Текст книги "Игры в вечность (СИ)"

Мы создаем зло среди нас. Мы создаем его; и потом пытаемся называть его дьявол, Сатана, зло. Но его создает человек. Дьявола нет. Человек создает дьявола.

Уоллес Черный Олень, лакота

Дзинь-дин-динь. Динь-дзинь-дин-динь. Дзинь. Бубенчики дрожат за спиной, все дальше, все тише. Оборачиваться нельзя. Останавливаться нельзя. Разговаривать нельзя.

Только идти вперед, слушая, как ветер осторожно перебирает натянутые струны. Вон, до того дерева у черты. Уже скоро. Осталось двадцать шагов.

Кудда идет рядом, чуть впереди. Мальчишка совсем… Ему ведь до судороги хочется рвануться вперед, добраться, добежать, скорей… Но торопиться нельзя. И я вижу его прямую напряженную спину, костлявые лопатки почти сошлись у выпирающего хребта, гордо вывернув плечи. Он едва держится, но держится достойно. А ноги уже не гнуться, с трудом делая шаг… еще шаг. Ничего. Уже почти все позади. На сегодня мы свою работу выполнили. А потом он привыкнет. Я же привык. Все привыкают. Первый раз всем страшно.

Десять шагов. Налетевший ветер бьет в спину волной липкого, потного холода, далекий рокот и низкий утробный рев, словно из-под земли… Не оборачиваться. Не оборачиваться, Кудда! Ты же знаешь – нельзя! Уже скоро…

Во-от… Молодец, мальчик. Не останавливайся, иди. Иди. Сейчас это уже не наш зверь. Нас сменили. Иди.

Переступив черту, он падет на колени, всхлипывает, уткнувшись лицом в ладони, его трясет, и, кажется, сейчас вывернет наизнанку… Ничего, сейчас все пройдет. Так бывает. Ты храбрый, Кудда.

Я с наслаждением стаскиваю рубаху, царапающую жесткой коркой, пропитанную насквозь острым запахом золы и крови. Принимаюсь привычно соскабливать бурую глину, она отходит пластами, словно старая кожа, осыпается пылью. Иногда кажется, что другой кожи у меня и нет, и сейчас я отдеру все, до костей. Но это не страшно. Долго… Хочется спать. Отскоблить, оттереть песком.

Искупаться бы, смыть все это. И я так же привычно, с завистью, гляжу на быстрый ручей, что бежит чуть поодаль, между камней. Сверкающий, беззаботно прозрачный, полный прохладой и вечерним солнцем. Искупаться бы… Иль хоть ладонь ненадолго подставить быстрой упругой струе, ощутить… Нельзя.

Ручей берет свое начало в горах, бежит через ущелье духов. Он несет смерть. Нельзя. Здесь воду берут из другой маленькой, заросшей речушки. Смерть…

Да мы и сами все равно, что мертвые сейчас. До утра, до восхода – мертвые. Сейчас нам нельзя в мир живых.

Кудда жадно пьет из кувшина нагретую солнцем воду, поднимает дрожащими руками, запрокидывает. Ведь все выпьет сейчас, а больше нет… Ладно, ничего… он первый раз, ему можно, а я до утра потерплю. Смотрю, как последняя капля влаги исчезает, как мальчишка блаженно вздыхает, жмурится, понемногу приходя в себя. Не удержавшись, облизываю пересохшие губы, Кудда смотрит на меня, и только сейчас понимает, что сделал. Я устало пожимаю плечами – ничего… И вытягиваюсь под деревом во весь рост, закрываю глаза.

Долго лежу, сон не идет, хоть я и не спал уже больше суток – там, за чертой, спать нельзя. А тут отчего-то не хочется. Ничего не хочется. Жизнь словно уходит, отворачивается от меня, перестает замечать. Говорят, со стражами это бывает. Когда ты слишком часто мертвый – даже смерть перестает замечать тебя. Я видел таких, они больше ни там, ни там. Я не хочу… Но хуже всего, что с каждым днем мне все больше плевать.

Кудда давно свернулся калачиком под деревом и тихо сопит, лишь иногда вздрагивая во сне. Здоровый живой сон, полный ярких грез… Я немного завидую ему. Это хорошо, что завидую…

Лежу, смотрю в небо. А небо смотрит на меня мириадами звезд. Рогатый месяц-Кунан блестит серебряным боком, неспешно прогуливаясь из края в край. Он тоже видит меня. А еще, со своей вышины, он видит Аннумгун, и море, тихонько шуршащее галькой у городских стен. Море… Я закрываю глаза, слушаю далекий плеск волны.

Иногда мне кажется – я начинаю забывать кто я такой, что родился не здесь, и что в жизни бывает что-то еще, кроме серых камней, бескрайней сухой степи и дрожащих бубенцов, звон которых не оставляет даже во сне. Говорят, голодные духи хатаниш боятся этого звона… может быть. Я верю тем, кто говорит – решил верить, и верю. Пусть будет так.

Говорят, духи не трогают мертвых, только живых, поэтому нельзя смотреть им в глаза, глаза выдадут сразу.

Эх, я уже сам плохо понимаю, кто я – живой, что только прикидывается мертвым, или мертвый, что иногда пытается казаться живым. Красная глина въелась в кожу, и смерть въелась слишком глубоко, три – не три, все одно.

Я страж ущелья Ишме-Шмаша, у края степей, у края земли, где ветряные плоскогорья Наннара сходятся с зеленой долиной. Я охраняю людей от духов. Духи приходят каждый день, каждую ночь, они убивают…

Я никогда не видел тех духов. Ни разу. За все полгода, что я здесь. Не видел…

Недавно я начал слышать их вой. Раньше не слышал. Даже когда хатаниш клацал зубами у меня за спиной, даже когда выл над самым ухом – не слышал. Теперь слышу. Благо это, или проклятье?

Я никому об этом не говорю, иначе меня прогонят. Страж должен видеть. Все видят, кроме меня. Я чужак… словно слепой… Я научился скрывать это.

А они видят. Может быть потому, что родились здесь, и им доступно то, что недоступно мне?

Когда-то я думал, что это сказки, и духов нет… но с каждым днем, с каждой минутой… Можно ли не верить, живя здесь?

Можно ли не верить, когда на твоих глазах хатаниш рвет человека в клочья? Рвет взаправду, и хлещет настоящая горячая кровь. Можно ли? Я видел эти раны, словно огромные когти исполосовали тело… Балих, долго умирал у меня на руках, молча, тихо, он смотрел в небо, и в глазах его застыл ужас. Мы ходили с ним в паре, как сейчас с Куддой. Он был старый, опытный страж, он хотел прогнать голодного духа, как делал много раз, но что-то пошло не так. Сейчас уже не узнать… И я видел как это было!

Нет, самого духа я не видел и тогда. Как рвал – видел, век бы такого не видеть! А хатаниш – нет. И забыв обо всем, я кинулся на врага.

На врага! Я не видел его, но разве это имеет значение? Я схватил какой-то камень и бил им, плохо понимая куда, и рука моя скользила сквозь воздух не находя цели. Я орал и выл в бессильной ярости, не понимая – как же так! Ведь он рядом! Я чувствую! Я бы убил его, если бы видел. Я бы его убил! И плевать, что они бессмертны. Даже голыми руками. Я умею. Я воин. Почти пятнадцать лет моей жизни прошло в походах и боях. И клянусь всеми богами – я бы его убил! Хатаниш не тронул меня, иногда мне кажется – он не видел меня тоже. Наверно он ушел, не знаю…

Но с тех пор я начал слышать их рев. И я рад. Когда-нибудь голодный дух хатаниш придет за мной, и мы встретимся лицом к лицу! Небо смотрит на меня.

– Исин, – ее темные глаза смотрят прямо в мои, и улыбаются. – Я пришла к тебе.

Такая красивая… стоит, чуть наклонив голову на бок, короткая смешная челка падает на лоб… Она протягивает мне руку, и я тянусь к ней. За ее спиной стоит зверь.

– Эй!

Кудда трясет меня за плечи. Кажется, я все-таки заснул.

– Эй, ты чего? – взволнованно шепчет он.

Я мотаю головой, сажусь, пока еще не понимая.

– Ты кричал, Исин. Нельзя! – шепчет он. – Тихо! А то духи услышат и придут.

– Пусть приходят, – зло буркнув, я поворачиваюсь к нему спиной.

Кудда еще долго стоит надо мной, потом, кажется, уходит, махнув рукой. Сейчас лучше больше не спать, иначе все начнется с начала.

Этот сон я видел много раз. И я прекрасно знаю, что этот зверь и есть голодный хатаниш – огромный, лохматый, с гнилыми зубами и глазами полными раскаленных углей. Над ним вечно вьются мухи, словно над падалью. Я никогда не видел его наяву, но точно знаю – это он, иначе и быть не может. Зверь никого не убивал в моем сне, не кидался, не рычал, брызжа зловонной слюной. Он просто стоял. И это было хуже всего. И каждый раз я просыпался в холодном поту не от страха за свою жизнь, и даже не за нее я боялся… но просыпаясь, я уже не мог вспомнить. Было что-то еще… Но однажды я вспомню. Отчего-то казалось – это невероятно важно. Небо подмигивает мне звездами с вышины.

Ужасно хочется пить, во рту давно пересохло… а ручек сверкает и манит прохладой, звенит между камней. Нельзя. Нельзя… Язык словно деревянный, шершавый, распух, не ворочается.

Да послать все это в Илар! Это не мои законы… к демонам! Я не верю, что вода в этом ручье несет смерть, я видел, как из него пили звери и птицы, я видел, как рыбы плескались в его воде. Просто здесь ничего нельзя! А я решил слушаться и верить. Да пошло оно все в Илар! Всю свою жизнь я поступал иначе – пил, когда хотел пить, хоть воду, хоть вино, и ел, когда хотел есть, и врагов я убивал, а не прятался, изображая мертвеца. Только здесь ничего нельзя. Стражи… Демоны!

Встать сейчас и уйти, и делать все так, как привык… Жрать хочу, мясо хочу! Полгода мяса не видел – здесь ничего нельзя. Уйти… сейчас… Лежу, и смотрю в небо.

– Исин, – ее темные глаза смотрят прямо в мои, но улыбки в них нет. – Зачем ты пришел?

Это снова сон. Или не сон? Так было. Это просто память.

– Я пришел за тобой, Элили. Я хочу уйти. Пойдем со мной.

– Нет, – отвечает она, – я не пойду. Мое место здесь.

– Тогда я уйду один.

– Ты испугался, Исин? – кажется, в ее глазах мелькнула усмешка. – Ты испугался наших духов?

Хотелось ударить ее, честное слово! Что она понимает! На кой сдались мне их духи? Чего ради мне изображать из себя покойника… или героя? Я так и не понял в кого играю. На кой прятаться за дурацкими бубенцами, не смея даже посмотреть в глаза врагу? Я не привык! Ради нее? Она не моя. Она не простит, и не будет со мной.

Я убил ее отца. Просто. Пристрелил, со спины, без лишних затей и угрызений совести. Я был на войне и убил врага. Элили, гордая дочь майрушского сотника Мессилима. Наши войска пришли в Майруш прошлым летом, взяли город.

Ее я встретил на следующий день, у ворот, она хотела уехать. Ведь я мог бы просто забрать ее, как трофей из побежденного города, притащил бы в Аннумгун, была бы моей рабыней… или женой, если б пожелал. Я бы пожелал, и куда бы она делась?!

Вместо этого – поперся на край света к каким-то ее родственникам. Зачем? Теперь я страж, живой мертвец. Я ничего больше не хочу, я даже ее больше не хочу – нет сил.

– Исин, – темные глаза смотрят прямо в мои… А небо до краев полно звезд.

* * *

– Эй! Ровнее мажь, а то учует! – сдавленно шипит Лукани.

– Да пошел ты! – в голос говорю я, и он подпрыгивает, истерически машет руками на меня. Как же! Громко говорить здесь нельзя.

Я злой и голодный. Меня послали вне очереди, заменить его напарника, который недавно слег. Всего день дали нормально отдохнуть. Потом перед дежурством – сутки голодовки и уединения на пустыре, иначе, говорят, злые духи хатаниш не поверят, разорвут. Эти сутки я спал – благо, давно привык спать впрок, когда нет других дел. Но жрать все равно охота, не хуже голодных демонов. Еще сутки… В конце-концов я сдохну здесь.

Лукани беззвучно ругается сквозь зубы, я спокойно мажу себя глиной с ног до головы. Надо, так надо. Глотнул напоследок из кувшина мутной воды.

– Пошли.

* * *

– Я выхожу замуж, – сказала Элили вчера.

На этот раз она не смотрела в глаза, словно боялась, словно я – тот голодный злой дух. Старательно отводила взгляд. Я молчал.

– Он пастух. Абисарахи, – ее голос так старался быть твердым. – Мой дядя уже дал согласие. Женщина не может долго жить одна, у меня нет ни братьев, ни отца…

– Хорошо, – кивнул я. Повернулся спиной и ушел. Мне уже все равно.

Ночь. Небо затянуло облаками, так, что круглый бок Сребророгого едва проглядывает и снова исчезает, лишь тускло мерцая. Дождь бы пошел, так ведь нет, как же, пойдет он… Дожди здесь редкость. Воздух густой и душный.

Я иду вдоль невысокого, где-то по пояс, вала из земли и камней, ритмично бью в свой бубен – пугаю духов. Лукани делает тоже самое, чуть в стороне. Так нам и бродить до завтрашнего вечера, пока не сменят. Сутки. Изнуряющая, тупая работа. Как мальчишки, вроде того же Кудды, выдерживают – даже не представляю. Я хоть не вижу этих духов и мне плевать. Хожу себе, гремлю… А они видят. Их смерть бродит в двух шагах за валом, принюхивается, ждет. Один неосторожный шаг и хатаниш бросится – последнее время это случается все чаще.

На валу торчат палки или просто высокие камни, между которыми натянуты нити бубенцов. Здесь, где скальный разлом Ишме-Шмаша выходит к долине – шагов четыреста в ширину, а по середине бежит ручей. Двое стражей на этом берегу, двое на том. Обычно духи не лезут через вал. Но если такое случается – нужно этим же бубном, хитро притоптывая, отпугнуть, загнать назад. Целый ритуал. Главное – в глаза не смотреть. Обычно это выходит. Если нет – оставшиеся в живых стражи бьют в гонг, и люди в деревне успевают спрятаться. Потом хатаниш возвращаются в свое ущелье. Насытившись.

Приглушенный рык у меня за спиной. Совсем рядом. Оборачиваюсь – ничего. Я никогда не вижу их. Но он здесь, рядом, я знаю. Я слышу его шумное дыхание, чувствую запах гнили. Хорошо – будем гонять.

Громко бью в бубен, иду прямо на него. Мне все равно куда смотреть – глаз я не увижу. Зверь напряженно рычит, не уходит. Вот он, передо мной, я слышу. Кажется, протяни руку… Не уходит. Мой бубен ему не страшен. Да я бы тоже не испугался, чего уж… Пляски эти вокруг устраивать, как полагается, пока не уйдет? Долго. Надоело все!

– А ну, пошел, – тихо, сквозь зубы, чтобы не услышал Лукани, говорю я. И размахнувшись, бью наотмашь. Пронзительный визг, и я чувствую, как натянутая кожа бубна тыкается во что-то. Попал! Надо же, демоны его..! Бью снова.

– Па-ашел!

Он огрызается, отступает назад. И я вдруг вижу, как мухи вьются вокруг. И бью по мухам.

Зверь пятится, я слышу! Я гоню его через камни, через вал, на ту сторону. Луплю по морде. На вершине вала он останавливается, шумно втягивает ноздрями воздух. Что-то учуял?

– Пошел прочь! – ору я, и бью уже не бубном, рукой. Чувствую, как сжатые в кулак пальцы с размаху тыкаются во что-то влажное и скользкое, твердое. Что-то хрустит. Натянутая струна бубенцов со звоном рвется, и зверь несется прочь, отчаянно повизгивая. Я прогнал.

Долго стою, смотрю мухам вслед. Потом поправляю бубенцы, связывая разрыв. На земле, под ногами, что-то валяется, я наклоняюсь, поднимаю… Зуб. Огромный сломанный гнилой зуб, в темной склизкой крови. Я выбил. Стою и ржу, как дурак, сжимая в руке зуб голодного духа.

– Я больше не пойду с тобой, – переступив черту, Лукани оборачивается ко мне, его лицо перекошено, – никто больше не пойдет. Лучше уходи отсюда.

– Я прогнал вашего духа, – усмехаясь, говорю я.

– Ты разозлишь их! Они соберутся в стаю и нападут. Убьют всех. Так нельзя.

Ничего нельзя – это я знаю твердо. И я, наконец, уйду. Пошло оно все…

– Исин, – ее глаза смотрят прямо в мои, – ты уходишь?

– Да, – ровно говорю я.

Я уже собрался. Впрочем, у меня и вещей-то никаких – нечего собирать. Старая армейская рубаха висит мешком на плечах, в кожаном ремне давно проковыряны новые дырки… ничего, вот вернусь домой! Отъемся и отдохну. Я уже почти слышу шум аннумгунского базара и плеск волн у высоких стен, крики чаек… Как я устал от этих проклятых тварей! Да провались они в Илар! Этот ад закончился для меня. Надоело. Меч приятной тяжестью трется о бедро.

– Пойдем со мной, – привычно говорю я, зная, что она откажет. – Пойдем. Ты же все равно не любишь этого Абисарахи, какая тебе разница? Я заплачу калым твоему дяде, хоть в десять раз больше этого пастуха, хоть золотом, хоть овцами. Пойдем со мной, будешь жить как царица. У меня хороший дом, и слуги, тебе не придется ничего делать самой… Я ведь хороший воин, Элили. В личной гвардии царя… один из лучших. Я хорошо заработал на той войне.

– Да, – говорит она, – ты хорошо заработал.

Словно пощечина. Ее ноздри раздуваются от обиды и гнева, и я понимаю, что ляпнул лишнее. Кусаю свой длинный язык. Мы разорили весь Майруш, подчистую. Ее Майруш. Я убил ее отца, другие убили ее братьев. Она не пойдет со мной.

– Элили…

– Уходи, – говорит она. И я вижу, как в глубине темных глаз затаились слезы.

– Элили…

– Уходи! Я вижу… Я не могу так…

– Элили! Пойдем, куда хочешь. Хоть в Майруш, хоть в степи, я буду пастухом, или охотником, или придумаю что-нибудь еще. Пойдем со мной. Элили, я же люблю тебя! Я не могу без тебя! Я не могу просто уйти! – голос подло срывается. Никогда раньше я не говорил таких слов, как-то не приходилось. Наверно некому было. Стою, тяжело дыша, прекрасно зная, что сейчас она скажет «нет».

– Прости, – говорит она. Ее губы дрожат.

– Встань на колени, – лысый жрец Энундарана ухмыляется. Я выше на целую голову, и конечно ему приятнее смотреть на меня сверху вниз, чем наоборот.

Скрипнув зубами, я подчиняюсь. Если уж принял решение, значит надо идти до конца.

– Ты хочешь остаться?

Я киваю.

– Ты нарушил закон. Ты же знаешь – за это тебя ждет суровое наказание. Но ты чужак и можешь просто уйти.

Где-то далеко плещется безбрежное море. А ведь сейчас весна, и у нас в саду за домом расцвел миндаль… Мои друзья, наверно, готовятся к очередному походу, в очередной Майруш… а может быть сидят где-нибудь, пьют вино, или тискают девочек… я так хочу…

– Я хочу остаться, – говорю твердо. Жрец ухмыляется так мерзко, что хочется свернуть ему шею.

– Ты раскаиваешься?

– Да.

Там, за чертой нельзя разговаривать, нельзя делать резких движений, и уж тем более нельзя бить духов бубном по морде. Я нарушил закон. Я разозлил духов. Нельзя.

– Скажи! – требует он.

Беззвучно рычу проклятья сквозь зубы. Я никогда не стоял на коленях, и даже перед царем не склонял головы. Я не привык… Чувствую, как лицо покрывается злыми красными пятнами.

– Я раскаиваюсь.

– Хорошо, – довольно говорит он. – Двадцать ударов кнутом, потом три дня поста вместо одного перед, каждым дежурством в течении месяца.

Наверно, на моем лице слишком красноречиво написано все, что я думаю, поэтому что жрец добавляет:

– Ты можешь просто уйти.

Элили, совсем бледная, стоит рядом. «Пожалуйста, уходи!» – беззвучно шепчут ее губы. Я вижу.

* * *

На пустыре я провалялся три дня. Меня притащили и бросили, оставив рядом кувшин с водой. Если бы я сдох – они были бы только рады. Последним ударом, словно издеваясь, этот гад сломал мне два ребра. Теперь не вздохнуть. А вечером идти в ущелье. Кое-как удается сесть.

– Исин, – Элили стоит рядом, все такая же бледная, – почему ты остался?

Улыбаюсь, но как-то криво – что тут сказать.

– Я принесла тебе поесть, – она садится рядом, достает хрустящую ячменную лепешку и пол головки мягкого сыра. – Мне только сейчас удалось незаметно ускользнуть… прости… раньше не получилось.

– Мне ведь не положено сейчас есть, – я заглядываю ей в глаза.

– Никто не узнает.

– А если духи чего-то там учуют?

– Ты в это веришь? – удивление звучит в голосе.

– Нет, – говорю честно. Хочется усмехнуться, но болят ребра. Элили ведь тоже родилась не здесь, это нее законы, хоть и какие-то там ее корни из этих земель – все равно.

Беру, разламываю лепешку пополам – ужасно вкусная, горячая еще, пахнущая живым огнем.

– Иди домой, Исин, – тихо просит она, – ты же хочешь домой. Ведь хочешь? Забудь все это.

Протягивает руку, осторожно касается моего плеча, и в глазах разом темнеет, больше нечем дышать…

– Там, в Майруше, ты… – она кусает губы, – я не виню тебя. Я могу это понять. Это война, и ты солдат. И мой отец был солдатом. Вы оказались по разные стороны… так вышло… это… Я ведь ненавидела тебя, но больше не могу… Исин…

Она всхлипывает.

– Пойдем со мной, – шепчу я, прижимая ее к себе, она больше не сопротивляется.

– Я не могу, Исин, я боюсь. Как же тебе объяснить, ведь ты не поймешь… Ведь эти голодные духи в моей крови, я боюсь они пойдут за мной… теперь, когда я видела их, и они видели меня – они пойдут…

– Пусть идут, – счастливо улыбаюсь я. – Я убью всех твоих духов.

Ее волосы пахнут молоком и солнцем.

– Их нельзя убить, – тихо говорит она, – это наши сны. Они живут, пока живем мы.

За ее спиной стоит зверь. Да, это все тот же сон – я помню. Зверь подходит, и довольно урча трется о ее ноги, лижет ее руку шершавым языком. Такие сны лучше забыть.

– Они приходят из наших снов, Исин. Они убивают. Здесь они за чертой, в ущелье, а там… Я боюсь… Это наше проклятье. Вдруг они вырвутся и начнут убивать.

Элили рыдает, уткнувшись в мое плечо, я обнимаю ее, глажу по голове. Боль куда-то незаметно ушла, остались только тепло и покой. Все вдруг встало на свои места.

– Ты ведь раньше не видела их? Пока не пришла сюда?

Она мотает головой. Становится ужасно смешно, только сломанные ребра мешают смеяться.

– Тебя запугали здесь, Элили, не знаю, как уж им это удалось, ты ведь храбрая. Элили, милая… Ничего. Хочешь, я сейчас пойду и перебью всех ваших духов. Всех, до единого! И тебе нечего будет бояться!

Она смотрит на меня огромными распахнутыми глазами. Глупая моя… да и я дурак, давно надо было…

– Я никогда не видел ваших духов, – признаюсь ей. – Только недавно я начал их слышать, потому, что наконец в них поверил. Я бил вашего хатаниш по морде, а он не видел меня, и не тронул. Это не мои сны, Элили, они опасны только для тех, кто их видит. Только для тех, кто боится. Это ваши страхи. А я их не боюсь. Я убью их всех! Ты ведь веришь мне?

– Верю, – серьезно говорит она.

– Я сейчас заберу свои вещи и уйду, – рявкнул я на жреца, который умудрился встать на моем пути. Он с сомнением отполз в сторону, но спорить не стал.

Я достал, пристегнул к поясу меч. Автомат бы сейчас, для верности, но нет, жаль… Автомат я оставил в Майруше, царю, когда уходил. Ничего, справимся и так.

– Куда ты идешь! – орет Энундарана у меня за спиной.

– Туда, – я спокойно машу рукой в сторону ущелья.

– Ты же сказал, что идешь домой!

– Вот сейчас разберусь с вашими демонами, и сразу домой, – обещаю я.

Жрецу хочется схватить, не пустить, ведь по лицу видно, как страшно хочется! Но он боится меня. Я даже сейчас – страшен. Это не надолго, сейчас он побежит, соберет себе маленькую армию. Будет не пускать. Ничего. Я должен успеть.

А еще мне срочно, позарез, нужно научиться видеть этих духов, иначе драться будет тяжело. Ничего. Я научусь, раз надо. Ни переодеваться у черты, ни мазаться глиной я не стал – к чему? Уже слышу топот за спиной, и ускоряю шаг.

– Стой! – кричат они. – Нельзя!

Это им ничего нельзя, а мне можно. Мне теперь все можно. Главное не испугаться. Бок отдается болью на каждом шагу… но выбора уже нет. Я смогу. Стражи шарахаются от меня.

Я влезаю на каменистый вал, вытаскиваю из ножен меч, и сталь звенит в напряженной тишине.

– Эй, демоны! Идите сюда! – ору во все горло.

И они идут. Я слышу, как ущелье отзывается дружным ревом. Вглядываюсь, до рези в глазах, но не вижу ничего. Интересно, они видят меня? Сейчас нельзя об этом думать – иначе начнешь бояться. Мухи! Над ними должны виться мухи! Смотри!

Толпа, во главе со жрецом, замерла у меня за спиной, за чертой. Они не посмеют сюда сунуться. Это хорошо.

Вот он первый, идет, уже близко. Я слышу сопение и тяжелые шаги. Слышу шорох песка. Демоны! Я даже вижу следы на песке! И мухи, те самые мухи.

Приготовиться, перехватить поудобнее меч. И только сейчас я понимаю, что не учел одного – они, вся эта толпа за спиной, твердо верят, что голодный хатаниш сейчас разорвет меня в клочья. И только я один верю, что будет не так. Не я против духа, а я – против толпы. Их страх – против моей уверенности. Хватит ли этой уверенности на них всех? Хватит. Должно. Иначе никак. Выбора все равно нет.

– Эй, тварь! – говорю я, – я знаю, что ты здесь! Посмотри мне в глаза, я пришел тебя убить.

И вдох-выдох. Спокойно, главное спокойно сейчас… Вдох-выдох.

Тварь рычит, припадает к земле, сейчас кинется! Я вижу, как взвился песок из-под ее когтей. Я выставляю меч вперед, на звук, на рык. И почти сразу чувствую, как тяжелая туша повисла у меня на руках. Чувствую удар огромных когтей, и широкие кровавые борозды поползли по плечу. Хатаниш! Тварь! Я наконец вижу его! Он бьется в предсмертной агонии, мой меч вошел ему в грудь.

Я сбрасываю его на землю, выдергиваю клинок и снова бью. Вонючая черная голова катится прочь. Хочется перевести дух, но тварь дергается, кажется – сейчас встанет.

Это их проклятая вера, в то, что духов нельзя убить! Можно! Еще как можно!

– Только попробуй встать! – сурово говорю безглавому духу, – я убью тебя снова и снова, пока тебе не надоест. Только попробуй! И ты пожалеешь.

Он дергается последний раз и затихает. Я тяжело вздыхаю. Разодранное плечо дико горит огнем. Я поднимаю глаза.

А ущелье полно горящих углей. Их сотни. Теперь я вижу их всех. Вижу. Все они пришли за мной.

Спина разом становится липкой от пота. Их слишком много, и они идут! За мной. Я только что разворошил осиное гнездо. Дурак! Мне же говорили – нельзя! Демоны! Провались они все в Илар! Я поворачиваюсь к толпе.

– Их можно убить! – ору, со всей дури. – Их можно убить, вы же видите! Это просто звери! Трусливые звери, которые боятся даже ваших звенящих бубенцов! Их можно убить! Чего вы их боитесь! Я сейчас перебью всех до одного!

Толпа взволнованно гудит, она видит. Но мне уже некогда смотреть на толпу.

Голодные духи Ишме-Шмаша идут ко мне, все ближе. Я ведь хотел драться – вот, это будет отличная битва. Убью их, сколько смогу, а там поглядим. Я их убью, они уже знают, что можно. Они видели. Они поверят.

Вдох-выдох… все хорошо. Я же сам этого хотел. Рукоять привычно лежит в ладони…

Чьи-то быстрые шаги за спиной, и кто-то встает рядом. Хорошо! Очень хорошо! Я уже не один! Некогда оборачиваться, голодные духи подходят, бросаются на меня… Вот чей-то меч свистит, вместе с моим. Они видят! Кажется еще… И волна горящих углей накрывает меня. И я бью. Духов можно убить.

– Исин, – ее темные глаза смотрят прямо в мои, – я тоже люблю тебя. Пойдем.

И слезы дрожат в этих темных глазах… Небо полным-полно звезд, …и море снова шуршит у городских стен.

Часть 4Пламя и вечность

Только в грезы нельзя насовсем убежать:

Краткий век у забав – столько боли вокруг!

Постарайся ладони у мертвых разжать

И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев ее теплым мечом

И доспехи надев, что почем, что почем!

Разберись, кто ты – трус, иль избранник судьбы,

И попробуй на вкус настоящей борьбы.

В. Высоцкий

1

Море у стен шуршало галькой, тревожно, набегая волна за волной. Посеревшее, пенное море. Брызги горчили на губах.

Тизкар постоял немного на берегу, переступая с ноги на ногу, потом быстро разделся, разбежался и со всего маху влетел в море. Холодная вода обожгла кожу. Он нырнул, привычно уходя на глубину, и долго плыл, пока еще мог, пока перед глазами не заплясали круги и легкие не начали разрываться, прося воздуха. Взметнулся, вынырнул, фыркая и тряся головой. Отдышался и снова нырнул. И еще.

Потом, размеренными широкими взмахами поплыл от берега прочь, словно надеясь достать до хрустального свода где-то там. И со всей злости пнуть ногой, чтоб зазвенел. Смешно конечно, не доплыл… не доплыть. Когда устал, повернулся и лег на воду, раскинув руки, смотря в небо.

Она ждала на берегу. Рыжая, миленькая, но пожалуй не красавица. Она сидела рядом со сброшенной одеждой и ждала.

– Кто ты? – удивился Тизкар.

– Маиш.

Ее зеленые глаза смотрели прямо, спокойно, без тени сомнения.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя.

– Зачем?

Ее губы тронула легкая улыбка, девушка чуть наклонила голову на бок, разглядывая мокрого, обнаженного царя.

– Я так хочу, – сказала она.

Тряхнула головой, и золото жарким пламенем рассыпалось по плечам.

Она была дочерью рыбака, жившего по соседству, и ей было почти семнадцать.

Когда-то в детстве, она слышала много странных прабабкиных сказок о морском боге, о том, что было очень-очень давно, даже прабабка не знала когда это было… Сказки эти совсем не похожи на то, что рассказывают жрецы, и чем-то запали в душу, взволновали. Потом, конечно, девочка выросла и забыла. Но однажды утром увидела на берегу…

– Я не морской бог, – сказал Тизкар.

Она снова улыбнулась.

– Мне не нужен бог.

– А человек? – сердце почему-то ухнуло, и забилось в груди.

Она осталась. Она пришла и захотела остаться, и Тизкар не смог ее прогнать. Нет, он бы никогда не смог ее отпустить, даже если бы она захотела. Было что-то такое, что все демоны, все враги отступали прочь под взглядом зеленых глаз.

Они победят. Теперь Тизкар точно знал это. Он не позволит небу обрушиться, не позволит Урушпаку взять город, никогда. Он не позволит, чтоб и волос упал с ее головы. Теперь ему есть за что сражаться. Нет, конечно было и раньше – за свой город, за свой народ… но теперь… иначе. За свой город он был готов драться до конца и умереть, как тот храбрый майрушский сотник. Но теперь Тизкар точно знал, что будет жить! Долго, счастливо, что бы не случилось, у него будут дети, и даже, наверняка, внуки. Он победит. Он еще пока не знает как, но так будет. Просто не может быть иначе.

Он рассказал ей все, сам даже удивился, как решился, как посмел рассказать, но она не испугалась.

– Все будет хорошо, – сказала тихо. – Я тебе верю.

Тизкар смотрел в ее глаза, сияющие, как когда-то море. Ради нее он победит всех.

Этана гонял своих бойцов, ни днем, ни ночью не давая покоя, пытаясь за короткий срок научить тому, на что требуются месяцы. Воины Урушпака скоро будут здесь, отдыхать некогда. Их придет много, все что есть, Урушпак не может позволить себе проиграть! Но нужно победить, уже все равно какой ценой, потому, что небо готово рухнуть. Нужно успеть. И будь что будет. Некогда отдыхать. Незачем.

И бойцы его не понимали, но кажется чувствовали, и делали успехи, непостижимые уму. Готовы были сражаться так, как просто никогда бы не могли сражаться.

Тонкая красноперая стрела потянулась к самому уху, еще, еще… руки чуть дрожат от напряженья. Илькум ровно дышал, смотря вперед, на мишень, и ничего в мире больше не существовало. Только он и цель. Короткий вдох, миг тишины и долгий пронзительный свист. Стрела сорвалась и ринулась вперед. Прошла мимо. На ладонь прошла мимо и упала в траву.

– Ничего, Иль, ты сможешь, – шепнул на ухо Кинакулуш, похлопал по плечу.

Илькум промахнулся. Снова. Когда люди в первый раз увидели это – испугались, решили, что дурной знак – боги окончательно отвернулись от них, даже волшебный дар у стрелка забрали. И только Тизкар отчего-то радостно засмеялся.