Текст книги "Игры в вечность (СИ)"
Автор книги: Екатерина Хайрулина
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
И почему-то вдруг стало отчетливо ясно – для него вечность лишь пустой звук.
7
– Похотливая сука! – визжала Кани, рыжеволосая богиня красной глины, – она сама виновата! Пусть убирается в ад! Пусть черви обглодают ее кости!
Женщины осторожно поддакивали, мужчины сокрушенно качали головами – все шло как по писанному.
Атт сидел смурнее грозовой тучи, изредка громыхая отдаленными раскатами, чтобы утихомирить зал. Яснолицый Италь бросал на него короткие косые взгляды, и снова принимался изучать свои ухоженные ногти – маникюр занимал Солнце куда больше превратностей Любви. Говорят, и Яснолицый успел засветиться на Унхареше той ночью, побродил и убрался восвояси в положенный закатный час. Может быть, отчего бы и нет… Маленький лесной бог Гизиду рядом с громадой светила нервно хихикал, кусая губы и пугливо зыркал по сторонам. Говорят, он тоже был в горах, не цитадель смерти, а проходной двор, право слово!
Вот Думузи – тот тоже наверняка там был, хоть и не признается никогда, скотина! Он вполне успел прийти в себя, перестав хромать и неприятно булькать на вдохе, но землистый цвет осунувшегося лица говорил, что не все еще раны затянулись. Он сидел на положенном месте, сложив на груди руки, и откровенно скучал.
Серебряные локоны месяца-Кунана, тоскливо перебирал неизвестно откуда взявшийся ветерок. Ну с этим все ясно – Лару обещала чудесные вечера под сенью звезд, но видать сорвалось. Как жаль. Если приглядеться – жаль было ни ему одному, рыжая Кани визжала со знанием дела.
Эмеш напряженно вглядывался в каждое лицо. Тщетно. Да и что он надеялся усмотреть?
Лару походила больше всего на затравленную лесную мышь, зажатую в угол, чем на прежнюю грациозную кошку с сияющим взглядом. Красные глаза, распухший нос, дрожащие губы шептали без перерыва – «это не я, это не я… я не хотела, это не я…» Сколько раз Эмеш пытался пробраться к ней и поговорить, но демоны строго блюли закон, охраняя пленницу – днем светлые илиль, ночью темные савалар, сменяя друг друга в ускользающий от взгляда миг.
Он изо всех сил пытался докопаться до правды, но правда ускользала, как верткий уж в неопытных руках ловца. Единственное, что удалось доподлинно узнать от Иникера – он сам вернулся домой почти на час раньше Лару, но вернулся почти под утро, и тут же завалился спать.
– Не лезь, – сурово сказал Атт, когда Эмеш прилетел с расспросами к нему.
– Неужели ты думаешь, это сделала она? – не поверил он.
– Плевать, – рявкнули небеса, – ты свое дело уже сделал. Не лезь!
Эмеш ушел прикусив язык. Он проморгал беду, хоть и был рядом.
Атт отказывался говорить с ним, это как раз можно было понять, – хозяин небес не мог простить Эмешу, что тот не уберег его дочь. Они ушли вместе…
Что теперь? Виноват – да. Старый дурак – сто раз да! Но не оставлять же как есть!
Но тогда как? Найти виноватого? Кого? Бегал, глупо приставал с вопросами. Некоторые сразу посылали, как Атт, некоторые пожимали плечами.
Италь степенно и равнодушно поведал ему, что да, в горах был, ну и что с того? Не думает же Эмеш?.. Нет, Эмеш ничего такого не думал. Гизиду прятался и нервничал.
– Надо убираться отсюда скорее, – жаловался он, – иначе демоны сожрут нас самих. Надо. Скорее. Но не оставлять же Ларушку так…
Думузи… с ним всегда было не просто. И в этот раз степной ветер не был оригинален.
– Уходите, – хмуро говорил он. Как будто сам собирался остаться.
Помнится, в самом начале он все пытался улизнуть назад, но отчего-то не вышло. То ли не пустили, то ли передумал, сейчас уже не разберешь. Рвался, метался, потом успокоился и затих, залез подальше в свои степи.
Уходить? Как бы там ни было, привычной жизни пришел конец.
Но дело еще в том, что оставив этот мир и вернувшись назад, они вновь станут просто людьми. Не Вечными, обычными. Их сила останется здесь, игра закончится. Все знали, что рано или поздно придется вернуться, но никто давно не воспринимал это всерьез. Триста лет – серьезный срок, за это время они забыли себя прежних. Попробовать начать с начала?
– Мы слишком заигрались, – угрюмо бурчал Атт, расхаживая взад-вперед.
Он давно хотел уйти, но прекрасно понимал, если уйдет так просто – обрушится небо. А хрупкий и без того мир, уже начинал крошиться в руках. Строили наспех, неумело. Тут у нас горы, а вот тут река, да не так, а вот так… Слепили как могли. Замок на песке.
И вот она – волна, поднялась с горизонта, бежит, грозясь нахлынуть высоким приливом. Пока этого предпочитали не замечать.
А веточка, детской рукой воткнутая в песок, дала корни, зазеленела настоящим деревом на песчаной крепостной стене. Ящерка облюбовала высокую башенку – греться на солнце, а в тени, у западной стены, завелись муравьи.
Живые жители замка. Настоящие, в игрушечном мире. Они перестраивали, меняли мир под себя.
И мир менялся. Становился все более реальным, обретая собственную плоть и кровь, взамен зыбкого марева иллюзии, учился дышать легким вздохом ветров, учился плакать слезами дождя и смеяться зайчиками, бегущими по глади реки, учился петь голосами птиц и тихо шептать шуршаньем песка…
Мир неуклюже пытался встать на собственные ноги. Но его вело и швыряло из стороны в сторону. Он был пока не готов, еще бы немного, еще бы несколько сотен лет…
Настоящему миру нужны настоящие боги, – говорил Уршанаби, – вы не справитесь, и мир подомнет вас под себя. Лучше уходите. Вы же всегда знали, что придется уйти.
Они сами видели это – они не боги. И эта игрушка становилась слишком сложной для них-людей. И без того… А теперь еще демоны.
Демонов боялись, но боялись и уходить – слишком привыкли. Как привыкают к хорошему, богатому, обустроенному дому. Бросать? Оставлять все? Уходить, с одной дорожной сумкой, неизвестно куда? Домой? А что там, дома? Однажды они уже сбежали оттуда, разменяв человеческую жизнь на божественную вечность.
Вечность стала слишком уютной, они слишком привыкли быть богами. Да, заигрались.
Демонов искали. Искали с единственной мыслью – лишь бы не найти! Потому, что никто не знал, что делать потом. Сражаться по-настоящему не умели. Дети, против раскатистой океанской волны, что они могли? Вроде-как-боги, против подлинных демонов.
Вдруг все рассосется само собой? Глупо? Возможно. Но это был единственный шанс сохранить вечность. Вечность улыбалась, словно шлюха, и призывно махала рукой. Выход искали, но найти ничего не могли.
– Думайте, – смеялся лодочник-Уршанаби, обнажая несколько рядов не человеческих, острых зубов, – думайте. Возможно один из вас выиграет главный приз.
Лару признали виновной, и Атт ни сказал ни слова в ее защиту. Когда пришло время, он вышел на трибуну, шаркая ногами, словно дряхлый старик, и поставленным голосом зачитал приговор. В зале царила тишина, и только Лару тихо всхлипывала в своем углу. После этого демоны света илиль взяли ее под руки, и отвели во тьму Илара. Ибо так велит закон. Не верилось, что это смерть. Смерть это как-то по-другому, не здесь, не так, здесь только игра. Лару скоро вернется, веселая и прекрасная, и все будет как прежде. Вечно…
Думузи вздохнул с облегчением, провожая взглядом лодку, скользящую сквозь гладь реки. Атт часто-часто моргал, стараясь скрыть слезы. Наверх небо и ветер ушли вместе. Дома встречала растерянная Шамхат.
– Господин… – она все никак не решалась начать, собираясь с духом.
– Не бойся, говори.
– Господин, – тихо начала Шамхат, – прости, что обращаюсь с этим к тебе, но… – она неуверенно облизала губы, – но я больше не слышу песни Великой Матери.
Эмеш едва удержался от ехидного смешка, – сейчас это было бы не к стати. В его представлении Лару ну никак не подходила на роль Великой Матери, она и на роль жены-то не особо подходила. Но для людей златокудрая красавица всегда была олицетворением плодородия, так что все правильно, она и есть Великая Мать. Шамхат – жрица Златокудрой. И утратив связь со своей госпожой, жрица заволновалась.
– Лару в Тат-Фишу, – как мог более буднично сказал Эмеш. Почему-то стало неловко, словно он сам во всем виноват.
Никогда раньше не видел, чтобы так, на глазах, менялось лицо, краски поплыли, по серым осунувшимся щекам пролегли широкие борозды слез, потухли глаза.
– Тогда мы все умрем, – едва слышно произнесла она.
Эмеш стиснул зубы, он и сам все прекрасно знал, но предпочитал, пока мог, не замечать будущего. Ситуация действительно не проста, слишком уж сильно люди зависят от них. Может быть со временем мир мог бы стать более самостоятельным… но долго ему вряд ли протянуть. Лару – это Жизнь. Без нее не взойдут посевы, не родятся дети, не распустятся цветы, певцы не сложат баллады под луной. Лару – это бурлящая кровь мира. Без нее лишь серость, покой и сон.
Не сразу, пока еще мир наполнен живительной кровью, но скоро ее запас иссякнет. Боги, конечно, не подвержены этой напасти, но что делать в таком мире богам? Собирать чемоданы?
Нет, наверно они найдут замену… нет, они обязательно вернут Лару! Потом отловят блудных демонов и все пойдет, как прежде. Пойдет в вечность.
Шамхат рыдала, не стесняясь слез. Она не спрашивала, почему так вышло, ничего не спрашивала, просто рыдала, не в силах сдерживать свои чувства. Эмеш хотел было успокоить, но понял, что не найдет подходящих слов. Какие тут слова? Можно ли успокоить обреченного на смерть?
Можно лишь успокоить себя, поверить, что это всего лишь игра. Их человечки – не настоящие люди, лишь искусно вырезанные фигурки на шахматной доске. Хотели поиграть – поиграли, а что теперь? Зря они…
ИнтермедияБоги. Держатели небес
Если бы Великий Дух хотел, чтобы люди стояли на одном месте, он сделал бы мир неподвижным; но он сделал его постоянно изменяющимся…
Вождь Летящий Ястреб, сиу
Теплая, гладкая, упругая лазурь под пальцами, струится, переливается светом, щекочет крошечными искорками. Привычная лазурь моих небес.
– Чувствуешь? – спрашивает Италь.
– Угу, – отзываюсь я.
И долго еще вожу кончиками пальцев по небесному своду, прислушиваюсь, словно врач к дыханью больного, и чувствую… да, кое-что чувствую. Небо едва заметно дрожит, волнуется. Но я не знаю как его успокоить. Сколько пытался – не выходит. С каждым годом, да что там, с каждым днем небо становится все больше чужим, не моим, не подвластным.
– Как давно ты это заметил? – спрашиваю я.
Италь косится на меня, чуть морщится, словно извиняясь, наверно считает, что должен был сказать раньше.
– Дрожит с неделю. А вообще, первый раз, где-то с полгода назад заметил.
– А я первый раз – почти семьдесят лет назад.
– Семьдесят лет?! – Италь недоверчиво глядит на меня.
– Да. Конечно тогда так, ерунда, я даже сразу не придал значения… но потом вспомнил и задумался.
– Семьдесят лет! – он потрясенно качает головой.
Хмурился. Уставшее напряженное лицо светила темнеют, на лбу явственней проступают складки морщин. Ему тоже не нравится, он все понимает.
– Я тогда привел к краю небес человека, Мелама… может ты помнишь, молодой герой… Так вот, я привел его к краю небес, не спрашивай зачем, просто захотелось показать. И там… как бы тебе объяснить, Олис… поднеси руку к небу.
Италь послушно подносит, и небо отзывается – вспыхивают крошечные искорки, тянутся к пальцам, бегут по ладони, и замирают, осторожно мерцая у предплечья.
– Видишь, небо отзывается на прикосновение. Ему тогда тоже отозвалось, чуть-чуть, но потянулось искорками.
– Не может быть! Тебе показалось? – не верит Италь.
– Может. Не показалось. В этом-то все и дело. Помнишь, мы водили сюда кого-то из первых? Ведь ничего. Никому не отзывалось, ни капли, ни единого всплеска, словно палкой в воду ткнуть, лишь круги расходились.
Да, так было, я прекрасно помню – те, первые люди послушно подходили, трогали небо руками… они не боялись, просто делали то, что им велели боги. И небо оставалось к ним равнодушно, как к неживым. Не люди, игрушки…
– И что ты хочешь этим сказать? – интересуется Италь.
Он все больше хмурится, спрашивает, но я прекрасно вижу, как в его голове уже роятся свои ответы и догадки.
Что хочу сказать? Понимать бы самому! Слишком сложно все это. Сначала я думал – это оттого, что они люди, у них нет силы. Но ведь Мелам тоже человек, небо отзывается ему так же, как отзывается мне… нет, не так же конечно, чуть-чуть, но ведь отзывается! Они позовут и оно отзовется. Они просто еще не умеют звать, но время идет… Становится не по себе.
– Ты водил его к южному склону, Мариш? – вдруг спрашивает Италь.
– Да.
– А меня к восточному? Давно ты был в пустыне последний раз?
– Давно.
Меня слегка передергивает, а Италь ухмыляется довольно.
– Ты к южному сейчас не хочешь сходить?
– Зачем? Брось, Олис, сейчас не время для глупых шуток.
Ухмылка Италя становится едва ли не вдвое шире, солнечный бог довольно потирает руки.
– Вот-вот, – говорит он.
– Что еще за «вот-вот»?
– Мариш, ты только подумай, ведь это наш мир, мы его создали, это наша игровая площадка, маленькая уютная комнатка… А с некоторых пор в этой комнатке завелся шкаф с монстрами, которые того и гляди выскочат в темноте. Ты только подумай, мы сами боимся заходить далеко в пески Бехреша, потому что не знаем, что нас там ждет. Мы! И вдруг не знаем! Мариш!
– Да, мы не знаем, – спокойно соглашаюсь я. – А хочешь, скажу почему? Это больше не наш мир. Не только наш. Мангаров этих степных видел? Откуда они, как думаешь? Никто из нас их не делал. Да! И не смотри на меня так, я тоже сначала думал, что это Думузи. Нет. Не он, могу тебе это гарантировать со всей ответственностью. А ты знаешь, что пастухи, особенно из южных степей, любили пугать детей рассказами о чудищах с плоскогорий, мохнатых и длинноногих? И вот чудища пришли. Это их порождения, люди создали их, даже без всякой силы, без всяких игр. Это их мир и они его творцы.
Италь долго хмуро смотрит на меня, потом трет пальцами подбородок, кивает чему-то своему, словно все сходится в его мозгу наилучшим образом.
– Так наверно правда про шаманов, я все не верил… – говорит он.
– Про каких шаманов?
– Да в степях у нас, не слышал? Шаманы завелись, чудеса всякие творят. Я-то, как разумный человек, не принимал всерьез, думал шаманы-шарлатаны, всякие там бабки-дедки-целители, дипломированные маги в пятом колене. А ведь наверно, некоторые и правда чудеса творят, как думаешь?
Я устало вздыхаю.
– Думаю, творят.
Италь нервно дергает бровями, словно я не его слова подтвердил, а сам ляпнул какую-то страшную ересь. Наверно так и есть.
– А как это у них выходит, ты случайно не знаешь? – осторожно говорит он.
Я качаю головой. Когда мы пришли сюда, нас наделили силой, установили правила… Но кто и как наделил людей? А в чем она, наша сила, на самом-то деле – вот вопрос.
Небо гудит над головой, отдаваясь в сердце тупой болью. Да, мы с небом связаны, мы – одно, дышим одним дыханьем… да, все именно так, как это не смешно. Я поддерживаю его, оно – меня. Но когда становится совсем уж плохо, когда небо тревожно вздрагивает – я инстинктивно дергаюсь, пытаюсь отстраниться, мне тоже становится не хорошо, страшно, больно, это тяжело выдержать. Я плохая поддержка для неба, наверно оно это чувствует. Я так и не смог принять его до конца… я всегда хотел домой, едва ли не с первой минуты жалел, что отправился сюда.
Мы все плохие боги, и вот теперь люди тащат одеяло на себя, может когда-нибудь они займут наше место? Природа не терпит пустот, пытается их заполнить.
– В степях… – задумчиво говорю я наконец, скорее самому себе, – я вот не пойму, почему тогда на севере все спокойно, ничего нового, все по старому… А ведь людей там тьма, в одном Аннумгуне втрое больше, чем во всех южных степях. Почему же тогда там ничего? Неужели у аннумгунцев нет никаких сказок, которые можно сделать явью? Какой-нибудь нечисти или спрутов морских… Ведь есть сказки! Я слышал. Такого напридумывали, аж волосы дыбом встают. Но ничего, тишь да гладь. Ни магов, ни чудищ. Шарлатаны одни, в пятом колене.
Италь как-то нехорошо усмехается мне.
– Знаешь почему? На севере, в бездне морской, засел наш великий Эмеш, который никак не желает, чтобы мир менялся.
– При чем тут Эмеш?
– А при том. Энки наш, Эа… Мариш, что ты знаешь о наших собственных, тех, далеких богах? Да нет, болтовня Уршанаби тут не причем, хотя думаю, болтает он не спроста. Просто Эмеш не играет в бога, он так живет, он взаправду…
Почему-то вдруг подумалось, что Эмеш не станет отстраняться, если его море вдруг вздрогнет. Почему-то подумалось – оно и не вздрогнет пока не захочет он. Он сам – это море. Я видел, как волны поднимаются от одного его гнева, я видел, как солнечные зайчики разбегаются по волнам когда он смеется, даже если небо затянуто тучами. Мое небо слушается моей воли, его море – оно просто живет вместе с ним. Эмеш единственный, кто принял этот мир до конца.
Часть 2Солнце и ветер
Ты ведь сама знаешь, как повелось на свете. Иногда пошалишь – а потом все исправишь. А иной раз щелк – и нет пути назад!
Е. Шварц, «Обыкновенное чудо»
1
Аннумгун.
Отсюда, с городской стены, открывается самый лучший вид на море, отсюда можно увидеть его почти целиком, с высоты оно кажется больше, чем с берега. Изумрудно-зеленое море, едва тронутое мелкой рябью волн.
Еще отсюда можно увидеть весь шумный, многоликий город, роскошный дворец и храм Златокудрой Лару. А вдалеке, у восточной стены – великую, полноводную реку Шанар, степенно несущую в море свои желтые воды, густо пахнущие илом и прелой травой. А за рекой – обширные земли долины Инну, зеленые пастбища и плодородные поля. А дальше весь мир, от края до края. Здесь хорошо виделись эти края. Аннумгун встретил их ночной прохладой и тишиной.
Когда стемнело, до города оставалось еще несколько часов пути, и решили не останавливаться на привал. Чем ближе подходили, тем тяжелее было идти. В последний день все шли молча, не разговаривая, даже Илькум притих, поддаваясь общему настрою. Этана вообще был на себя не похож, и если в начале пути он все рвался вперед, домой, то сейчас плелся позади всех, угрюмо смотря под ноги. Только царь с Меламом иногда перекидывались парой слов.
Царю сделали хороший костыль. Как он с этим костылем по горам прыгал – просто диву давались, на здоровых ногах не угонишься, а потом, вечером, весь взмокший буквально валился на траву. Сколько раз и Тизкар и Этана предлагали помощь, так нет… Под конец-то, по берегу, проще стало идти, хотя и сил, похоже, не осталось. Но ничего, дошел, не хуже других. Когда на горизонте появился Аннумгун, он лишь короткий взгляд бросил, не останавливаясь.
Вот Этана надолго замер, вытянулся, едва ли не принюхиваясь, и все вглядывался в горизонт, словно надеясь что-то разглядеть. Бесполезно, темно уже. Аннумгун встретил тишиной и далекими огнями. Казалось бы, все как всегда. Стены целы, дома целы, боги на них не покушались, не грозили ничем. Город тихо спал и не знал ни о чем.
И все равно не оставляло чувство, что что-то не так. Тревожное чувство в глубине сердца. Уже несколько дней, как они вернулись, но понять так и не смогли. Сейчас ходили по Аннумгунской стене, говорили о чем-то…
Почему-то снова вспоминался Майруш, и развалины дворца… Впрочем, что там у них дворец, в Майруше, срам один, жалкий сарай по сравнению с нашим-то аннумгунским. Да! Наш-то ого-го! Дворец! Достойный богов! Золото и пурпур! …эх, не приведите боги, увидеть в руинах… После всего, что было в лесу, становилось страшно. И отчего-то еще отчетливо вспоминалась голова Мессилима шесте…
Драться, как он, до конца, пока жив… он хорошо знал за что драться, храбрый сотник!
Всем бы майрушцам такую храбрость, глядишь, и не взяли бы город. Хотя взяли бы, конечно, что уж, их пришло втрое больше. С автоматами против мечей. Ни единого шанса у Майруша не было… Но не так позорно бы взяли.
– Не так позорно? – усмехнулся Атну, – а ты что, Тиз, повоевать хотел? Крови хотел, но сорвалось? Да? Не наигрался еще? Хотел, чтоб тебя самого прирезали? Или друзей твоих, вон Этану, к примеру? Хотел? У Этаны, между прочим, жена, вряд ли она с тобой согласится. Позорно взяли, ему! Благодари небо, что так позорно.
Вообще бы взяли без боя, если бы молодой майрушский цареныш не уперся рогом, как его свои не отравили втихаря – только загадка. А если бы все вот так… Может и прав царь, хорошо что малой кровью обошлось. Хотя сам Атну, окажись он вдруг волей судьбы на той стороне, сам бы встал рядом с сотником, плечом к плечу. И до конца. Пока жив. Уж в этом Тизкар не усомнился бы не на миг.
Тогда, помнится, на следующее утро, голова Мессилима с шеста пропала, кто унес, как? Почему не уследили? Зачем кому-то понадобилась голова? Принялись искать.
– Он был воином, – пожал, словно невзначай, плечами Этана, – а так оно не хорошо. Не по-людски.
Да, ведь это буйвол тогда снял голову, нашел тело и ночью похоронил, как подобает, достойно славного воина. Втихаря. Но местные видели, они готовы были буйвола за это на руках носить, улыбались ему.
– Зря ты это сделал, – сказал тогда царь, – пока голова висела на шесте, Мессилим был лишь не в меру храбрым, бешеным бойцом, дравшимся до последнего и поверженным сильным врагом. Скорее всего, им бы и остался. Теперь он герой, едва ли не равный богам. Смотри, даже враги склонились перед ним, признали его доблесть, отдали все почести. Теперь его не забудут. Забудешь ли такое? Ты только что создал его славу, своими руками. Это торчащую на площади голову хочется забыть, по ней уже ползают мухи. А героев нет. Слава вечна. Теперь каждый мальчишка здесь захочет быть похожим на него. Ты готов сразиться с сотней Мессилимов, буйвол?
Буйвол угрюмо сопел в ответ. Он сделал то, что должен, и сделает это снова, даже если потом его собственную голову, вот так же, вздернут на шесте. Майрушские князья приходили выражать благодарность.
– Благодарим, о, царь, за твое благородство, достойное богов! О, величайший из мужей, да прибудет с тобой вечная благодать, да воссияет твое славное имя, – долго бормотали они, все сбиваясь на неприкрытую, скучную лесть. – Мы не забудем вовеки веков.
Не забудут теперь.
Этана хотел было встрять, сказать, что царь не знал, и это он во всем виноват, но не успел, Атну жестко одернул его.
– Молчи, – сказал, когда майрушцы ушли, – им не стоит знать, что ты без моего приказа. Если узнают, как легко мои люди могут ослушаться меня, значит я плохой царь. Значит и они тоже однажды смогут. Молчи. Я так велел.
Буйвол молчал.
– Мы с ним слишком похожи, Тиз, – царь смотрел куда-то вдаль, туда, где сверкал небесный свод, – я тоже не смог, ради пользы. Гордость или глупость? Как мальчишка не смог. Я плохой царь.
Море плескалось у городских стен. Откуда-то издалека надвигалась гроза, едва заметно скользила легкой тенью по морю.
– Господин!
Маленький костлявый жрец с куцей бородкой возник за спиной.
– Ты должен выслушать меня, господин.
Жрец привычно держался с достоинством и важностью, но красные глаза плохо скрывали волнение и бессонную ночь.
– Слушаю, – разрешил царь.
– Великая Мать больше не отвечает, – поведал жрец.
Царь пожал плечами – это он сам в состоянии понять, без жрецов.
– Ее словно нет с нами, – жрец растерянно развел тонкими руками, – нигде нет. Я не знаю как это понимать.
– Что значит нет?
Жрец замотал головой.
– Я не знаю, никогда раньше не было такого.
Хищный, затравленный взгляд на царя, словно на последнюю надежду. Тизкар вдруг понял – жрецу ужасно хочется принести строптивого царя в жертву богам, может быть это поможет, может быть тогда Златокудрая снова обратит к людям свой лик. Что еще ему оставалось?
Хочется, но только никогда не посмеет, слишком боится. Царь – он рядом, вот здесь, еще свернет в гневе шею без лишних слов, а боги – они где-то там далеко, кто их разберет. Впрочем, однажды, отчаявшись окончательно, жрец решится, даже своими руками. Подлая скотина! Тизкар хотел было высказаться, но царь остановил.
Жрец опасливо косился то на невозмутимого царя, то на гневного Тизкара, словно раздумывая, откуда ждать первый удар.
А ведь он, этот тощий трясущийся старик, сейчас ненавидит царя, винит во всем… как и многие…
– Царь и его народ связанны, словно нити в веревке, не разделить, – говорит старик. – Тебе, господин, следовало быть более осторожным в своих решениях.
Еще чуть-чуть и Тизкар бы кинулся на него с кулаками, но царь преградил дорогу рукой.
– Ты прав, Уанна, все так, – тихо, но очень отчетливо, произнес он, и в суровых глазах полыхнул огонь. – Но я не раб, и не умею покорно склонять голову, как умеешь ты. Я не умею радоваться каждой подачке, словно нищий, и не хочу быть шутом среди богов. Они позабавятся, и им надоест. Я могу пожалеть, что родился царем, но я никогда не стану жалеть о том, что сделал. Запомни. Так было нужно. И если потребуется, я сделаю это снова.
Жрец поджал тонкие губы, куцая бородка заметно дрожала.
– Теперь иди, Уанна. Я все сказал.
Тизкар зябко поежился, стало как-то не по себе.
– А сделал бы, царь? Снова? – едва слышно спросил он, когда жрец скрылся за краем стены.
Царь стоял неподвижно, глядя куда-то в даль. А ведь Тизкар и не помнит царя таким. Кому стало легче, что ты отказал? Кому во благо? Тебе? Тебе хорошо? Сделал бы, царь? Снова? Вот так? Ветер с моря ударил в лицо солеными брызгами.
– Не знаю, Тиз.
В серых глазах тоска и боль.
– Ну, как у тебя?
Царь нерешительно топтался на пороге, и слишком хорошо было заметно, как ему неловко здесь, даже в глаза смотреть неловко. Этана тяжело вздохнул, неумело выдавил улыбку на сером, осунувшемся лице.
– Да ничего.
– Жена-то как?
– Никак! – огрызнулся, с трудом справляясь с собой. В последнее время это давалось все сложнее.
Нет, наверно это не царь виноват, так вышло… он все прекрасно видел. Царь иначе не мог. Да и что толку, какая разница кто виноват, если горе готово случиться, вот-вот.
– Заходи, царь.
Царь качнулся было вперед.
– Прости, Этана… – попросил, так и не решившись войти.
Тиль давно должна была родить. Но ничего, совсем ничего. Она все больше спала, все меньше вставала, словно готовясь однажды не встать совсем. Ни одна женщина в городе не родила с тех пор, как они вернулись. Да и не только в городе, говорят. И ведь не случайность, в такие случайности Этана не верил, теперь так будет всегда, и Тиль умрет… его веселая красавица Тиль. Милая Тиль. Слезы затаились в глазах, челюсти сжаты упрямо.
Этана мрачнел с каждым днем, плечи поникли, руки бессильно повисли плетьми. Самое страшное – он ничего не мог сделать. Любого врага голыми руками порвал бы в клочья; любого бога, встань бог на его пути, – свернул бы в бараний рог. А тут – словно ребенок. Бессилен. Только смотреть и до крови кусать губы. На пути никто не вставал, и рвать было некого. Ждать? Что еще оставалось?
– Этана…
Он отчаянно замотал головой.
– Дело не в тебе, царь.
Маленькая уставшая женщина сидит на кровати, под глазами темные круги, рядом миска с нетронутой едой. Она тоже не винит царя, грустно поглаживает круглый живот, а притихший Этана бережно держит ее за руку… тонкие пальчики благодарно прильнули к огромной ладони. Царю хочется уйти, он лишний. Выть хочется.
– Во мне дело. Если б я мог…
– И что теперь… Пойти в храм? Упасть в ноги? Попросить? – ни тени надежды, лишь равнодушие и пустота. – Жрецы еще просят, что с того? Она не отвечает. Совсем. Думаешь, ответит тебе?
– Нет.
Царь так не думал.
– Прости…
Мелам не любил бродить по стенам, предпочитая уютный покой тихих тенистых двориков, удобное кресло и чашку горячего чая с душистым медом.
– Какой совет ты хочешь услышать, мой мальчик?
– Не знаю, – признался царь, – наверное никакой.
– Ты хочешь, чтобы я пожелал удачи и похлопал тебя по плечу?
– Нет, – он покачал головой, – удача тут ни при чем.
– Тогда чего ты хочешь?
– Налей мне еще чашечку…
Вечер был тихий, долгий и какой-то муторный. В последние дни время тянулось словно вязкая липкая жижа, густело все больше, наливаясь покоем и тоской.
– Тамариск так и не расцвел, – дед кивнул на дерево за своей спиной, – почки уже набухли, а потом засохли все разом.
– Везде?
– Везде, – сказал дед.
– Это я виноват?
– Может и ты. Богов все же надо почитать… – он на секунду задумался, – как богов.
И помолчав, добавил непонятно:
– А может просто время пришло…
– И что мне теперь делать? – все же спросил царь, впрочем, все так же не рассчитывая на ответ.
– Ты уже взрослый, мой мальчик. Решай сам.
– Спасибо, Мелам.
Прощаясь с царем, Этана крепко пожал руку, потом обнял и похлопал по спине. Тизкар стоял в стороне, он так и не смог заставить себя посмотреть царю в глаза.
– Попробуй только не вернуться! – буркнул вослед.
2
Все десять глаз зверя не мигая смотрели на него.
Лишь несколько шагов разделяли охотника и добычу, огромного мангара и маленького человека.
Кинакулуш тяжело дышал, от напряжения сводило пальцы, замешкайся он хоть на миг, и может сразу прощаться с жизнью. Выставил вперед левую руку с длинным широким ножом, поднял правую, с копьем, для броска.
– О Златокудрая Лару! Помоги мне, – шептал он, не очень-то надеясь на помощь. Златокудрая отвернулась от людей, говорят, люди сами в этом виноваты… Может быть… Хотя Кинакулуш не очень представлял, чем таким они могли не угодить прекрасной богине. Впрочем, до этого ли сейчас? Перед ним стоял огромный мангар.
Восьминогие, десятиглазые – эти твари напоминали здоровенных волосатых пауков, но мощное туловище и когтистые руки-лапы, больше походили на человеческие. Еще недавно, когда эти чудища пришли с юга, их считали демонами. И только после того, как одного чудом удалось убить – поняли, что это обычные смертные звери, такие же как и остромордые степные собаки, что побираются у деревень и никогда не упускают случая задрать молодого, отбившегося от стада ягненка. Мангары тоже интересовались овцами, и за короткое время истребили едва ли не половину стад. Но не меньше овец, мангаров интересовали люди.
Мангара можно убить. Это знание пришло не сразу, но когда оно пришло, вместе с ним пришла и надежда.
Кинакулуш не был воином, не был охотником, вместо этого он был всего лишь простым пастухом, не привыкшим к противникам крупнее степных собак. Но сегодня перед ним стоял грозный враг. Не многим посчастливилось выжить после встречи с этой тварью, и почти никому не удавалось убить его в одиночку. Он переступал с ноги на ногу, двигаясь чуть по кругу. Тварь повторяла его маневр, осторожно переставляя длинные ноги. Словно танец смерти.
Ладони вспотели от напряжения. Если метнуть копье – можно промахнуться, мангары быстрые, верткие твари. А с одним ножом у него слишком мало шансов. Если удастся продержаться еще немного, то подоспеют Игги с Нанумом, они наверняка слышали его крики и рев зверя.
