Текст книги "Из Рима в Иерусалим. Сочинения графа Николая Адлерберга"

Автор книги: Екатерина Бакулина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Таковы были в XIX в. предшественники Адлерберга, писавшие на русском языке в избранном им жанре. Не потому ли он начинает записки своего рода оправданием перед публикой, с одной стороны, умаляя значимость своего сочинения, с другой – указывая на его достоинства? «Эти беззатейные строки были написаны мною без претензии на литературную известность, без всякого авторского тщеславия, единственно для освежения в памяти того, что я видел, и притом в то время, когда писались они, я не имел и мысли пустить их когда-нибудь в свет. Между тем некоторые снисходительные приятели, прочитав, одобрили этот рассказ о моем странствовании и уговорили меня напечатать мои впечатления, которые имеют лишь одно достоинство: они чужды всяких вымышленных прикрас».

Итак, «беззатейные строки» вышли в свет только вследствие уговоров приятелей, но отсутствие прикрас послужило им оправданием. Действительно, каждый из предшественников Адлерберга ставил перед собой как литературную цель, так и иную: Дашков историко-экономическую, Муравьев религиозную, Норов топографическую. Н. В. Адлерберг полагал, что «глубокие ученые исследования принадлежат историческим сочинениям, а потому здесь они столь же неуместны, как философские и политические рассуждения. Путевые заметки должны быть зеркалом того, что действительно было в путешествии, ибо путешествие не сказка, а быль». Быть может, эти «инвективы» направлены против кого-то из названных выше авторов? По крайней мере, настораживают такие выражения, как «ученые исследования» (относится ли это к несколько тяжеловесному труду Норова?), «философские и политические рассуждения», которые можно приписать каждому из выпустивших в 1820–1840-х гг. сочинения о путешествии в Святую Землю.

Только инок Парфений, «наивностью изложения» которого восхищался Достоевский, похож в своих писательских установках (но не в стиле) на графа Н. В. Адлерберга, хотя чрезвычайно сомнительно, что они читали записки друг друга. Парфений в предисловии 1855 г. говорит о своей книге: «Написал же все сие без пристрастия, по совести, где сам ходил своими ногами, что видел собственными своими очами…»[51]51
  Цит. по: [Романов Б.]. Инок Парфений (Петр Агеев) [Вступительная статья] // Путешествия в Святую Землю. Записки русских паломников и путешественников XII–XX вв. М., 1995. С. 133.


[Закрыть].

Возможно, на стиль Н. В. Адлерберга оказала влияние и общая тенденция современной ему литературы – переход от романтизма, черты которого очень заметны, например, в первой книге А. Н. Муравьева, к более реалистическому описанию действительности. Адлерберг обещает читателю только «быль», без исследований и рассуждений, и нельзя не признать, что она легко читается. Автор может развлечь рассказами о разных забавных или трогательных случаях, о попутчиках или местах, не связанных прямо с целью его путешествия, у него острый глаз, он проявляет наблюдательность, и хотя иногда морализирует, старается не утомлять читателя.

Вот, например, эпизод из первой главы, названный Адлербергом «Анекдот на море»: при отплытии с острова Корфу корабль догнала лодка с неким греком, зарабатывающим на жизнь опасными прыжками с палубы в море на глазах публики. Автор записок рисует внешность случайного встречного так, что ее легко представить: «Это был приземистый толстяк, с длинными, обстриженными в кружок и светлыми, точно лен, волосами, которые мохнатыми прядями распадались около его жирного лица с маленьким лбом и с чертами, чрезвычайно живо напоминавшими барана», – а заканчивает подробный трехстраничный пересказ «анекдота» моралью: «Но тем не менее грустно видеть человека, поставленного в необходимость питаться мирским подаянием. Любопытно бы знать, какие нравственные причины довели его до такого самоунижения?». Впрочем, любопытство графа не простирается до того, чтобы расспросить бедняка.

В той же главе заключен эпизод под названием «Интересная незнакомка», который позволяет заметить внимание 26-летнего путешественника не только к религиозным святыням. Несколько дальше, в 7 главе, когда буря занесет автора на лодке в гавань легендарного Тира, он будет с таким же увлечением описывать «жемчужину Востока» – дочь консула-маронита.

Автор упомянутой выше рецензии в известном и популярном в 1850–1860-е гг. журнале «Современник» замечает по поводу книги Адлерберга и записок о путешествиях вообще, что «вся сила здесь заключается в том, чтобы верно передать то, что видел, сохранив в описании живость и свежесть непосредственных впечатлений и трудно уловимые оттенки чувств, рождающихся под влиянием любопытных и поразительных явлений природы и жизни тех стран, которые довелось увидеть. Одна из самых интересных сторон каждого путешествия – личность путешественника, выражающаяся в особенности принимаемых им впечатлений…».[52]52
  Из Рима в Иерусалим. Сочинение графа Николая Адлерберга. СПб., 1853 // Современник. 1853. Т. 39. 4. С. 46.


[Закрыть]

Как черты «личности путешественника» надо отметить и образованность Адлерберга, дающую ему возможность, например, бегло описать древнюю историю Греции на фоне всех знаменитых достопримечательностей Афин (вторая глава), и хороший вкус, заметный в оценке архитектуры, и литературные способности. Он знаком с книгами своих предшественников, в особенности А. Н. Муравьева и Шатобриана, которых часто упоминает, и хотя не тщится писать научный трактат, с тонкой наблюдательностью описывает и здания, и людей, и «морского полипа» (скорее всего, медузу), увиденного, вероятно, впервые в Средиземном море, и сераль Сеида-паши в Александрии.

Впрочем, в середине XIX в. образованность автора в классической истории была вполне обычным явлением, и потому даже заслужила упрек автора цитируемой рецензии: «Отдавая дань общепринятому обычаю, автор, вступив на классическую почву Греции, предался историческим воспоминаниям и прежде, чем перешел к описанию афинских развалин – остатков греческого искусства – изложил вкратце историю развития и падения государственного устройства Афин. Этот простой обзор, написанный очень мило и просто, – одно из тех мест, которые мешают живости впечатления, нарушив гармонию целого»[53]53
  Там же. С. 47.


[Закрыть]. Кстати, автор рецензии ставит книгу Адлерберга не в ряд паломничеств в Иерусалим, а в ряд описаний путешествий вообще, выбирая для примера только преимущественно способные развлечь читателя эпизоды на пути в Святой Град и не упоминает об описании его самого, то есть о цели и большей части записок.

Во всех рассуждениях в книге Адлерберг подчеркивает свою принадлежность к российскому государству и православной вере. Католическая Пасха не вызывает умиления: «…я должен сознаться, церемония эта показалась мне не столько благоговейною и искреннею, сколько великолепною и пышною. Пение и молитвы пролетали мимо ушей моих без отголоска в сердце». При описании же архиерейского служения в Храме Гроба Господня в Иерусалиме автор отдает предпочтение «прекрасным звукам, отрадных русскому сердцу славянского языка» перед «громкими греческими напевами».

Гордость за русских граф испытывает всегда, но найти себе выражение она может лишь по подходящему поводу, например, при виде марширующих английских солдат на острове Корфу: «… выправка их довольно воинственна; но с гордостью сознаюсь, что это далеко не то, что наши русские солдаты: в них нет того грозного, молниеносного величия, которым каждого поражает русское войско, обладающее какою-то особенного рода пылкой, прямодушной энергией, насылающей на врага страх и трепет, и как бы громко свидетельствующей о привычке к бранным подвигам и победам». Адлерберг, служивший на Кавказе, имеет право на такие заключения, хотя крымская война, начавшаяся вскоре после выхода в свет его книги, поколебала у русской армии «привычку к бранным подвигам и победам».

Долгий и сложный путь в Иерусалим, включающий в себя морское путешествие на корабле Решида-паши, опасный переезд по морю в утлой лодке с неумелыми кормчими, долгое пребывание в восточных «карантинах», заканчивается, естественно, описанием Святого Града, многократно описанного уже на разных языках пророками, поэтами, паломниками и путешественниками. Какой же путь избирает Адлерберг, кому подражает в своих записках? Он не пишет так романтически приподнято, как Муравьев, не цитирует так много различных текстов, как Норов, не пишет о торговле и хозяйстве в Палестине, как Дашков, он просто пытается передать читателю свои впечатления. Разумеется, автор ориентируется на читателя «своего круга» – образованного и читающего по-французски, и кроме того, знакомого, как и он сам, с сочинениями предшественников. Автор, не будучи профессиональным писателем или ученым, как кажется, не считает свою задачу сложной, в его записках не заметны следы правки, но именно в непосредственности и заключается ценность книги.

Приведу также мнение рецензента из «Современника», который отмечает, что записки «написаны языком простым, обработанным и изящным, с легким оттенком французской фразы в оборотах речи и иногда, впрочем и довольно редко, отступлением от грамматических условий, которые в некоторых местах придают языку “Заметок” неуловимую, наивную прелесть».[54]54
  Там же. С. 46–47.


[Закрыть]

Итак, посвятив описанию Пасхи в Риме, Афинам, Александрии, плаванию на корабле Мехмеда-Решид-паши («начальник штаба сирийской армии, бывший за пять лет до того иерусалимским генерал-губернатором»), разговорам с ним и описанию его странных французско-турецких манер значительную часть книги, автор начинает главу «Наставлением путешественникам», в котором сообщает, что «дорога от Яффы к Иерусалиму вообще небезопасна». Опасности дороги заключались как в ее тяжести, отмечаемой всеми путешественниками вплоть до 1860-х гг.,[55]55
  См. подробнее в моей статье «Знаковые ситуации паломничеств в записках русских путешественников о посещении Иерусалима (1805–1862)»: Румановская Е. Л. Два путешествия в Иерусалим в 1830–31 и 1861 гг. М., 2006. С. 161–162.


[Закрыть] так и во встречах с шайками разбойников, главным из которых был знаменитый Абугож (Абу-Гош). Это было имя семейного клана черкесского происхождения, а также личное имя его шейхов. В Палестине черкесы появились еще в XII–XIII вв., а примерно в середине XVI в. клан Абу-Гошей поселился в селении Кирьят-Иеарим (Кириафириам), куда в библейские времена был перенесен Ковчег Завета. Абу-Гош стал контролировать дорогу из Яффы в Иерусалим, что приносило хороший доход, а тех путешественников, кто не платил, просто грабил. О шейхах Абу-Гош писали почти все русские путешественники XIX в. (см. примечание к соответствующему месту текста), и Адлерберг не стал исключением, посвящая «доброму малому» две страницы.

Наконец, автор приближается к Иерусалиму. Этот момент нетерпеливого ожидания, религиозных размышлений и молитв при виде города отмечают все паломники и путешественники, его можно назвать знаковым для записок о путешествии в Святую Землю.[56]56
  См.: Там же. С. 162–169.


[Закрыть] Адлерберг вносит в него свою лепту, поэтически описывая «нежную пелену воздуха» над «единственной для души панорамой» Святого Града. Но действительность в лице «нескольких женщин из простонародья», которые ругаются и кричат оскорбления, врывается в молитвы, отвлекая от религиозных размышлений, и он не забывает описать и этот эпизод, не паря над реальностью в романтической приподнятости (как, например, Муравьев) и памятуя об обещании рассказывать читателю «быль».

Итак, 20 апреля 1845 г. Н. В. Адлерберг «остановился под стенами Иерусалима». Но в этот кульминационный момент всего путешествия автор не описывает и даже не называет свои чувства, полагаясь на воображение читателя. Задавая риторический вопрос: «Описывать ли то, что происходило в душе моей и какого рода мысли в то время занимали ум мой?» – он отвечает: «Лучше вообразите себя на моем месте, и если вы христианин, то без сомнения в глубине сердца вашего пробудятся глубокие, благоговейные чувства при одном имени Святого Града!».

Следующая, десятая глава заключает в себе описание «неожиданного препятствия» – закрытых ворот Святого Града по поводу пятничной молитвы мусульман. Разумеется, здесь следуют размышления христианина о положении Святой Земли вообще («Власть над нею неверных ясно изображает заслуженный гнев Божий…») и святых мест Иерусалима в частности («…я для посещения Гроба Господня должен был униженно просить, чтоб мусульмане удостоили побеспокоиться открыть мне двери храма…», «Не менее прямым упреком для христианина служит настоящее положение Крестного Пути»).

Пока автор записок стоит под стенами Святого Града, он имеет возможность оглянуться и – как военный человек – оценить крепостные стены: «Иерусалим обнесен довольно плохими зубчатыми каменными стенами, за которыми в главных пунктах, на углах и городских выездах поставлены чугунные орудия разных калибров <…> По настоящим понятиям военного искусства, укрепление Иерусалима не только весьма слабо, но почти ничтожно».

Оказавшись внутри крепостных стен, Адлерберг отмечает «мертвую скорбную тишину и уныние» в Святом Граде, а далее, в 11 главе, подробно рассказывает о посещении главной святыни Иерусалима – Храма Гроба Господня, куда он со спутниками попадает ночью («ночное шествие с факелами»). Как и его предшественники, автор описывает подробно все, что видит. Само религиозное переживание требует благоговейного внимания к предметам, упомянутым в Евангелии, и любой автор вновь называет их, удивляясь и их материальному существованию, и своему присутствию рядом.

Любопытно отметить в этой связи, что и Адлерберг, и многие другие, пишущие о святых местах, стараются как можно точнее описать их, измеряя (на глаз?) их размеры, пересчитывая количество колонн, ступеней, лампад и т. д. И здесь, как ни странно, отмечаются многочисленные расхождения между сведениями авторов, даже побывавших в Иерусалиме в одно и то же время. Например, инок Парфений, в том же 1845 г. бывший в Иерусалиме, пишет, что «вышиною гора Голгофа шесть аршин»[57]57
  Цит. по изд.: Путешествия в Святую Землю. Записки русских паломников… С. 141. В дальнейшем цитаты приводятся по данному изданию.


[Закрыть], т. е. приблизительно 4 м 27 см, Адлерберг же указывает, что Голгофа «всего лишь на 19 футов выше горизонта земли», что составляет уже 5 м 79 см. Количество ступеней лестницы на Голгофу тоже разное: у Парфения их «осьмнадцать»[58]58
  Там же.


[Закрыть], у нашего автора – 21. Если насчет высоты Голгофы оба паломника могли положиться на своих «гидов», то есть разницу в «показаниях» можно отнести за счет большей или меньшей образованности или осведомленности их сопровождающих (или в разнице мер длины), то количество ступеней поддается простому подсчету, и трудно объяснить это расхождение. Добавлю, что А. Н. Муравьев в 1830 г. насчитал только 17 ступеней.[59]59
  Муравьев А. Н. Путешествие ко Святым местам в 1830 году // Святые места вблизи и издали. Путевые заметки русских писателей I половины XIX века. М., 1995. С. 175. Далее цитаты приводятся по данному изданию.


[Закрыть] Многие подобные несовпадения прослежены мною в примечаниях как к данному изданию, так и к «Путешествию во Святый Град Иерусалим монаха Серапиона»[60]60
  См.: Румановская Е. Л. Два путешествия в Иерусалим… С. 65–94.


[Закрыть].

В 12-й и 13-й главах продолжается подробное описание Храма и его святых мест, а также Крестного пути. При этом Адлерберг высказывает замечание о том, что хорошо было бы Крестный путь, представляющий ныне «простую, неопрятную улицу», «обложив крышею, как особый храм, обратить в церковную галерею, по которой бы христиане с молитвою проходили не иначе, как на коленях». Приводится и пример: лестница из дома Понтия Пилата (Scala Sancta),[61]61
  Святая лестница (Scala Santa) – мраморная лестница старого Латеранского дворца, ныне не существующего. Впервые упоминается в середине IX в. в «Liber Pontifi calis» папы Сергия II. Тогда же возникла легенда, что эта лестница была привезена в 326 г. из Иерусалима святой Еленой и происходит из дворца Понтия Пилата и что по ней поднимался на суд Иисус Христос. В средние века лестница называлась Scala Pilati («лестница Пилата»). При перестройке дворца в 1589 г. папой Сикстом V лестница была установлена в личной папской капелле Сан-Лоренцо (или Санкта-Санкториум – святая святых), расположенной рядом с базиликой Сан-Джованни ин Латерано. Все 28 ступеней лестницы закрыты деревянными досками – из-за особой святости данной реликвии верующие поднимаются по ней только на коленях, читая специальные молитвы на каждой ступени. В тех местах, где на лестнице остались следы крови Христа, поднимавшегося после бичевания, сделаны специальные стеклянные окошки. Лестница является почитаемой святыней христианского мира и входит в число объектов, посещаемых паломниками в юбилейный год с целью получения отпущения грехов. В 2007 г. была проведена ее реставрация.


[Закрыть] находящаяся в церкви Св. Иоанна Латеранскаго (St. Jovanni Laterano)[62]62
  Храм Святого Иоанна Латеранского, или Базилика Сан-Джованни ин Латерано (Basilica di San Giovanni in Laterano, Базилика св. Иоанна Латеранского; офиц. название Archibasilica Sanctissimi Salvatoris) – кафедральный собор города Рима и местонахождение кафедры римского епископа (а также папского трона). В католической иерархии эта церковь стоит выше всех остальных храмов, не исключая и собор Св. Петра, о чем свидетельствует надпись над входом: «святейшая Латеранская церковь, всех церквей города и мира мать и глава». В античности на месте базилики находилось поместье знатного семейства Латеранов, которое Константин Великий подарил римскому епископу. Папа Сильвестр I в 324 г. освятил вновь построенную базилику в честь Христа Спасителя, в течение первого тысячелетия ее существования все римские папы проживали в Латеранском дворце; здесь же состоялось пять вселенских соборов. Во время авиньонского пленения пап базилика дважды горела и пришла в упадок. По возвращении в Рим папы обосновались в Ватикане, а обветшавший Латеранский дворец был снесен, Сикст V повелел снести и древнюю базилику, строительство новой завершилось в 1735 г. В собор ведут пять дверей и крайняя правая – «юбилейная», то есть открывающаяся только в Юбилейный год. В соборе сохранилась фреска Джотто, стены Латеранской базилики украшают огромные статуи апостолов; в храме похоронены шесть пап.


[Закрыть] в Риме. Возможно, мысль о галерее пришла в голову автору записок не только по религиозным соображениям, но и потому, что он и его спутники страдали от иерусалимской жары: «Жестокий зной распалял песчаный грунт иерусалимских улиц, но тем не менее, проходя по Крестному Пути, мы шли с обнаженными головами…». Отмечу, что А. Н. Муравьев также, и весьма экзальтированно, высказавший мысль о том, что по Крестному пути следует передвигаться на коленях, не упомянул о крыше, галерее или о чем-либо подобном.

Н. В. Адлерберг рассказывает в своих записках, выросших, видимо, из дневника путешествия, о знакомстве с иерусалимским патриархом Кириллом,[63]63
  Кирилл II – Патриарх Иерусалимский (1845–1872), митрополит Лиддский. Вернул Иерусалиму статус местопребывания православных Патриархов, т. к. с XVII в. они из-за опасений за свою жизнь проживали в основном в Константинополе.


[Закрыть] наружность которого ему показалась «самой приятной и величественной». Удивили Адлерберга «ярко блестящие» на черной рясе «алмазы турецкого ордена», потребовавшие объяснений патриарха о зависимости от турецкого правительства. Такое же удивление, смешанное с негодованием, автор записок высказывает всякий раз, когда видит в святых местах трубки и кофе, но «даже в патриаршей келье мы не избежали» их, как вынужден он заметить.

Получив благословение Патриарха говеть в Храме Гроба Господня, Адлерберг посвящает описанию трех ночей, проведенных там, 14 и 15 главы, в которых не забывает отметить и светский визит к губернатору Али-паше, а также рассказывает о местах, оставшихся за стенами Старого города – Иосафатовой долине и Гефсимании. Гефсимания и «восемь дряхлых оливковых деревьев» описываются очень поэтично, это одно из самых лирических мест в книге: «Свежий ветерок колыхал ветви и только в этом месте, посреди мертвой тишины, шелестел странными звуками, которые доходили до моего слуха то гулом невнятных слов, то отдаленным, едва слышным напевом; словом, мне казалось, что по временам слышится то тихая молитва, то стон и вздохи, то песнь ангелов, то приговор проклятия…».

Интересно, что автор не замечает противоречия, когда пишет о своих глубоких размышлениях с отломанными веточками гефсиманских олив в руках, а далее рассказывает, что «при стечении большого числа поклонников в Иерусалим к этим деревьям приставляют сторожей, чтобы не допускать ревностных христиан разрушать последние остатки сада обрыванием ветвей на память».

Образованный человек, граф Адлерберг не может не отметить неполноту знаний в своем гиде – монахе Дионисии и в других греческих монахах, выводя из их необразованности неуспех в противоборствовании влиянию латинского духовенства: «Каковы же должны быть познания других братий, спрашивал я сам себя, если Дионисий считается у них одним из ученейших? Это значительный недостаток, влекущий за собою важные последствия!».

Но другие – возвышенные – чувства волнуют его во время исповеди на Голгофе и обедне в Пещере Святого Гроба: «Это чувство превосходит всякое описание, и одна подобная минута стоит того, чтобы исключительно для нея прибрести в Иерусалим с конца вселенной». С такими «благодатными ощущениями» автор записок расстается с Иерусалимом, отправляясь в «странствования по Сирии и Палестине», которые он уже не излагает в своей книге.

Последнюю главу Адлерберг посвящает описанию «истинно полезного христианского дела» – постройке новой церкви в христианском селении Керак за Иорданом. При этом случае автор рассказывает о епархии Петры Аравийской и ее митрополите Мелетии, живущем в Иерусалиме, а также о своем участии в деле – сборе средств. В 1847 г. было положено основание церкви, а в июле 1849 г. она была освящена, что позволяет заключить, что последняя глава была добавлена автором к книге позже других, возможно, при принятии решения о печатании. Она написана более сухо, чем другие, т. к. заключает в себе отчет о собранных средствах и их использовании.

Такова книга, предлагаемая вниманию читателей. Полагаю, что вы будете рады открыть ее и прочесть, а возможно, и последовать за автором в его путешествии.

Елена Румановская