Текст книги "Шпильками по самомнению (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 16

Машина не просто ехала – она плыла по ночному городу, бесшумно и неумолимо, как катафалк. Алиса сидела, прижавшись к дверце, стараясь максимально увеличить расстояние между ней и мужчиной на другом конце кожаного сиденья. Он не смотрел на неё. Он уставился в темноту за окном, его профиль в свете фонарей казался вырезанным из гранита – твёрдым, холодным и абсолютно недоступным.

Они миновали центр, свернули в район, где стекло и сталь небоскрёбов росли, как кристаллы в фантастическом саду. Машина плавно зарулила в подземный паркинг сияющего белым светом башни с безымянным, но внушительным фасадом. Шофёр остановился у лифта с панелью, на которой не было кнопок с номерами этажей, только сканер отпечатка пальца.

Матвей вышел, открыл ей дверь и жестом указал на лифт. Ни слова. Алиса вышла, её ноги были ватными. Она огляделась. Подземелье было стерильным, тихим и пугающим в своём совершенстве. Ни пылинки, ни постороннего звука. Лифт с лёгким шипением открыл двери из матовой стали.

Они вошли. Матвей приложил палец к сканеру. Лифт взмыл вверх с такой скоростью, что у Алисы заложило уши. На табло горела одна цифра: PH. Пентхаус.

Двери разъехались беззвучно, открывая не коридор, а прямое пространство. Первое, что ударило по чувствам, – не свет, а тишина. Глубокая, всепоглощающая тишина, в которой было слышно биение её собственного сердца. Потом – воздух. Идеальной температуры и влажности, лишённый запахов, будто его фильтровали через алмазные сита.

И только потом – вид.

Весь фасад представлял собой сплошное панорамное окно от пола до потолка. За ним лежала ночная Москва, усыпанная миллионами огней, как брошенная кем-то горсть драгоценностей. Это было одновременно ослепительно и жутко. Она чувствовала себя мухой, прилипшей к стеклу гигантского аквариума, за которым кипит жизнь, недоступная и чужая.

Само пространство было воплощением минимализма, доведённого до аскетизма. Полированный бетонный пол холодом проникал даже через подошвы её туфель. Несколько низких платформ с матрасами вместо диванов. Длинный мраморный остров, заменявший кухонный гарнитур. Абстрактная скульптура из ржавого металла в углу. Ни картин, ни безделушек, ни намёка на личные вещи. Это был не дом. Это был выставочный зал, демонстрирующий власть и вкус (или его отсутствие) хозяина. Всё здесь кричало: «Я контролирую каждую деталь. Даже пустота здесь – по моему желанию».

– Ну? – раздался его голос за её спиной. Он снял пиджак и бросил его на одну из платформ. – Нравится твой новый… дом?

В его голосе прозвучала знакомая, ядовитая нотка. Он наблюдал за её реакцией, за её страхом и отторжением.

– Это клетка, – сказала Алиса тихо, не отрывая взгляда от города за стеклом. – Стеклянная. Дорогая. Но клетка.

– Клетки бывают разными, – парировал он, подходя ближе. Его шаги не издавали звука на бетоне. – Одни – тесные и грязные. Другие – просторные, с лучшим видом в городе. Выбор, как говорится, за тобой. Точнее, он уже был сделан.

Она резко обернулась к нему.

– Какой выбор? Выбора не было! Вы меня похитили! Вы подделали документы!

– Я легализовал наши отношения, – поправил он её холодно. – После той ночи стало ясно, что обычные правила между нами не работают. Нужны были… более веские обязательства.

– Обязательства? – она засмеялась, и звук получился истеричным. – Мы незнакомцы! Мы… мы переспали один раз! После ссоры! Это не основание для брака, это основание для обращения к психологу!

– Для меня – основание, – сказал он просто, и в его тоне не было места для дискуссий. – Ты взломала все мои защиты, Алиса. Ты вела себя так, как никто и никогда. Ты стала фактором непредсказуемости в уравнении моей жизни. И есть два способа иметь дело с непредсказуемостью: уничтожить её или… интегрировать. Я выбрал второе.

«Интегрировать». Слово из лексикона бизнеса, слияний и поглощений. Оно ужасающе точно описывало его подход.

– У меня здесь будет своя комната, – заявила она, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля. – И я буду работать. Удалённо. И вы не будете меня трогать.

Он улыбнулся, и эта улыбка не дошла до глаз.

– Конечно. У тебя будет комната. Ты будешь работать. Я даже обеспечу тебе лучшие условия, чем в твоём убогом офисе. Но что касается «не трогать»… – он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отпрянула, наткнувшись спиной на холодное стекло. – Это уже не в твоей власти. Ты моя жена. И я буду решать, когда и как тебя… трогать.

Он произнёс это не как угрозу изнасилования, а как констатацию права собственника. Это было даже хуже.

– Я буду кричать. Я буду звонить в полицию отсюда, – сказала она, но её голос дрогнул.

– Попробуй, – он пожал плечами. – Звукоизоляция здесь идеальная. А что касается полиции… мы уже обсуждали. Ты – моя законная супруга, слегка эмоционально неуравновешенная, возможно, нуждающаяся в заботе и… контроле. Кто они поверят?

Он был прав. Он продумал всё. Он создал для неё совершенную тюрьму, где все пути к спасению были отрезаны юридически, физически и психологически.

Она почувствовала, как слёзы бессильной ярости подступают к глазам. Она не позволит ему это видеть. Она стиснула зубы и оттолкнулась от стекла, пройдя мимо него вглубь пентхауса, как будто изучая территорию. Она заглянула в комнату, которая, очевидно, должна была стать её – такую же пустую и холодную, с огромной кроватью и встроенными шкафами. Увидела кабинет с пустым столом. Ванную комнату размером с её бывшую гостиную, с душем на всю стену и отдельно стоящей ванной.

Всё было безупречно, бездушно и чужеродно.

Она вернулась в главное пространство. Он стоял у мраморного острова, наливая себе в стакан воды из встроенного диспенсера.

– Где… где мои вещи? – спросила она.

– Завтра их привезут. Точнее, купят новые. От того старого хлама я избавлюсь.

– Вы не имеете права! – вспыхнула она. – Это моё!

– Всё твоё теперь – моё, – ответил он, отхлебнув воды. – По закону. И наоборот. Так что привыкай.

Алиса закрыла глаза. Её захлёстывало. Всё было слишком: этот вид, эта тишина, его ледяная, тотальная контроль. Она была в ловушке не с диким зверем, а с высокофункциональным социопатом, который решил, что она теперь – его собственность.

– Зачем вам это? – выдохнула она, открыв глаза. – Зачем вам я? Вас окружают красивые, послушные женщины, которые будут рады всему этому, – она махнула рукой вокруг. – Зачем вам стервочка, которая вас ненавидит?

Он поставил стакан, и стекло звонко стукнуло о мрамор.

– Именно поэтому, – сказал он тихо, и в его глазах на секунду мелькнула та самая искра дикого интереса, что была в клубе. – Потому что ты не послушная. Потому что ты ненавидишь. Потому что с тобой нельзя. Потому что ты – единственная, кто посмотрел на всё это, – он жестом обвёл свой пентхаус, свой мир, – и назвала это клеткой. Все остальные видят вершину успеха. Ты видишь суть. И это… это бесценно.

Он подошёл к ней, остановившись так близко, что она снова почувствовала его тепло и тот самый, въевшийся в память запах.

– Ты будешь жить здесь. Ты будешь есть, спать, работать. Ты будешь выходить со мной в свет, когда это потребуется. И ты будешь учиться быть моей женой. Не из любви. Из… взаимного интереса. Ты – мой самый сложный проект, Алиса. А я известен тем, что довожу проекты до конца. Даже самые безнадёжные.

Он повернулся и пошёл в сторону, очевидно, своей спальни.

– Спокойной ночи, жена, – бросил он через плечо. – Осваивайся. Завтра начнём.

Она осталась стоять одна посреди огромной, светящейся пустоты, прижатой к стеклу бесконечным городом с одной стороны и холодным, рассчитанным безумием этого человека – с другой.

Клетка захлопнулась. И ключ был выброшен.

Глава 17

Пентхаус не просто возвышался над городом – он парил над ним, холодный и отстранённый, как орбитальная станция. Алиса стояла посреди бесконечного пространства полированного бетонного пола, чувствуя, как её каблуки – последний острый, неудобный атрибут вчерашней жизни – глухо стучат по этой идеальной, безжизненной поверхности. Звук терялся в пустоте, не находя отзвука.

Он позволил ей осмотреться, этот её новый… что? Тюремщик? Муж? Похититель? Он наблюдал, прислонившись к мраморной стойке кухонного острова, с тем же оценивающим взглядом, с каким изучал её в клубе. Только теперь в его глазах не было азарта охоты. Была холодная, неоспоримая уверенность владельца, осматривающего только что приобретённый, сложный и капризный актив.

– Ну? – его голос, низкий и ровный, разрезал тишину. – Пространства достаточно для твоих архитектурных фантазий? Можно хоть собор построить посреди гостиной.

Она не ответила. Её взгляд скользил по деталям, которые её профессиональный ум автоматически анализировал, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом безумии. Панорамное остекление без единой перемычки – инженерный шедевр и кошмар с точки зрения безопасности. Система климат-контроля, чьи невидимые диффузоры поддерживали температуру, при которой не хотелось ни жить, ни умирать. Освещение – скрытые световые линии, создававшие равномерное, без теней, музейное сияние, в котором даже её собственная тень казалась призрачной.

Это был не дом. Это был манифест. Манифест полного контроля, безжалостного минимализма и тотальной отчуждённости. Каждая линия, каждый материал кричали: «Здесь нет места случайности. Здесь нет места душе. Здесь есть только воля и расчёт».

– Это клетка, – наконец сказала она, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала, в этой звукопоглощающей пустоте. – Позолоченная, со стёклами в пол. Но клетка. Ты построил себе идеальную тюрьму и теперь решил заточить в ней меня.

Он оттолкнулся от стойки и медленно пошёл к ней. Его шаги были бесшумными в мягких кожаных лоферах. Он остановился в метре, не нарушая её личное пространство, но его присутствие ощущалось как физическое давление.

– Ты ошибаешься, – поправил он её спокойно. – Это не тюрьма. Это – территория. Моя территория. А ты теперь часть её экосистемы. Довольно… необычная часть. И чтобы экосистема функционировала, нужны правила.

– Какие ещё правила? – вырвалось у неё с горькой усмешкой. – Правила добровольного заключения?

– Правила сосуществования, – сказал он, и в его тоне появились стальные нотки. – Правило первое: ты живёшь здесь. У тебя будет своя комната, кабинет для работы, всё, что потребуется для твоего… творчества. Ты можешь заказать любую мебель, любой текстиль, любой дерзкий дизайнерский трэш, который тебе по душе. Ограничений по бюджету нет.

Он делал паузу, давая этим словам, этим «щедрым» условиям, проникнуть в её сознание. Это был классический приём: дать иллюзию выбора внутри тотального контроля.

– Правило второе, – продолжил он, и его голос стал тише, но от этого только весомее. – Выхода нет. Не физически – двери не заперты. Но если ты попытаешься уйти, тебя вернут. Охрана на этаже, внизу, у всех выходов получила твоё фото и указание. Для внешнего мира ты – моя жена, которая иногда страдает от приступов тревоги и может заблудиться. Они будут «заботиться» о тебе. Вежливо, но неотвратимо.

Алиса почувствовала, как по её спине пробежал ледяной пот. Он не просто украл её свободу – он создал целую легенду, в рамках которой её плен выглядел заботой. Это было гениально и чудовищно.

– Правило третье, – он сделал шаг ближе, и теперь она видела золотистые искры в его тёмных глазах, но в них не было тепла. Только твёрдая решимость. – Ты выполняешь функции жены, когда это необходимо. Светские рауты, деловые ужины, визиты к моему отцу. Ты будешь одета соответствующим образом и будешь вести себя безупречно. Это не обсуждение.

– А если я откажусь? Устрою сцену? Скажу всем, что ты маньяк и похититель? – бросила она вызов, поднимая подбородок.

Он улыбнулся, и эта улыбка была похожа на лезвие.

– Попробуй. Уверяю, это будет последняя сцена, которую ты устроишь на публике. После этого тебя ждёт «длительное лечение» в очень приватной, очень комфортной клинике где-нибудь в Швейцарии. А твоя архитектурная карьера благополучно умрёт от «профессионального выгорания». Выбор за тобой.

Он говорил не как злодей из кино, а как деловой человек, взвешивающий риски и просчитывающий последствия. И от этой деловой, безэмоциональной жестокости становилось ещё страшнее.

– Зачем?! – крикнула она, и её голос, наконец, сорвался, отдаваясь жалким эхом в пустом пространстве. – Зачем тебе всё это? Я же ничего для тебя не значу! Мы провели вместе одну ночь! Одну сумасшедшую, ужасную ночь!

– Именно поэтому, – отрезал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодного расчёта. Что-то тяжёлое, почти злое. – Потому что эта ночь была не «ужасной». Она была… определяющей. Ты перечертила все мои границы, Алиса. В буквальном и переносном смысле. Ты ворвалась в мою жизнь не как очередная поклонница или деловые партнёр. Ты ворвалась как землетрясение. И после землетрясения остаются руины или… фундамент для чего-то нового. Я не люблю руины. Я строю.

Он замолчал, его взгляд блуждал по её лицу, как будто он снова видел ту самую сцену в клубе, тот поцелуй у стены.

– Ты сама сделала этот выбор той ночью, – сказал он тихо, почти для себя. – Когда не убежала. Когда ответила на мой вызов. Когда позволила всему этому случиться. Ты перешла черту, за которой обычные правила перестают работать. Ты вошла в мою игру. А в моей игре ставки всегда высоки. И проигрыш означает потерю всего. Включая свободу.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Он перекладывал часть вины на неё. И самое ужасное, что в этом была своя, извращённая логика. Она действительно не убежала. Она приняла вызов. Она ответила на его поцелуй. Она позволила страсти, рождённой из ненависти и вызова, увлечь себя на самое дно.

– Так что вот он, мой ультиматум, – заключил он, выпрямившись и принимая вид делового человека, объявляющего решение совета директоров. – Ты остаёшься здесь. Ты играешь по моим правилам. Ты получаешь в обмен безопасность, комфорт, финансовую независимость и… мой интерес. А я получаю тебя. Самый сложный и интересный проект в моей жизни. Считай это договором о слиянии, где твой вклад – твоя личность, а мой – все остальные ресурсы.

Он повернулся и пошёл к массивной, скрытой в стене двери, которая, очевидно, вела в его личные покои.

– Твоя комната – вон там, – он кивнул в сторону противоположной стены, где была ещё одна незаметная дверь. – В ней пусто. Как чистый лист. Можешь начинать проектировать своё новое жизненное пространство. Список дизайнеров и ателье лежит на табло в прихожей. Закажи всё, что хочешь. Завтра с тобой свяжется моя помощница, чтобы обсудить гардероб.

Он остановился у своей двери, не оборачиваясь.

– И да… добро пожаловать домой, жена.

Дверь за ним бесшумно закрылась.

Алиса осталась стоять одна в центре этого сияющего, холодного, бесконечно пустого пространства. Вид на город за стеклом был ослепительным, но он не сулил свободы. Он был просто красивой, далёкой картинкой, как обои в клетке попугая.

Он не просто похитил её. Он предложил сделку. Извращённую, невыносимую, но сделку. С правилами, обязанностями и даже некоей, пусть и уродливой, логикой.

Она медленно пошла к двери, которую он указал. Открыла. Комната была огромной, абсолютно пустой, с таким же панорамным окном. Только здесь на полу лежал один-единственный предмет: толстый, дорогой альбом для эскизов и коробка с профессиональными карандашами. Как намёк. Как вызов. «Проектируй свою тюрьму. Украшай свою клетку».

Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на холодный бетонный пол, обхватив колени руками.

Она проиграла. Не просто проиграла битву – она проиграла войну, даже не успев понять, что она началась. Теперь ей предстояло жить на территории врага, по его законам, с клеймом его жены на своём паспорте и на своей жизни.

И самое страшное было то, что в его чудовищной логике была своя правда. Она сделала выбор той ночью. Теперь ей предстояло жить с его последствиями. В золотой клетке с видом на весь мир, который больше не принадлежал ей.

Глава 18

Сон не приходил. Алиса лежала на жёстком матрасе, который доставили в её пустую комнату среди ночи вместе с базовым комплектом белья. Она лежала и смотрела на потолок, где мягкая подсветка по периметру создавала иллюзию парящего в воздухе прямоугольника. Иллюзия была под стать всему остальному – красивой, но фальшивой.

Её мысли метались, как пойманные в стеклянную банку осы. Штамп в паспорте. Его слова об «интеграции». Охрана. Клиника в Швейцарии. Каждая мысль врезалась в сознание, оставляя новый синяк. Но под слоем страха и отчаяния тлел уголёк ярости. Чистой, незамутнённой ярости. Он думал, что купил её, как вещь? Что его правила – это закон? Она покажет ему.

С первыми лучами солнца, которые безжалостно залили комнату, она встала. Тело ныло, но адреналин гнал вперёд. Она надела вчерашнее платье, теперь безнадёжно помятое, и вышла из своей комнаты. Пентхаус в утреннем свете казался ещё более стерильным и нереальным. Матвея нигде не было видно.

Она двинулась к входной двери – незаметной панели в стене, которую она запомнила вчера. Панель не имела ручки, только панель считывания отпечатка и кодовая панель. Она ткнула пальцем в считыватель – конечно, ничего. Попробовала нажать на панель – она не поддавалась. Ловушка была высокотехнологичной и бесчеловечной.

Она обошла всё пространство, отыскивая другие выходы, служебные двери. Ничего. Только лифт, который также требовал отпечаток или код. Она оказалась в идеальном заточении.

Ярость, холодная и острая, заструилась по венам. Она не стала кричать или стучать. Она вернулась на кухонный остров, нашла тяжёлую хрустальную вазу (единственный предмет, отдалённо напоминающий что-то живое, но и она была пуста) и с размаху швырнула её в панорамное окно.

Удар был оглушительным. Но стекло даже не дрогнуло. Не появилось ни трещинки. Ваза разлетелась на тысячу мелких, сверкающих осколков, которые рассыпались по бетонному полу с мелодичным, насмешливым звоном. Бронестекло. Конечно.

В этот момент из его комнаты вышел он. Он был в спортивных штанах и футболке, с полотенцем на шее, волосы влажные от душа. Он выглядел… обычным. Почти человечным. Это злило её ещё больше.

Он посмотрел на осколки вазы, потом на неё, и в его глазах мелькнуло не раздражение, а что-то вроде удивлённого одобрения.

– Брутально, – отметил он, подходя. – Но неэффективно. Стекла трёхслойные, пуленепробиваемые. Ты скорее сердце прихватишь от напряжения, чем повредишь их.

– Выпустите меня, – сказала она ровным, ледяным тоном, в котором не дрогнул ни один мускул.

– Нет, – ответил он с той же простотой, наклоняясь, чтобы подобрать крупный осколок хрусталя. Он покрутил его в пальцах, любуясь игрой света. – Ты сейчас как этот осколок. Острая, красивая и совершенно бесполезная в попытках пробить стену. Но из множества таких осколков можно сделать интересную мозаику. Нужно лишь найти правильный рисунок и клей.

Он бросил осколок обратно на пол, и тот, звеня, покатился к её ногам.

– Убирать не буду. Пусть напоминает тебе о тщетности прямого штурма. Завтракать будешь?

Она развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Дверь, к её ярости, не хлопнула громко – она мягко и бесшумно притянулась магнитом. Даже этот звук отрицания у неё украли.

С этого момента началась холодная война.

Часть вторая: Бастион.

Алиса решила, что если она заперта в этой клетке, то хотя бы одна её комната станет её крепостью. Она потратила весь день, изучая через планшет (новейшая модель, лежавшая для неё на кровати) каталоги дизайнерской мебели и отделочных материалов. Она заказывала не то, что было красиво, а то, что противоречило духу всего пентхауса.

Вместо минималистичных платформ – огромный, мягкий, уродливо-уютный диван-медведь нелепого оранжевого цвета. Вместо встроенных шкафов – винтажный буфет с резьбой, который никак не вписывался в стиль хай-тек. Она заказала тёмно-бордовые бархатные портьеры, чтобы наглухо закрыть панорамное окно, и несколько дешёвых, но ярких ковров, которые должны были покрыть ненавистный холодный бетон. Она выбрала обои с крупным, старомодным цветочным принтом и настольную лампу в виде бронзовой совы.

Это был не дизайн. Это был акт вандализма. Протест, выраженный в интерьере.

Мебель и материалы начали прибывать уже к вечеру. Рабочие, безмолвные и эффективные, под руководством невыразительной помощницы Матвея, собирали и расставляли всё по её указаниям. Она наблюдала, стоя в дверях, скрестив руки. Матвей несколько раз проходил мимо, бросал беглый взгляд на растущий в её комнате какофонический рай и… улыбался. Кривой, заинтересованной улыбкой. Его не злил её вызов. Он, казалось, изучал его, как учёный изучает поведение редкого животного в неволе.

Когда комната наконец была готова, она выглядела как кусок тёплого, слегта безвкусного, но живого пирога, вставленный в стерильную машину пентхауса. Алиса закрыла дверь, задернула бархатные портьеры, включила лампу-сову и села за свой новый, нелепо большой письменный стол. Она достала ноутбук, подключилась к защищённому Wi-Fi (ещё одна «услуга» тюрьмы) и погрузилась в работу.

Работа стала её щитом. Когда Матвей, появляясь на пороге (он никогда не стучал, но и не входил без разрешения, оставаясь в дверях), приглашал её к ужину, она огрызалась:

– Не голодна.

– Тебе принесут сюда, – говорил он, и через полчаса бесшумный слуга оставлял на подносе у её двери изысканные блюда. Она часто игнорировала их, пока голод не заставлял съесть что-то холодное, уже глубокой ночью.

Они почти не разговаривали. Он наблюдал. Он видел, как она, увлечённая проектом, забывала о его существовании, хмурясь и что-то чертя в своём альбоме. Видел, как её лицо оживало, когда она находила удачное решение, и снова каменело, когда она вспоминала, где находится. Он подмечал, какие книги она заказывала (не по архитектуре, а остросюжетные триллеры и мемуары путешественников), какую музыку включала (громкий, агрессивный рок, в пишу его тишине).

Её ярость не утихала, но она превращалась в упрямую, молчаливую холодность. Она строила стену из профессиональной занятости, колких односложных ответов и нарочито безвкусного интерьера. Она старалась сделать себя максимально неудобной, неинтересной, неприятной.

Но он, кажется, находил в этом своё извращенное удовольствие. Однажды вечером, когда она вышла на кухню за водой и застала его за чтением отчётов, он, не глядя на неё, сказал:

– Оранжевый диван – это смело. Почти гениально в своём уродстве. Он выжигает сетчатку. Поздравляю, ты создала первый в мире интерьерное болевое пятно.

Она промолчала, налила воду.

– Завтра в семь уезжаю в Лондон. На три дня, – продолжил он. – Охрана остаётся. Твоя помощница решит все бытовые вопросы. Не пытайся взорвать лифт в мое отсутствие. Это структурно несущий элемент.

– Улетайте навсегда, – бросила она через плечо, уходя в свою комнату.

Он рассмеялся. Настоящим, низким смехом, который прозвучал странно в этой пустоте.

– Скучать будешь, жена.

Дверь её комнаты закрылась, отрезая звук. Она прислонилась к ней, чувствуя, как ярость сменяется странной, щемящей пустотой. Его отъезд должен был быть глотком свободы. Но почему-то это напоминало ей, что теперь этот пентхаус, со всей его стерильной враждебностью, – единственное место в мире, где о её существовании вообще кто-то знал. Где кто-то, даже извращённо, был в ней заинтересован.

Она была в ловушке. Но теперь это была ловушка, которую она начала, в рамках возможного, обустраивать под себя. Она возвела бастион из бархата и уродливой мебели. И теперь наблюдала из его амбразур за своим тюремщиком, который, в свою очередь, наблюдал за ней с холодным, непроницаемым интересом, как будто её бунт был самой увлекательной частью его нового приобретения.

Война не была проиграна. Она просто перешла в затяжную, изматывающую фазу окопного противостояния. И Алиса, запертая в своей яркой, нелепой комнате, готовилась к долгой осаде.