Текст книги "Шпильками по самомнению (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 28

Гармония, установившаяся между ними, была хрупкой, как первый ледок на пруду. Они оба ступали по нему осторожно, боясь провалиться обратно в ледяную воду недоверия. Именно в этот момент в их мир вплыла Ева.

Она появилась не как гроза, а как лёгкий, ароматный бриз. На одном из необязательных светских мероприятий (теперь Алиса посещала их без внутреннего сопротивления, как часть их нового, странного партнёрства) к ней подошла ослепительная блондинка в платье цвета шампанского.

– Вы должны быть Алиса! – её голос был музыкальным, тёплым. – Я слышала о вас столько! Я Ева, старый… друг Матвея. О, не смотрите так, это было сто лет назад, мы оба давно двинулись дальше. Но я так рада его счастью! Наконец-то он остепенился.

Ева была идеальной. Не слишком навязчивой, не ревнивой, не язвительной. Она была милой, немного взбалмошной, очень светской. Она говорила об искусстве, о театре (она играла в модном андерграундном театре), смеялась заразительно. И она смотрела на Алису с таким неподдельным, дружеским интересом, что та, изголодавшаяся за месяцы изоляции по простому человеческому общению (Крис была далеко, поглощена своими делами), невольно потянулась к этому теплу.

– Вы должны быть невероятной, – сказала Ева за бокалом вина, прищурившись. – Чтобы приручить нашего Матвея. Он же, между нами, редкий зверь. Не подпускал никого ближе чем на пушечный выстрел. Все эти истории про женщин… это просто фон, знаете ли. Никто по-настоящему его не интересовал. Пока не появились вы.

Это прозвучало как комплимент. Но где-то на донышке сознания Алисы зашевелился червячок: «Все эти истории про женщин…»

Ева стала появляться чаще. «Случайно» заходила в пафосное кафе, где Алиса иногда работала. Присылала милые открытки с приглашениями на выставки. Звонила, чтобы «просто поболтать». Она искусно избегала тем, связанных с Матвеем, говоря о себе, о своих проектах, расспрашивая Алису о её работе. Она казалась такой… безопасной. Подругой.

И вот однажды, за ланчем, Ева, кокетливо поправляя соломинку в коктейле, обмолвилась:

– Знаешь, я до сих пор иногда поражаюсь его… методу. Он такой мастер сложных игр. Помню, как он завоевывал внимание одного упрямого швейцарского банкира – три месяца водил того по самым экстремальным развлечениям, пока тот не сдался и не подписал контракт. Матвей называл это «охотой на крупного зверя». У него для каждого свой подход. – Она взглянула на Алису своими большими, наивными глазами. – С тобой, наверное, была самая сложная игра. Потому что ты – самая ценная добыча. Настоящий вызов.

Слова повисли в воздухе. «Охота». «Игра». «Вызов». Те самые слова, которые Матвей употреблял в начале, в пылу конфликта. Но из уст Евы, сказанные с лёгкой, почти восхищённой улыбкой, они приобрели иной, жутковатый оттенок.

– Он… он не играет со мной, – неуверенно сказала Алиса.

– О, милая, конечно! – засмеялась Ева, как будто она сказала что-то смешное. – Он всегда играет. Это его природа. Он не умеет иначе. Просто с тобой… игра вышла на такой высокий уровень, что, возможно, он и сам уже не понимает, где игра заканчивается и начинается что-то другое. Так бывает с гениальными актёрами – они сливаются с ролью. Главное – помнить, что это роль. Для твоего же спокойствия.

Она коснулась руки Алисы, её взгляд был полон мнимой заботы.

– Я просто не хочу, чтобы тебя потом… больно было. Когда игра закончится, и он найдёт себе новый вызов. Он всегда так делает.

После этой встречи Алиса вернулась в пентхаус с каменным лицом. Матвей был дома, что-то готовил на кухне (новое, трогательное увлечение). Он обернулся, улыбнулся ей той новой, тёплой улыбкой, что появилась у него в последние недели.

– Как дела? Ева замучила своими сплетнями?

– Нет, всё хорошо, – автоматически ответила она, но её голос прозвучал плоским.

Он посмотрел на неё пристальнее, но не стал давить. «Не давить» – это тоже было частью их новой гармонии. И теперь, отравленная словами Евы, Алиса видела в этой тактичности не уважение, а… расчёт? Часть игры?

Сомнения, как плесень, попали в благодатную почву её старых страхов. «Недостаточно хороша». «Ненужна». «Временна».

На следующий день, разбирая в своём кабинете папки со старыми чертежами, она наткнулась на стопку журналов и газет, которые помощница Матвея, видимо, принесла для какого-то архива и забыла. Механически, почти не глядя, она стала их перебирать. И вдруг её пальцы наткнулись на знакомую обложку глянцевого журнала со светской хроникой прошлого года.

Её взгляд упал на фотографию. Гала-ужин в честь открытия театрального сезона. И на ней – Матвей. В безупречном смокинге, с тем же отстранённо-превосходящим выражением, что она помнила по их первой встрече. Рядом с ним, вцепившись в его руку и сияя, как новогодняя ёлка, была Ева. Она смотрела в камеру. А он… он смотрел не в камеру. Его голова была слегка повёрнута к ней, к Еве. И на его лице было то самое выражение. Не любви. Не нежности. Острого, заинтересованного, почти хищного внимания. Тот самый взгляд охотника, который когда-то в «Эклипсе» изучал её, Алису, как необычный экземпляр.

Лёд пронзил её сердце, прошёлся по жилам. Она уставилась на фотографию, пытаясь найти различия. Может, это просто свет? Может, он просто отвлекался? Но нет. Поза, наклон головы, блеск в глазах – всё было до жути знакомым. Именно таким он смотрел на неё в те первые, враждебные дни. С интересом. С вызовом. С азартом охоты.

Слова Евы зазвучали в ушах с новой, зловещей силой: «Он всегда так играет… С тобой была самая сложная игра… Главное – помнить, что это роль».

Паника, тихая и всесокрушающая, поднялась из живота. А что, если Ева права? Что если вся эта трансформация – его ночная исповедь, нежные поцелуи, совместные завтраки, его защита – всего лишь следующий, гениально продуманный уровень игры? Самый сложный? Ведь он же сам говорил: «Я не знаю другого способа». А что, если этот «другой способ» – всего лишь мимикрия, которую он освоил, чтобы удержать самую ценную и строптивую добычу?

Она положила журнал обратно, её руки дрожали. Весь хрупкий мир, который они начали выстраивать, затрещал по швам. Ева, с её сладкой улыбкой и «заботливыми» предостережениями, была не врагом. Она была свидетелем. Свидетелем того, что Матвей Третьяков – существо, действующее по шаблону. И она, Алиса, возможно, просто самый продвинутый шаблон.

В тот вечер, когда Матвей обнял её сзади, пока она мыла посуду, и поцеловал в шею, она вздрогнула. Не от удовольствия. От страха. От вопроса: это искренне? Или это часть роли? Роли любящего мужа, которую он теперь играет, потому что «охота» перешла в фазу «удержания трофея»?

Она отвернулась под предлогом, что нужно вытереть руки, и он, почувствовав её скованность, отступил, его лицо стало вопросительным.

– Всё в порядке?

– Да, просто устала, – соврала она, не глядя ему в глаза.

Он не стал настаивать. Но в его взгляде, когда она прошла мимо в свою комнату, она снова уловила ту самую, теперь уже пугающую, аналитическую внимательность. Он изучал её. Как всегда. Как изучал Еву на той фотографии. Как изучал её в клубе.

И она, закрывшись в своей комнате, впервые за многие недели почувствовала себя не на хрупком мосту над пропастью, а снова на дне холодной, бетонной клетки. Только теперь стены этой клетки были выстроены не из его приказов, а из её собственных, отравленных сомнениями, мыслей.

Яд подействовал. И тихая, сладкая отрава сомнений начала разъедать корни той хрупкой надежды, что едва успела пустить ростки.

Глава 29

Сомнения, посеянные Евой, стали тлеть в Алисе, как подземный пожар. Она старалась вести себя нормально, но её взгляд стал чаще задерживаться на Матвее с аналитической, почти болезненной пристальностью. Искала подвох в его нежности, расчёт в его заботе. Он чувствовал эту отстранённость, но, верный своей новой тактике не-давления, ждал, что она сама заговорит. Он не знал, о чём говорить. Как объяснить то, что для него и так стало очевидным? Что она – не игра. Что она – единственное настоящее в его искусственной жизни.

Ева тем временем активизировалась. Она звонила чаще, присылала Алисе «забавные» мемы про мужчин, в шутку советовала «держать нашего Матвея в тонусе, а то расслабится». Каждое такое сообщение было крошечной порцией яда, каплей, разъедающей доверие.

И вот наступил день, когда должен был сойтись пазл. У Матвея была тяжёлая, многоходовая встреча с японскими инвесторами. Он предупредил, что будет поздно, и, возможно, раздражённым. Алиса, сидя в пентхаусе, листала ленту светской хроники на планшете (привычка, появившаяся недавно – она искала старые фото, доказательства его «шаблона»). И тут её взгляд зацепился за свежий пост. Фотография, сделанная час назад. Подпись: «Нестареющая страсть? Матвей Третьяков и актриса Ева Захарова снова вместе? Интрига!»

На снимке, сделанном длиннофокусным объективом у входа в престижный ресторан, было видно, как Матвей, в своём рабочем смокинге, помогает Еве сесть в такси. Он держал дверцу, его поза была вежливой, деловой. Но Ева, уже сидящая в салоне, обернулась, обвила рукой его шею и чётко, недвусмысленно поцеловала в щеку. На его лице в этот момент было выражение… что? Усталости? Нетерпения? Но издалека, в контексте поцелуя и освещения, это можно было принять за сдержанную нежность.

Алиса замерла. Кровь отхлынула от лица, застучала в висках. Вот оно. Доказательство. Не прошлое, а настоящее. Прямо сейчас. Пока она сидела здесь, в своей золотой клетке, веря (пытаясь верить) в его метаморфозу, он… он был с ней. И она целовала его. Публично.

Логика, которую в неё так старательно вложила Ева, сработала безупречно: «Он всегда так играет. Роль любящего мужа для тебя, роль галантного кавалера для бывшей пассии – часть одной большой игры. Ты – вызов, который он покорил. Теперь он может позволить себе расслабиться и вернуться к привычным развлечениям».

Она сидела, сжав планшет так, что пальцы побелели, и ждала. Ждала его объяснений, звонка, хоть чего-то. Но тишина в пентхаусе была оглушающей.

Он вернулся за полночь. Шаги были тяжёлыми, слышно было, как он швырнул ключи на тумбу в прихожей. Он вошёл в гостиную, где она сидела в темноте, и щёлкнул выключателем. Увидев её, вздрогнул.

– Ты не спишь?

– Нет, – её голос прозвучал хрипло, чужим. – Ждала. Чтобы посмотреть в глаза.

Он вздохнул, снимая галстук. Лицо было серым от усталости, под глазами – тёмные круги.

– Алиса, сегодня был адский день. Можем поговорить завтра?

– Нет, – она встала, подошла к нему и сунула ему в руки планшет с открытой фотографией. – Объясни это. Сейчас.

Он взял планшет, посмотрел. Его брови сначала сдвинулись от непонимания, потом медленно поползли вверх. На его лице появилось выражение… раздражения. Чистого, усталого раздражения.

– О, Боже. Это? Серьёзно?

– Да, серьёзно! – её голос сорвался. – Ты встречался с ней? Она тебя целовала! На глазах у всех!

– Я не «встречался»! – он отшвырнул планшет на диван, и тот отскочил на пол с глухим стуком. – У меня был деловой ужин в том ресторане! Она оказалась там «случайно», подошла, начала лезть с разговорами! Я вежливо отшивал её, чтобы не устраивать сцену! А когда она уезжала, повела себя как… как истеричная обезьяна! Я даже отпрянуть не успел!

Он говорил быстро, гневно, но его объяснение было таким… обыденным. Таким, какое мог бы дать любой мужчина, попавшийся на невинном, но компрометирующем кадре. И это было хуже, чем если бы он соврал. Потому что это звучало правдоподобно. И в то же время – абсолютно недостаточно для той боли и паники, что бушевали в ней.

– Вежливо отшивал? – засмеялась она, и смех получился горьким, надтреснутым. – А почему она вообще думает, что может к тебе подойти? Почему ты вообще с ней общаешься? Она же твоя бывшая! Она втирается ко мне в доверие, шепчет мне на ухо, какая ты хитрая змея, а ты… ты помогаешь ей сесть в такси!

– Потому что я не невоспитанный хам! – взорвался он. Усталость и напряжение дня прорвались наружу. – Я не могу просто послать человека, особенно женщину, на глазах у полуресторана! У меня репутация! И что, из-за этой дешёвой провокации ты теперь устраиваешь допрос с пристрастием?

«Дешёвая провокация». Его слова резанули, как нож. Для него это была лишь досадная помеха, «истерика обезьяны». Для неё – подтверждение всех худших подозрений.

– Провокация? – прошептала она. – А фотография в газете год назад? Ты смотришь на неё точно так же, как смотрел на меня в клубе! С тем же интересом! Это тоже провокация? Или это твой фирменный стиль, Матвей? Взгляд охотника? Сначала на неё, потом на меня? А на кого следующий?

Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на шок. Он не знал про ту фотографию. Не знал, как глубоко она копала. И этот шок она истолковала как вину.

– Ты… ты следишь за моим прошлым? – спросил он тихо.

– Я пытаюсь понять настоящее! – крикнула она. – Я пытаюсь понять, где кончается твоя игра и начинается… начинается что-то настоящее! Если оно вообще есть!

И тут он совершил роковую ошибку. Ту самую, на которую его, в его усталости и раздражении, невольно спровоцировала ситуация и её накал. Он сдался. Не в смысле признания вины. Он сдался перед необходимостью объяснять, утешать, вникать в этот, как ему казалось, надуманный женский скандал.

Он провёл рукой по лицу, его плечи обвисли.

– Алиса, хватит. Не устраивай истерику. Это ничего не значит. Ровным счётом ничего. Я устал. Я хочу спать. Давай поговорим об этом завтра, когда ты успокоишься.

Он произнёс это. Те самые слова, которые становятся точкой невозврата в миллионах ссор. «Не устраивай истерику. Это ничего не значит.»

Для него это была констатация факта: сцена с Евой – пустяк, ерунда, не стоящая таких эмоций. Для Алисы, чьи нервы были натянуты струнами сомнений и страха, это было приговором. Окончательным и бесповоротным.

Он не видел её боли. Он не видел, как её мир, построенный за последние недели из хрупкого стекла доверия, разлетелся вдребезги от одного его усталого жеста. Он назвал её боль «истерикой». Её страх – «ничего не значащим».

Она стояла, глядя на него, и чувствовала, как внутри всё замерзает. Ярость, слёзы, паника – всё сменилось ледяным, абсолютным спокойствием отчаяния.

– Да, – сказала она тихо, настолько тихо, что он едва расслышал. – Конечно. Завтра. Когда я успокоюсь.

Она развернулась и пошла в свою комнату. Шаг был твёрдым, без дрожи. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Матвей остался стоять посреди гостиной, с внезапно нахлынувшим чувством, что он только что совершил чудовищную, непоправимую ошибку. Но усталость была слишком велика, гнев на Еву и на всю ситуацию – слишком ярок. «Пусть остынет, – подумал он. – Завтра всё объясню. Покажу ей переписку с этой идиоткой, прикажу убрать все фото. Всё уладится».

Он не знал, что для Алисы «завтра» уже не наступит. Что её решение было принято в тот миг, когда он отмахнулся от её боли, как от надоедливой мухи. Что хрупкое чудо, в которое она начала верить, было растоптано не поцелуем Евы, а его собственным, усталым равнодушием.

Он лёг спать, думая об утреннем разговоре. Она легла спать, думая о побеге. Окончательном. Пока не стало слишком поздно и её не сломали окончательно – ни его игра, ни его «забота», которая, возможно, была самой изощрённой частью этой игры.

Мост сгорел. И на этот раз восстановлению не подлежал.

Глава 30

Ночь после ссоры Алиса не спала. Она не ворочалась в слезах, не глядела в потолок с пустотой в груди. Она лежала неподвижно, и в её сознании, как на чистой доске после стирания всех иллюзий, возникали чёткие, неоспоримые факты.

Факт первый: она его любит.

Мысль пришла не как озарение, а как приговор. Тихо, холодно, с ужасающей ясностью. Она любила не того наглого хищника из клуба. Не того циничного стратега, похитившего её. Она любила того человека, который принёс ей чай во время мигрени, не глядя ей в глаза. Который смотрел на неё в темноте, слушая её исповедь о страхах, и в его взгляде не было насмешки, а было понимание того же самого одиночества. Который кричал «ты моя жена!» не как о собственности, а как о клятве защиты. Который учился готовить яичницу и смеялся над глупым фильмом.

Она любила его. И это было самым страшным, что могло с ней произойти.

Потому что факт второй: любовь к Матвею Третьякову – это ловушка. Самая изощрённая и смертельная. Не та, в которую её заманили силой и законом. Та, в которую она вошла сама, с открытым сердцем, поверив в чудо. И теперь, когда он сказал «не устраивай истерику, это ничего не значит», она увидела истинное лицо этой ловушки. Её чувства для него были… «истерикой». Её боль – «ничего не значащим» шумом. В его мире, мире сделок и стратегий, для её любви не было места. Только для игры. А она устала быть пешкой, даже самой любимой.

Факт третий: она была права с самого начала. Он – опасность. Не физическая, а экзистенциальная. Он мог сломать её не как тело, а как личность. Обесценить её любовь, её доверие, её самое себя. И если она останется, она сломается окончательно. Станет той самой «удобной женой», которая молча глотает обиды, оправдывает его холодность усталостью, закрывает глаза на «ничего не значащие» поцелуи бывших в щёку. Она станет тенью. Как его мать, которая сбежала. Или, что хуже, останется и сгниёт заживо в этой золотой клетке, оправдывая своё существование тем, что он «иногда бывает нежным».

Нет. Она не позволит. Любовь – это не оправдание для самоуничтожения.

На рассвете она встала. Её движения были механическими, точными, как у хирурга, выполняющего сложную операцию на себе. Она приняла душ, как будто смывая последние следы его прикосновений, его запаха, его иллюзии. Оделась в самую простую, свою старую одежду – джинсы, футболку, свитер. Ничего из того, что было куплено здесь.

Она упаковала одну сумку. Только самое необходимое: документы (паспорт со злосчастным штампом она взяла – без него никуда), ноутбук, несколько блокнотов с эскизами, пара книг. Одежду она почти не брала – всё здесь было куплено им. Она оставила в шкафу все платья, все туфли, все эти атрибуты жизни «жены Третьяковой». Они были частью клетки.

На туалетном столике в её комнате лежало обручальное кольцо – простое, платиновое, без излишеств, которое он как-то молча положил ей в руку месяц назад. Она не носила его никогда. Сейчас она взяла его, почувствовала холодный, инертный вес металла, и положила обратно. Аккуратно, точно по центру столика. Как знак. Как окончательную точку. Не «его», не «их». Просто вещь, оставленная в пустой комнате.

Она сделала последний круг по своей комнате – по этому бастиону, который она так яростно обустраивала. Оранжевый диван, бархатные портьеры, лампа-сова. Всё это казалось теперь чужим, наигранным, жалкой попыткой бунта, который ни к чему не привёл. Она выключила свет и закрыла дверь.

В главном пространстве пентхауса царила мёртвая тишина. Он улетел утром, на срочные переговоры в Милан. Уехал, даже не попытавшись поговорить, не попытавшись исправить вчерашнее. Это было последним подтверждением. Для него ничего не изменилось. Для неё изменилось всё.

Она вызвала такси не с домашнего телефона, а с одноразовой SIM-карты, купленной заранее. Когда машина подъехала к служебному выходу (охраннику она сказала, что едет за материалами для работы), она села в неё, не оглядываясь на башню, ставшую её тюрьмой и… и чем-то ещё, о чём теперь думать было нельзя.

Она поехала к Крис. Единственному человеку в городе, чей адрес был гарантией не-предательства. Когда она позвонила в дверь ранним утром, Крис открыла, в растрёпанном халате, с лицом, полным сна, и увидев её, протрезвела мгновенно.

– Боже мой, Ал, что случилось? Ты бела как смерть!

– Впусти меня, – только и сказала Алиса, переступив порог. – Надолго.

Она не стала рассказывать всё. Сказала только самое главное: «Это был фиктивный брак. Он меня похитил, подделал документы. Я сбежала. Мне нужно спрятаться». Этого было достаточно, чтобы глаза Крис стали размером с блюдца, но вопросов она не задала. Просто обняла подругу так крепко, что у той наконец дрогнула нижняя губа, и затравленно, по-детски, выступили слёзы.

Крис устроила её в своей крошечной гостевой комнате, заставила выпить чаю, принесла одеяло. Алиса сидела на краю чужой кровати, сжимая в руках чашку, и слёзы текли по её лицу беззвучно, без рыданий. Как дождь по стеклу.

Потом она достала свой телефон. Основной. Тот, который он знал. Она посмотрела на экран. Ни звонков, ни сообщений. Тишина. Та самая, что была в пентхаусе, но теперь она означала не ожидание, а конец. Он даже не проверил, дошла ли она «до работы».

Она вынула SIM-карту, сломала её пополам ногтями и выбросила в мусорное ведро. Потом включила телефон с одноразовой картой и отправила Крис свой новый номер. Связь со старым миром была оборвана. С миром, где она была Алисой Третьяковой.

Она легла на чужую кровать, укрылась чужим одеялом и уставилась в потолок. Тело было пустым, как выпотрошенная ракушка. Не было больше ярости, страха, даже боли. Была только огромная, всепоглощающая усталость и ледяная пустота там, где всего несколько часов назад билось живое, тёплое, предательское чувство.

Она сбежала. От него. От его игры. От его холодности. От своей собственной, непрошенной и ставшей смертельно опасной, любви.

За окном шумел город, жил своей жизнью. А в маленькой комнатке у Крис лежала женщина, которая только что пережила землетрясение и похоронила своё сердце под обломками золотой клетки и несбывшейся надежды. Она была свободна. И это была самая пустая и безрадостная свобода на свете.