на лестнице.

Алиса осталась стоять в прихожей, слушая, как в спальне зашелестели упаковками, зажужжал прибор. Запах болезни начал вытесняться запахом стерильности и надежды.

Она медленно сползла на пол в прихожей, прислонившись спиной к стене, и закрыла лицо руками. Тело била мелкая дрожь. Он пришёл. Не чтобы забрать её. Не чтобы купить её. Он пришёл, чтобы дать ей то, чего она не могла дать себе сама – возможность просто быть человеком, который заботится о близком, не разрываясь на части.

Это было нечто совершенно новое. И от этого нового, от этой помощи без требований и намёков на собственность, было страшнее, чем от всех его прошлых угроз и игр. Потому что против этого у её стен не было защиты.