Текст книги "Шпильками по самомнению (СИ)"
Автор книги: Екатерина Мордвинцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Глава 10
Тишина после захлопнувшейся двери была не абсолютной. Она была плотной, густой, наполненной отголосками. Из-за стены доносился далёкий, приглушённый до равномерного гула рёв басов – как сердцебиение спящего гиганта. Где-то в системе вентиляции шипел воздух. И самое громкое – их собственное дыхание. Её – частое, поверхностное, сбивчивое, вырывающееся из сжатой груди прерывистыми толчками. Его – более глубокое, тяжёлое, но ровное, будто он пробежал не марафон по клубу, а просто быстро поднялся по лестнице.
Свет здесь был жёлтым, больным, исходящим от редких, покрытых пылью и паутиной лампочек в проволочных плафонах. Он выхватывал из полумрака груды картонных коробок с надписями «Стекло» и «Алкоголь», ржавые трубы вдоль потолка, пятна неизвестного происхождения на бетонном полу. Воздух пахло пылью, старым деревянным поддонами, сладковатой затхлостью застоявшейся воды и резким запахом хлорки. Это был потрошной мир «Эклипса», его пищеварительный тракт, куда не должна была попасть ни одна гостья в чёрном шёлковом платье.
Алиса стояла, прижавшись спиной к шершавой, прохладной стене. Её пальцы впивались в штукатурку, цепляясь за неровности, как за последнюю надежду на устойчивость. Платье, такое изящное в бархатном полумраке клуба, здесь казалось нелепым, уязвимым маскарадным костюмом. Каблуки впивались в липкий от грязи пол.
Матвей стоял в трёх метрах от неё, не двигаясь. Он был между ней и дверью обратно в клуб, а также между ней и единственным другим выходом – той самой тяжёлой металлической дверью с красным «EXIT», которая, как она теперь видела, была заперта на здоровый висячий замок. Ловушка.
Он тоже был частью этого уродливого пейзажа. Его мокрая рубашка, тёмные пятна на плечах и груди, взъерошенные волосы делали его похожим не на светского льва, а на пирата или бандита, вернувшегося с опасной вылазки. Он смотрел на неё. Не сводя глаз. Его взгляд был тяжёлым, физически ощутимым. Он скользил по её лицу, останавливаясь на глазах, на губах, на бешено бьющейся жилке на шее, на поднимающейся и опускающейся груди, которую выбивало из ритма её прерывистое дыхание.
– Ну что, смотритель, – наконец нарушил он тишину. Его голос в этом каменном мешке звучал особенно низко и хрипло, без необходимости перекрывать музыку. – Куда дальше? В мусорный бак? Или может, всё-таки признаете, что игра в догонялки окончена?
Он сделал шаг вперёд. Небольшой. Но в узком пространстве он казался огромным. Алиса инстинктивно вжалась в стену сильнее.
– Отойдите, – выдохнула она, но её голос был слабым, без прежней стальной остроты. Он звучал как просьба, а не как приказ.
– Отойти? – Он удивлённо приподнял бровь, как будто услышал что-то абсурдное. – После того как вы меня… как это было? Освежили? Нет, Алиса. Теперь моя очередь задавать тон. И первое правило моего тона – я не отхожу. Особенно когда меня обливают напитками и заставляют бегать по своему же клубу.
– Вашему клубу? – проскользнула в её голосе старая колкость, но без прежней силы.
Он медленно кивнул, и в его глазах блеснуло удовлетворение от того, что она задала вопрос, на который он хотел ответить.
– Контрольный пакет. Инвестиция, которая окупилась в первый же месяц. Так что да, – он жестом очертил пространство вокруг, включая и этот грязный коридор. – Всё, что вы видите, вплоть до этой потрескавшейся штукатурки и этого вонючего мусорного бака, в какой-то степени – моё. И вы, пробежав по всему этому, тоже, на данный момент, находитесь на моей территории. Так что давайте договоримся: вы перестаёте изображать затравленную лань, а я… я подумаю, что с вами делать.
Его слова «что с вами делать» прозвучали не как угроза, а как обещание чего-то неизведанного и опасного. Они висели в воздухе, смешиваясь с запахом хлорки.
– Я просто хочу уйти, – сказала она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала усталая, почти детская прямота. Вся бравада, весь защитный сарказм испарились, оставив лишь голое, дрожащее нутро.
– Я знаю, – ответил он неожиданно мягко. – Но вы не можете. Не сейчас. Потому что если я сейчас вас отпущу, вы побежите домой, закроетесь в своей квартире-студии, наложите на лицо маску из огурцов, будете сто раз прокручивать в голове эту ночь и в итоге решите, что я был просто придурком, а вы – храброй дурочкой, которой повезло. И всё. Конец истории.
Он сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставалось не больше двух метров. Он был так близко, что она видела, как капли воды от напитка засохли у него на виске, образуя липкий след. Видела золотистые искры в его тёмных глазах, которые сейчас пылали не умственным интересом, а чем-то более тёмным, более инстинктивным.
– А я не хочу, чтобы это был конец, Алиса, – сказал он тихо, и его голос приобрёл ту самую бархатистую, опасную текстуру, от которой у неё по спине побежали мурашки. – Потому что за всю мою, скажем так, довольно насыщенную жизнь, никто, слышите, никто не делал со мной того, что сделали вы сегодня. Никто не смотрел на меня так, будто я – ошибка в проекте. Никто не танцевал со мной так, будто это поединок на ножах. И уж точно никто не поливал меня мохито, как какого-то назойливого щенка. Вы… – он покачал головой, и на его губах появилась та самая кривая, почти неверящая улыбка, – вы – аномалия. Чёрная дыра в упорядоченной вселенной правил, по которым я живу. И меня, чёрт возьми, затягивает.
Он сказал это. Вслух. Признал это странное, извращённое влечение, родившееся не из красоты или удобства, а из столкновения, из конфликта, из её дерзости. И в этом признании было что-то более откровенное и пугающее, чем любая пошлая фраза соблазнения.
Алиса не могла отвести взгляд. Она чувствовала, как её страх, её желание убежать, начинает странным образом смешиваться с другим чувством. С тем же самым любопытством, что и у него. Что будет, если она не убежит? Если она останется здесь, в этой вонючей ловушке, с этим мокрым, опасным, безумно притягательным мужчиной? Куда заведёт этот тёмный, запретный путь, на который она случайно ступила?
Он, видя колебания в её глазах, сделал последний шаг. Теперь он стоял прямо перед ней. Так близко, что она чувствовала исходящее от его тела тепло, смешанное с холодком от мокрой одежды. Запах мяты, рома и его собственный, древесно-кожанный аромат заполнил её ноздри, вытесняя запах плесени.
Он медленно поднял руку. Алиса замерла, ожидая, что он схватит её, прижмёт, отомстит. Но его рука не коснулась её. Она остановилась в сантиметре от её щеки, ладонью кверху, как будто он ловил тепло её кожи, не смея дотронуться.
– Я не знаю, что вы охраняете там, за своими стенами, – прошептал он, и его дыхание, пахнущее выпитым виски, коснулось её губ. – И мне уже всё равно. Потому что сейчас, здесь, вы – моя. Не как собственность. Как… трофей. Как вызов, который я принял. И я не отдам вас просто так. Ни себе. И уж точно не той скучной, правильной жизни, из которой вы сбежали сегодня вечером.
Его слова были как заклинание. Они лишали её воли к сопротивлению не силой, а какой-то чудовищной, гипнотической правдой. Он был прав. Она сбежала. И теперь, загнанная в угол, она не хотела возвращаться обратно. Страх перед ним начал уступать место чему-то другому – остром, жгучему предвкушению того, что должно случиться.
Она видела, как его взгляд опустился на её губы. Видела, как его зрачки расширились, поглотив золотистые искорки. Видела, как напряглись мышцы его шеи, как сжались челюсти. Он боролся с собой. С инстинктом просто взять то, что было так близко и так отчаянно сопротивлялось.
Алиса не отводила глаз. Её дыхание, наконец, выровнялось, став глубоким и тяжёлым, в такт его дыханию. Её тело, прижатое к стене, больше не было скованным от ужаса. Оно было напряжено, как струна, готовая либо лопнуть, либо зазвенеть от одного прикосновения.
В этом гулком полумраке, в этой грязной, реальной тишине, отгороженной от фальшивого мира клуба, они существовали вне времени, вне правил. Только они двое. И невысказанная, давящая тяжесть того, что должно было произойти между ними.
Он наклонился. Медленно, давая ей последний шанс отвернуться, выскользнуть, крикнуть.
Алиса закрыла глаза.
Глава 11
Когда Алиса закрыла глаза, мир не потемнел. Он сузился до тактильных ощущений, до звуков, до вибраций. Она чувствовала холод штукатурки сквозь тонкий шёлк платья на своей спине. Чувствовала тяжёлое, тёплое присутствие его тела в сантиметре от своего. Слышала его дыхание – не ровное теперь, а сбитое, прерывистое, с лёгким, едва уловимым хрипом на вдохе. Слышала гул собственной крови в ушах, заглушающий далёкий бас.
Она ждала. Ждала его прикосновения, его губ, его мести или его милости – она уже не могла отличить одно от другого. Но прикосновения не было. Была только эта невыносимая, электрическая пустота между их телами, заряженная тысячью невысказанных слов и несовершившихся действий.
Она открыла глаза.
Он не поцеловал её. Он смотрел. Его лицо было так близко, что она видела мельчайшие детали: тёмные точки на радужке вокруг зрачков, короткие, тёмные ресницы, тонкую сетку морщин у внешних уголков глаз, которые говорили не о возрасте, а о привычке щуриться, оценивая что-то. Его губы были слегка приоткрыты. В его взгляде не было уже ни насмешки, ни расчётливого интереса. Там бушевала настоящая, неприкрытая буря. Ярость от унижения смешивалась с диким, животным восхищением, азарт охотника – с чем-то, что было похоже на растерянность, почти на страх перед той силой, которую она над ним имела. Она видела в его глазах отражение своего собственного смятения: страх, желание, ярость, любопытство – всё свалено в один пылающий котёл.
Они смотрели друг другу в глаза, и в этом молчаливом диалоге был выложен весь их вечер. Каждая колкость, каждый вызов, каждый взгляд, каждый миг на танцполе, ледяная жидкость на его лице… Всё это висело между ними, как горючая смесь, ждущая искры.
Искрой стало движение. Не его. Не её. Общее.
Она увидела, как его зрачки расширяются ещё больше, поглощая весь свет, как мускулы на его щеках напрягаются. И в тот же самый миг, её собственное тело, больше не подчиняющееся приказам разума, сделало едва заметное движение навстречу. Не отталкиваясь от стены, а просто расслабившись, позволив гравитации и этому невероятному притяжению сделать свою работу.
Расстояние в сантиметр исчезло.
Первым был не поцелуй. Первым было соприкосновение. Его грудь, ещё влажная от напитка, прижалась к её груди. Тепло, исходящее от него, было обжигающим, проходящим сквозь шёлк, как радиация. Его руки поднялись и впились в стену по обе стороны от её головы, не касаясь её, заточив её в клетку из своих предплечий. Его дыхание смешалось с её дыханием в одном горячем, общем облаке.
Их взгляды всё ещё были сцеплены. Вызов не исчез. Он трансформировался. Теперь это был немой вопрос и немой ответ одновременно. «И ты тоже?» – «Да. Чёрт возьми, да.»
Кто наклонился первым? Он? Она? Это было синхронно, как движение двух магнитов, наконец-то отпущенных с цепи. Их губы встретились не в нежном прикосновении, а в столкновении.
Это был не поцелуй. Это было землетрясение.
Первое ощущение – жар. Горячее, влажное, солоноватое от пота и остатков её помады. Потом – давление. Сильное, требовательное, почти болезненное. Его губы были твёрдыми, подвижными, они не ласкали, а захватывали, заявляли права. И она ответила тем же. Всё её подавленное за годы напряжение, вся ярость на него, на себя, на свою скучную жизнь вырвалось наружу в этом поцелуе. Она вцепилась в него, её руки сами нашли его шею, его волосы, впились в них, притягивая его ближе, ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними.
Это была битва, в которой не было победителя и побеждённого. Только взаимное уничтожение. Его язык вторгся в её рот, и она приняла вызов, ответив своей собственной дерзостью. Вкус его был сложным – горьковатый от виски, сладковатый от тоника, и под всем этим – его собственный, чисто мужской, дикий вкус, от которого у неё перехватило дыхание. Он ворчал что-то глубоко в горле – не слово, а низкий, похожий на рычание звук одобрения и одержимости.
Одна из его рук соскользнула со стены и обхватила её талию, прижимая к себе так сильно, что кости хрустнули. Другая погрузилась в её волосы, срывая шпильки, которые ещё держали причёску, запутываясь в прядях. Она в ответ впилась пальцами в его спину, чувствуя под тонкой тканью рубашки игру мощных мышц, и потянула его так, будто хотела вобрать в себя, растворить.
Они целовались не как любовники, а как враги, решившие выяснить отношения последним, самым примитивным способом. В этом поцелуе была злость за каждое обидное слово, благодарность за вызов, страх перед этой всепоглощающей силой и дикая, неконтролируемая радость от того, что наконец-то можно перестать сопротивляться, можно просто отдаться этому цунами ощущений.
Он оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к её лбу. Его глаза были затуманены, губы влажными, опухшими от поцелуя.
– Чёрт, – выдохнул он хрипло, и это было не ругательство, а молитва, констатация факта. – Чёрт.
Она не ответила. Она потянула его обратно, сама находя его губы, закусывая его нижнюю губу, чувствуя, как он вздрагивает и снова погружается в неё с удвоенной силой. Её мир сузился до этого коридора, до этой стены, до этого мужчины. Не было прошлого, не было будущего. Не было дедлайнов, проектов, одиночества. Была только эта всепоглощающая, разрушительная, животная реальность.
Его рука с её талии скользнула ниже, на её бедро, подхватив её за ногу и обвив её вокруг своего бедра. Новый шквал огня пронзил её. Она почувствовала его возбуждение, жёсткое и требовательное, прижатое к её животу, и её собственное тело откликнулось пульсирующей, влажной волной желания, от которой у неё потемнело в глазах.
Он оторвал губы от её губ и принялся осыпать поцелуями её шею, её ключицу, место, где начинался вырез платья. Его зубы слегка задевали кожу, оставляя не боль, а щекочущий, мучительный след. Она запрокинула голову, упираясь в стену, издавая звуки, которых не узнавала – тихие стоны, прерывистые вздохи.
– Алиса… – прошептал он в кожу её плеча, и её имя в его устах звучало как заклинание, как угроза и обещание одновременно.
Она поняла, что если они не остановятся сейчас, здесь, на этом грязном полу, произойдёт что-то, после чего возврата не будет. Граница будет перейдена окончательно. И эта мысль не испугала её. Она возбудила ещё больше.
Но он, кажется, пришёл к тому же выводу. С огромным, почти физическим усилием он оторвался от неё, отстранившись на полшага. Его руки всё ещё сжимали её бёдра, его дыхание было тяжёлым, как у бегуна на финише. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевало то же самое смятение, что и в её душе.
– Не здесь, – выдохнул он, и его голос был полон такой дикой, неукротимой жажды, что слова звучали почти как боль. – Не на этом дерьмовом полу.
Алиса, всё ещё цепляясь за него, чтобы не упасть, потому что её ноги больше не слушались, могла только кивнуть. Она не могла говорить. Её губы горели, тело звенело, как натянутая струна, а разум был чистым, белым листом.
Он сжал её руку в своей – не нежно, а с такой силой, будто боялся, что она растворится, – и потянул за собой. Не к выходу на улицу. К двери обратно в клуб. К своему миру. К той самой VIP-ложе, от которой она так яростно отказывалась.
И на этот раз она не сопротивлялась. Она шла за ним, спотыкаясь, её волосы растрёпаны, помада размазана, платье смято, а в груди бушевало землетрясение, сровнявшее с землёй все её прежние баррикады и таблички «Вход воспрещён».
Земля ушла из-под ног. И она даже не попыталась ухватиться за что-то знакомое. Она просто падала в эту бездну, и единственным якорем, единственной реальностью в этом падении была его рука, сжимающая её ладонь с такой силой, что кости ныли. И это было больно. И это было единственное, что имело смысл.
Глава 12
Он не вёл её, он вёл их. Своей властной хваткой, с которой он не отпускал её руку, он протащил её через тыльную часть клуба, мимо изумлённых официантов и уборщиков, через какой-то служебный выход прямо в тёмный, замощённый булыжником задний двор. Там ждала машина. Не яркий спорткар, который она ожидала, а большой, тёмный, бесшумный внедорожник с тонированными стеклами. Он выглядел как бронированный зверь, притаившийся в тени.
Шофёр, мужчина в тёмном костюме и без эмоций на лице, тут же открыл заднюю дверь. Матвей буквально впихнул Алису внутрь, не как даму, а как пленницу, которую боятся упустить, и грузно рухнул рядом. Дверь захлопнулась, отсекая последние звуки внешнего мира.
В салоне пахло кожей, дорогим деревом и холодным кондиционированным воздухом. Было тихо. Глухо. Как в саркофаге.
– В «Метрополь», – коротко бросил Матвей водителю через перегородку, которая тут же поехала вверх, отделяя их в герметичный кокон.
Они не поехали к его дому. Потому что дом – это территория, которая требует хотя бы минимального представления, объяснения, ритуала. А у них не было на это времени, да и желания. Им нужно было место без прошлого и будущего. Место-не-место. Отель.
Алиса сидела, прислонившись к дверце, дрожа. Но теперь это была не дрожь страха. Это была вибрация всего существа, как у струны, которую только что дёрнули с невероятной силой. Она смотрела в темноту за окном, на мелькающие огни города, но не видела их. Перед глазами стояло его лицо, искажённое страстью в полумраке коридора, и её собственное отражение в тонированном стекле: растрёпанная, с размазанной помадой, с огромными, тёмными глазами, полными шока и какого-то дикого торжества.
Он не смотрел на неё. Он сидел, откинув голову на подголовник, глаза закрыты. Его грудь тяжело вздымалась. Рука, всё ещё сжимавшая её руку, была влажной от пота, пальцы время от времени непроизвольно дёргались, будто посылая в её кожу электрические разряды. От него исходило такое плотное, сконцентрированное силовое поле, что воздух в салоне казался густым, трудным для дыхания.
Никто не произнёс ни слова. Слова были бы кощунством. Они бы разрушили эту хрупкую, взрывоопасную тишину, в которой существовало только их общее, тяжёлое дыхание и гул мотора.
Машина плавно остановилась под роскошным, освещённым козырьком отеля. Шофёр открыл дверь. Матвей вышел первым и, не оглядываясь, протянул ей руку. Жест был не галантным, а функциональным, как протягивание верёвки тонущему. Алиса взяла её и вышла. Ночной воздух ударил по её разгорячённой коже, но не охладил.
Он не пошёл к стойке регистрации. Он просто кивнул одному из швейцаров, и тот, почти незаметно поклонившись, жестом пригласил их следовать за ним к лифту. У Матвея, очевидно, здесь был постоянный номер. Или достаточно влияния, чтобы не тратить время на формальности.
Лифт был обит тёмным деревом и бархатом. Зеркальные стены отражали их вдвоём: он – высокий, мрачный, с мокрыми пятнами на рубашке; она – бледная призрачная фигура в чёрном, с безумными глазами. Они стояли, не касаясь друг друга, но пространство между ними искрило. Алиса видела, как он смотрит на её отражение, как его взгляд скользит по её фигуре, и в нём снова вспыхивает тот же самый всепоглощающий огонь.
Лифт дрогнул, открывшись прямо в приватный холл с одной-единственной дверью. Швейцар вставил карту-ключ, зажёг свет и исчез так же бесшумно, как и появился.
Дверь закрылась. Они остались одни.
Номер был не комнатой, а целой квартирой в стиле хай-тек: панорамные окна с видом на ночную Москву, минималистичная мебель, всё в оттенках серого, чёрного и белого. Это было красиво, бездушно и временно. Совершенное место для того, что должно было произойти.
Матвей повернулся к ней. Он сбросил пиджак, который, оказывается, всё это время был на нём, и швырнул его на пол. Его глаза метали молнии.
– Последний шанс, – сказал он хрипло. Его голос был грубым, лишённым всяких игр. – Скажи «нет». Сейчас. И я вызову тебе такси. Или…
Он не договорил. Но его «или» висело в воздухе, более весомое, чем любая угроза.
Алиса стояла посреди этой стерильной, дорогой комнаты, чувствуя себя инопланетянкой. Она должна была сказать «нет». Она должна была опомниться, прийти в себя, вспомнить о завтрашнем дедлайне, о своей жизни, о том, кто она есть. Но та Алиса, педантичный архитектор, осталась там, в служебном коридоре, размазанная по стене его поцелуем.
Она посмотрела на него. На этого мокрого, гневного, невероятно желанного незнакомца. Это был бунт. Самый чистый, самый радикальный бунт против всего, что она строила двадцать восемь лет. Против правильности, против безопасности, против смет и чертежей. Это был прыжок в бездну с единственной мыслью: «А что, если?»
Она не сказала «нет». Она сделала шаг к нему. Один. Медленный. Вызывающий.
Этого было достаточно.
Он набросился на неё не как любовник, а как стихия. Его губы вновь нашли её губы, но теперь в этом поцелуе не было ничего, кроме голодной, ненасытной потребности. Его руки рывком стащили с неё пальто, которое упало на пол бесформенной кучей. Потом его пальцы нашли молнию на её платье. Резкий, грубый звук расстегивания разрезал тишину. Шёлк соскользнул с её плеч, упал к её ногам, оставив её стоять в одном только тёмном белье и этих дурацких, невероятно высоких каблуках.
Он оторвался, чтобы окинуть её взглядом. Его взгляд был настолько интенсивным, настолько пожирающим, что ей казалось, он оставляет ожоги на её коже. Он не сказал, что она красива. Он просто смотрел, и в его взгляде читалось торжествующее обладание и дикое удивление, как будто он и сам не верил, что эта аномалия теперь здесь, перед ним.
Потом его руки, сильные, шершавые, были везде. Срывая с неё остатки одежды, исследуя, зажигая огнём каждое прикосновение. Не было нежности. Была точность. Грубая, безжалостная точность хирурга, знающего, где находятся все нервные окончания. Его рот и зубы оставляли следы на её шее, груди, животе. Это не была ласка. Это было мечение территории. И она отвечала тем же: впиваясь ногтями в его спину, срывая с него мокрую рубашку, чувствуя под ладонями рельеф его тела – каждую мышцу, каждый шрам, каждую кость.
Они двигались к огромной кровати, спотыкаясь, не разрывая контакта, как два сражающихся зверя. Когда её спина коснулась холодного шёлка простыней, он замер над ней на мгновение, его тень закрывала весь свет от окон. В его глазах бушевала последняя битва – между желанием просто взять и чем-то более сложным, что мешало ему. Но побеждало желание.
Он вошёл в неё резко, без предупреждения, заполняя её собой так полно, что у неё вырвался не крик, а глухой, захлёбывающийся стон. Боль была острой, короткой и тут же растворилась в волне такого всепоглощающего, животного удовольствия, что её сознание на секунду померкло. Это было не похоже ни на что. Это было вторжение, завоевание, разрушение всех внутренних стен.
И она приняла его. Не как жертва, а как соучастница разрушения. Её бёдра поднялись навстречу его толчкам, её ноги обвились вокруг его поясницы, её руки вцепились в его плечи. Они двигались в бешеном, неистовом ритме, не пытаясь доставить удовольствие, а пытаясь поглотить, уничтожить друг друга в этом акте. Звуки, которые они издавали, были хриплыми, рычащими, лишёнными всякой человечности. Это была чистока физиология, возведённая в абсолют.
Алиса смотрела в потолок, на отражение городских огней, но не видела их. Она видела вспышки внутри себя. Каждый толчок был ударом молота по хрустальной клетке её старой жизни. С каждым стоном вырывалась наружу частица той правильной, замороженной Алисы. Она чувствовала, как что-то внутри неё ломается, тает, испаряется под этим напором. И это было не страшно. Это было освобождение.
Он пригнулся к её уху, его дыхание было горячим и прерывистым.
– Смотритель… – прошептал он, и в его голосе была не насмешка, а что-то вроде изумления перед силой, которую он в ней встретил.
– Тихо, – выдохнула она в ответ, закусывая его плечо, чтобы не закричать, когда волна оргазма, неожиданная и сокрушительная, накрыла её с головой, выбивая последний воздух из лёгких, заставляя её тело выгнуться и затрепетать в судорогах, которые казались бесконечными.
Его собственное завершение было тихим, глубоким рыком, больше похожим на стон поражения, чем на крик победы. Он рухнул на неё, его вес придавил её к матрасу, и это чувство – быть раздавленной, поглощённой, – было последней каплей в её падении.
Они лежали так, сплетённые, покрытые потом, оба дыша так, будто только что избежали гибели. Тишина снова воцарилась в номере, но теперь она была другой. Насыщенной. Пахнущей сексом, солью и выполненным обещанием разрушения.
Алиса лежала, глядя в потолок, чувствуя, как её сердце медленно успокаивается. Её тело болело в десятках мест, на коне были синяки от его пальцев и следы от зубов. Она была разбита. Разобрана на части.
И впервые за много-много лет она чувствовала себя абсолютно, до жути, невыносимо живой.
Это был не секс. Это было самосожжение. И она, зажжённая его руками, горела ярким, ослепительным, разрушительным пламенем, не думая о том, что останется после.
Остаться должна была только зола. Или что-то новое, рождённое в этом огне. Но думать об этом сейчас было невозможно. Сейчас можно было только дышать, чувствовать боль и эту странную, пустую свободу после падения.
Она уронила руку ему на спину. Его кожа была горячей, влажной. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.
Мир за окном жил своей жизнью. А в этой стеклянной клетке на сотом этаже догорали последние угли их личного, частного апокалипсиса.
