Текст книги "Дом вдали от дома: художники-эмигранты из Российской империи в Стамбуле"
Автор книги: Екатерина Айгюн
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)
Часть вторая. Другие районы и части Константинополя/Стамбула
Исторический полуостров и окрестности
Во главе с КахриеНапротив района Пера/Бейоглу, на другом берегу залива Золотой Рог, а если точнее, между Мраморным морем и Золотым Рогом, находится так называемый Старый город (он же Исторический полуостров) и его окрестности. Здесь, в отличие от «европейской» Перы, жили в основном мусульмане, и потому эта часть Константинополя/Стамбула была достаточно консервативной. Если не считать района Сиркеджи, где в 1920–1930-е располагались модные магазины, отели, кафе и рестораны, в Старый город в основном ездили ради мечетей и прочих культовых старинных сооружений. Интерес к историческим достопримечательностям подогревали статьи в русской прессе и лекции Народного университета (фактически университетских курсов), организованного, скорее всего, по образу и подобию тех, что стали открываться для всех слоев населения в крупных городах России после революции 1905 года[222]222
Заведующий Народным университетом в Константинополе (учрежден в декабре 1921 года и ставил своей целью культурно-просветительскую деятельность) был А. В. Позняков. При университете были организованы различные курсы (иностранных языков, бухгалтерского дела, электротехники, медицинского массажа, гальванопластики, мыловарения, парфюмерии, изготовления дамских шляп и т. п.) с последующими выпускными экзаменами (университет помогал выпускникам с трудоустройством), а также проводились лекции (в том числе на юридические и медицинские темы).
[Закрыть]. Чаще всего статьи выходили в газете Presse du Soir («Вечерняя пресса») и рассказывали о том или ином памятнике или сооружении, которое стоит посетить на Историческом полуострове. Журналисты Presse du Soir, судя по всему являющиеся также авторами справочника-путеводителя для русскоязычных эмигрантов «Русский в Константинополе», настаивали: «Русскому беженцу, заброшенному в ноябре 1920 года в Константинополь, не до того, чтобы осматривать город с туристической точки зрения, вникать в художественные красоты и исторические картины Константинополя. Однако всем, кто может себе позволить роскошь хотя бы однодневного досуга, мы настойчиво рекомендуем сделать над собою нравственное усилие и уделить по нескольку часов в течение двух-трех-четырех дней или один целый день на осмотр хотя бы малой части художественно-исторических сокровищ, которыми так богат Константинополь. Мы уверены, что это нравственное усилие себя окупит: душа загнанного, замученного русского человека прояснится хоть ненадолго и на картинах великого прошлого отдохнет от жутких и гнетущих впечатлений настоящего»[223]223
Аноним. Русский в Константинополе. Le Russe à Constantinople. Константинополь: Типография «Пресса», 1921. С. 29.
[Закрыть]. Надо сказать, что не только чересчур «западная» Пера, но и Долмабахче – дворец османских султанов на европейской стороне Константинополя не вызывал у авторов такого интереса[224]224
Аноним. Русский в Константинополе. Le Russe à Constantinople. Константинополь: Типография «Пресса», 1921. С. 42.
[Закрыть].
В бесплатных и платных лекциях Народного университета, что в первой половине 1920-х проходили в «Маяке» и в помещении Нарманлы Хана, а позднее – в «Константинопольском коммерческом клубе» и в общежитии № 9 рядом с мечетью Тешвикие, дворцу Долмабахче или району Пера тоже не уделяли особого внимания. В основном лекции были посвящены истории, архитектуре и искусству византийского и мусульманского Константинополя в окружении крепостных стен и их окрестностей[225]225
На основе статей в константинопольской газете Presse du Soir 1920-х годов.
[Закрыть]. Проводил их чаще всего Николай Михайлов, востоковед из Киевского университета святого Владимира, учившийся в том числе у Юлиана Кулаковского, автора «Истории Византии»[226]226
Михайлов Н. Научно-литературный отдел // Presse du Soir. 1924. 26 сентября.
[Закрыть]. Будучи в Константинополе, при составлении лекций Михайлов в основном опирался на работы историка искусства Никодима Кондакова, который немало своих трудов посвятил изучению этого города[227]227
Михайлов Н. Научно-литературный отдел // Presse du Soir. 1924. 10 октября.
[Закрыть]. Судя по всему, Михайлов был прекрасным оратором и хорошо владел несколькими языками – на его лекциях присутствовали люди из самых разных стран, а также местные жители[228]228
Аноним. Народный университет // Константинопольский коммерческий курьер. 1923. 30 июля.
[Закрыть].
О Николае Михайлове известно немного, однако по этим крупицам создается впечатление, что он буквально жил своим делом. Вот как он сам отзывался о рукописях на латинском, которые, по его мнению, находились в книгохранилищах при мечетях: «Как было бы приятно и ценно, если бы Турция на ее пути к прогрессу и в своих порывах к истинной культуре и науке [текст был написан после образования Турецкой Республики] разработала эти великие “залежи” интеллектуальных сокровищ! И если бы мы, представители науки русской, специалисты в этой области смогли бы потрудиться для развития и славы умственной жизни страны, приютившей нас, давшей нам гостеприимно и радушно убежище, то мы сочли себя выполнившими долг благодарности и не даром бременившими приютившую нас землю, ставшую для нас родным домом и тихой пристанью»[229]229
Михайлов Н. Научно-литературный отдел // Presse du Soir. 1924. 26 сентября.
[Закрыть]. Иногда Михайлова как лектора Народного университета сменял Николай Клуге, бывший сотрудник (хотя и неофициальный[230]230
Иодко О. Николай Карлович Клуге (1869–1947): копиист и реставратор византийских памятников // Немцы в Санкт-Петербурге: биографический аспект XVIII–XX вв. № X, Кунсткамера РАН. 2016. С. 197–222.
[Закрыть]) Русского археологического института в Константинополе. Известно, что на одной из лекций о возникновении и развитии типов византийских церквей он в качестве иллюстраций показал собственные чертежи, а рассказ о мозаичной росписи в византийских церквях сопроводил своими же снимками[231]231
Аноним. Лекция Клуге // Presse du Soir. 1922. 8 декабря.
[Закрыть].
Кто-то из эмигрантов вдохновлялся лекциями Народного университета, материалами в газетах и в справочнике-путеводителе «Русский в Константинополе» и отправлялся гулять по Историческому полуострову в одиночестве или в компании близких. Маршрут журналиста Николая Чебышева, куда входили фонтан Ахмеда III и Янычарское дерево у дворца Топкапы, скорее всего, был вдохновлен справочником-путеводителем, и надо заметить, что авторы книги также предлагали осмотреть Новую мечеть (Йени), Голубую мечеть и мечети Баезид, Шехзаде, Фатих, Сулеймание, Эйюп Султан, Бююк Валиде Хан, а также здание Высокой Порты, тюрбе при мечетях и другое[232]232
Чебышев Н. Близкая даль // Белое дело. Кн. 13: Константинополь – Галлиполи. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2003. С. 126; Аноним. Русский в Константинополе. С. 39–42.
[Закрыть]. Писатель Илья Сургучёв неоднократно посещал Археологический музей, где огромное впечатление на него произвел саркофаг Александра Македонского[233]233
Судя по рассказу И. Сургучёва «Чудеса Константинополя», опубликованному в «Зарницах».
[Закрыть]. Бывали эмигранты и в находившемся при мечети Сулеймание[234]234
Yücel E. Evkaf-ı İslamiyye Müzesi // İST Dergi. № 015. S. 107.
[Закрыть] Музее исламского искусства – им в те годы руководил известный турецкий художник Али Сами Бояр. Все они восхищались «редчайшей красоты» рукописями на арабском, персидском и османском, миниатюрами, изразцами, кафтанами и другими экспонатами: «Эти уники украшены столь богатыми и редкими орнаментами, тонкость рисунка, неистощимость фантазии, разнообразие красок и тонов так поразительны, что от каждой витрины отрываешься с большим трудом, так притягательна красота своеобразного и единственного в своем роде художества древних мастеров Востока»[235]235
K. Les tresors de Stamboul / Le Musee Islamique // Presse du Soir. [Без даты]. P. 3.
[Закрыть]. Некоторые совмещали поход в музей с походом в Русскую библиотеку при мечети Сулеймание. Ее в свое время собрал тюрколог, профессор Казанского университета Николай Катанов, а впоследствии из-за финансовых трудностей и сложных жизненных обстоятельств продал коллегам из Османской империи[236]236
K. Les tresors de Stamboul / Une bibliotheque russe // Presse du Soir. № 181. P. 3.
[Закрыть].
Писательница Надежда Тэффи успела «сжиться» с Константинополем и знала об Историческом полуострове больше, чем среднестатистический эмигрант, и очень рекомендовала посетить Базар букинистов у знаменитого Крытого рынка. «Вы можете войти в лавку и молча простоять хоть два часа, – писала она, – старик не прервет своего занятия и ничего вам не скажет. Но если вы заговорите и окажетесь знатоком восточной графики – он оживится и с волнением будет показывать вам какую-нибудь завитушку на изжелкшем обрывке старого Корана и щелкать языком и качать головой. Манускрипт играет на Востоке роль живописи. Простая страничка, на которой написано небольшое изречение, чуть тронутая золотом и краской, ценится иногда дороже целого рукописного Корана. При мне один такой листик был продан за несколько сот лир»[237]237
Тэффи Н. Стамбул и солнце. Берлин: Мысль, 1921. С. 32–34.
[Закрыть].
Надо сказать, не только Тэффи стремилась разнообразить маршрут по Историческому полуострову во главе с Голубой мечетью. Особо любопытные эмигранты посещали библиотеку османского библиофила Али Эмири-эфенди, всю свою жизнь потратившего на собирание редких рукописей и других изданий на арабском, персидском и турецком языках. Али категорически отказывался продавать иностранцам что-либо из своей коллекции, объясняя это тем, что собирал ее для своего народа[238]238
Koçu R. E. Ali Emiri Efendi // Istanbul Ansiklopedisi. Istanbul: Tan Matbaası, 1958. B. 2. S. 659–662.
[Закрыть]. При этом он нередко лично показывал ценные издания и уделял особое внимание русскоязычным гостям библиотеки[239]239
K. Les tresors de Stamboul / Les littératures d’Orient // Presse du Soir. № 187. Р. 3.
[Закрыть].
Александр Панков. Из альбома «Константинополь». 1924–1929. Ömer Koç Collection
Дмитрий Измайлович. Одна из ранних «константинопольских» работ. Mendes Cavalcanti Collection. Фото: Oscar Liberal
Желающие послушать экспертов эмигранты предпочитали экскурсии, организованные Народным университетом. Обычно все встречались рано утром по воскресеньям у Нарманлы Хана, а затем, если прогулка была посвящена мусульманскому Константинополю, отправлялись в районы Султанахмет, Эйюп или Ускюдар[240]240
См.: Аноним. Экскурсии // Константинопольский коммерческий курьер. № 4 (42). С. 3; и другая пресса того времени.
[Закрыть]. По словам журналистов, в каждой экскурсии принимало участие около тридцати человек и всюду их ждал «самый радушный прием» со стороны турок: «Наблюдалось вдумчивое и сознательное отношение слушателей, причем часто записывались объяснения руководителя и производились самостоятельные осмотры. Слушатели и экскурсанты неоднократно выражали благодарность Народному университету за организацию экскурсий»[241]241
Аноним. Народный университет // Константинопольский коммерческий курьер. 1923. 30 июля. С. 3.
[Закрыть]. Один из маршрутов Николая Михайлова начинался у дверей Нарманлы Хана и включал в себя Археологический музей, собор Святой Софии, мечеть Баезид на площади Беязыт, мечеть Сулеймание и Музей исламского искусства – очевидно, историк старался познакомить слушателей со всеми видами исламского искусства: от архитектуры до каллиграфии[242]242
Аноним. Русский народный университет в Константинополе // Presse du Soir. 1922. 3 октября.
[Закрыть].
Судя по сохранившимся в архивах письменным и визуальным материалам, художники и фотографы тоже посещали Исторический полуостров. Нет никаких сомнений в том, что многие из них вдохновлялись константинопольской мусульманской архитектурой и оставались под большим впечатлением от экспозиций местных музеев. Так, увиденное в музеях и на улицах значительно повлияло на таких художников, как В. П.-Ч., Александр Панков и Теодор Сабанеев. Последний, например, воссоздавал персидские миниатюры, чем заслужил похвалу со стороны местной французской прессы, посчитавшей эти графические работы весьма изящными[243]243
Аноним. L’Exposition de l’Union des Peintres russes a la caserne Mac-Mahon // Le Journal d’Orient. 1923. 20 января.
[Закрыть]. В. П.-Ч. и Панков увлекались турецкими орнаментами, и созданные ими интерпретации также получили высокую оценку[244]244
Аноним. Выставка Союза русских художников // Presse du Soir. 1922. 19 июня; Тэдъ. К выставке художников // Presse du Soir. 1923. 29 июня.
[Закрыть]. При этом обложки альбомов, выполненные Панковым, свидетельствуют о его интересе к каллиграфии, которая наравне с библиотеками и музеями была широко представлена на стамбульских выставках Османской школы каллиграфии[245]245
Аноним. Medresetü’l-Hattâtîn sergisinde bir köşe // Akşam. 1921. 26 мая. Обложки альбомов впервые опубликованы в: Becker S. Impressions of Istanbul Voyage to Constantinople 1891–1938 // The Ömer Koç Collection. Vehbi Koç Foundation, 2022. B. IV. S. 234–251.
[Закрыть]. Стоит упомянуть и Дмитрия Измайловича, нередко изображавшего на своих натюрмортах (которые, впрочем, за счет реалистичности журналисты называли «натюрвиван», подразумевая живость изображаемого) старинные предметы османского быта – хамамные аксессуары, подсвечники (шамданы), кофейники (мырра) и полки для фесок (феслики)[246]246
Альбом To Mr. and Mrs. Stearns from D. Ismailovitch // Архив Ф. У. Стернса, Колледж Cвятого Креста (Вустер, Массачусетс); архив-коллекция Эдуардо Мендеса Кавальканти, Бразилия; Русские на Босфоре / А. Бурнакин [и др.].
[Закрыть].
Дмитрий Измайлович. Вид на Золотой Рог со стороны кладбища Эйюп. Mendes Cavalcanti Collection. Фото: Oscar Liberal
Очарованные мусульманской архитектурой в основном писали мечети, с их высокими, заметными издалека минаретами. Надо сказать, что изображения мечетей можно отыскать практически у любого русского художника в Константинополе/Стамбуле, будь то любитель или же выпускник Императорской академии. Упомяну двух художниц-любительниц, чьи рисунки и акварельные пейзажи сохранились до наших дней, – это А. Д. Ган, жена русского морского офицера, чьи работы напоминают туристические открытки, и Татьяна Сургучёва, написавшая закат на пристани Каракёй, где ярко-синие силуэты собора Святой Софии, Новой мечети и Сулеймание контрастируют с темно-голубыми водами Босфора[247]247
Толстой А. Художники русской эмиграции. С. 52; некоторые работы художницы Ган находятся в Президентской библиотеке-музее Герберта Гувера и Русском историческом музее в Джорданвилле, Нью-Йорк; также см.: материалы пражского Památník národního písemnictví. URL: https://pamatniknarodnihopisemnictvi.cz (в особенности архив Бориса Лазаревского).
[Закрыть]. Художники-профессионалы нередко создавали так называемые силуэтные изображения – закрашенные тушью контуры мечетей с минаретами на контрастном фоне.
Среди художников и фотографов было немало тех, кто интересовался и другими элементами городской османской архитектуры – гробницами (тюрбе), фонтантами различного назначения (себиль, чешме, шадырван), мусульманскими кладбищами и турецкими банями (хамамы). С особым старанием, уделяя внимание мельчайшим архитектурным деталям, их писали уже упоминавшиеся Александр Панков и Дмитрий Измайлович[248]248
Часть работ принадлежит Эдуардо Мендесу Кавальканти (Бразилия); фотографии некоторых см. в альбоме To Mr. and Mrs. Stearns from D. Ismailovitch; Becker S. Impressions of Istanbul Voyage to Constantinople 1891–1938. P. 234–251.
[Закрыть]. Вообще, складывается впечатление, что у этих художников был довольно длинный список важных сооружений мусульманского Константинополя, которые требовалось «задокументировать». Надо заметить, что на этих работах почти нет людей: о том, что город населен, у Панкова напоминают только лодки, парусники и белье на веревках. А вот Борис Эгиз, в отличие от Панкова и Измайловича, изредка «оживлял» свои архитектурные пейзажи: одной из самых удачных его работ такого плана является «Крытый рынок» с прохаживающимися по нему торговцами и посетителями[249]249
Одна версия этой работы находится в частной коллекции, другая – в Национальном музее Литвы.
[Закрыть]. Ну а самыми «людными» были, пожалуй, работы Алексея Грищенко, изображавшего не столько мусульманскую архитектуру, сколько жизнь махалле (жилые кварталы города) – у него можно увидеть мужчин в фесках, женщин в хиджабах или чадрах, молящихся мусульман, торговцев, дервишей и бездомных[250]250
Ayşenur G., Vita S. (eds). Alexis Gritchenko. The Constantinople Years. Istanbul: Meşher, 2020.
[Закрыть]. Особенно хорошо Грищенко удавались пьющие кофе, курящие кальян и играющие в карты завсегдатаи местных кофеен.
Абсолютно очевидно, что в 1920-е Исторический полуостров и его окрестности были интересны большинству образованных эмигрантов из Российской империи в основном из-за византийского наследия. Это прежде всего касалось православных беженцев, считавших себя преемниками Византии. Для них Константинополь был в первую очередь бывшей столицей Византийской империи, с которой у их страны существовали тесные связи начиная с Крещения Руси в 988 году[251]251
Üre P. Reclaiming Byzantium: Russia, Turkey and the Archaeological Claim to the Middle East in the 19th Century. I. B.: Tauris, 2020. P. 24.
[Закрыть]. На разных этапах истории Российской империи эта преемственность преподносилась в разных ипостасях. Подтверждалась она и известными деятелями Русского археологического института в Константинополе. Так, Никодим Кондаков утверждал, что «русская наука должна поставить своей задачей и построить научный фундамент своего предмета на Византии», поскольку «наука древностей и искусства Востока обязательна для русской археологической науки не только как среда ей близкая, родственная и потому понятная, но и как исторически унаследованная <…>»[252]252
Предисловие к труду «Византийские церкви и памятники Константинополя» (цит. по: Ainalov D. N. P. Kondakov, comme historien de l’art et methodologue. Prague: Seminarium Kondakovianum, 1928. P. 316).
[Закрыть]. Поэтому неудивительно, что, очутившись в Константинополе, многие русскоязычные православные беженцы интересовались и даже в некотором смысле промоутировали все «византийское» в городе, словно имели к этому непосредственное отношение. Так, среди прочего эмигранты открыли в центре города ресторан под названием «Византия».
Леонид Сологуб. «Собор Св. Софии». Частное собрание
Вообще, стоит сказать, что даже после бегства из России и прибытия в город на Босфоре на переполненных кораблях некоторые беженцы не оставили идеи завоевания Константинополя[253]253
Кудрявцев С. Заумник в Царьграде. С. 123; Зданевич И. Письма Филипсу Моргану Прайсу. М.: Гилея, 2005. С. 160–164.
[Закрыть]. Интерес к византийскому наследию также подогревался энтузиазмом со стороны многочисленных «западных» и греческих ученых, в то время проводивших раскопки в городе, и небольшой группы местных интеллектуалов, в которую входили Джеляль Эсад Арсевен, Ахмед Рефик Алтынай, Мехмед Зия и другие[254]254
Yıldız Ş. K. Osmanlı’dan Cumhuriyet’e Entelektüellerin Gözüyle Bizans İstanbul’u // Doğu Batı. 2014. Февраль-апрель. S. 103–126; Аноним. Introduction // Discovering Byzantium in Istanbul: Scholars, Institutions, and Challenges (1800–1955). Pera Museum-Symposium. Istanbul: Istanbul Research Institute, 2017. Р. 5; The Odyssey of Byzantine Studies in Turkey. Koç University Press, 2023.
[Закрыть].
Русская пресса внимательно следила за всем «красочным и выпуклым»[255]255
Аноним. Научно-литературный отдел // Presse du Soir. 1924. 1 мая.
[Закрыть], что касалось византийских памятников и истории. Эмигрантские альманахи были заполнены прозой и стихами на тему Византии и собора Святой Софии[256]256
Хотелось бы, однако, привести в качестве примера строки не из альманахов, а из книги Феодора Кашинцева «Дерзо-Коран» (Золотой Рог. 1923. Апрель): «Грезится мне отшумевшее время, / Творческой мысли цветистый узор, / Гордое, сильное, дерзкое племя, / Пышной Византии яркий убор. / Взлетно красуется Айя-София… / Весь самоцветен Влахернов дворец… / Крепкия стены… И войны былыя… / Вот он – минувшего пыльный венец!»
[Закрыть]. Разумеется, у каждого Византия была своя: у кого-то мистическая, хранящая множество тайн, у кого-то – великая и могущественная, дающая эмигрантам силы и энергию двигаться вперед.
Александр Панков. Из альбомов художника. Ömer Koç Collection
Народный университет проводил лекции на византийские темы и устраивал прогулки по византийскому Константинополю. По мнению русских журналистов, эти мероприятия были чуть ли не обязательными для посещения. Они призывали эмигрантов интересоваться, приобщаться и исследовать «близкое их сознанию» византийское наследие – раз уж волею судьбы они попали в этот город, – ссылаясь на слова профессора, основателя Русского археологического института в Константинополе Федора Успенского: «Византиноведение, прежде чем стать предметом научного исследования… с давних пор было близко нашему сознанию. Представим себе русскую историю без всех тех подробностей, которые вкрапливаются в ее политическую, военную, духовную и литературную жизнь вследствие ее отношения к Византии, и мы лишим эту историю ее красочного характера, типических и выпуклых надстроек в ее архитектурном строении…»[257]257
Аноним. Научно-литературный отдел // Presse du Soir. 1924. 1 мая.
[Закрыть]
Александр Панков. Из альбомов художника. Ömer Koç Collection
Впрочем, эмигрантов можно было и не уговаривать. Многие из них регулярно посещали лекции и принимали активное участие в экскурсиях. Судя по их воспоминаниям, ни разу не ходивших послушать о чем-нибудь «византийском» было мало. Лекции в основном читал все тот же Николай Михайлов, и одна из них (увы, неизвестно, какая именно) привлекла «массу слушателей», а в экскурсии после этой лекции приняло участие семьдесят пять человек[258]258
Аноним. Народный университет // Presse du Soir. 1922. 11 ноября.
[Закрыть]. Темы лекций разнились от «Жизни византийского патриархата» и «Истории византийского искусства» до «Краха Византийской империи»[259]259
Аноним. KKK | Недельная программа // Presse du Soir. 1924. 13 декабря; Аноним. KKK | Недельная программа // Presse du Soir. 1925. 24 февраля; Аноним. Народный университет // Presse du Soir. 1922. № 242;Аноним. Народный университет // Presse du Soir. 1922. 20 октября;Аноним. Экскурсия // Presse du Soir. 1922. 3 ноября; Аноним. Народный университет // Константинопольский коммерческий курьер. 1923. 30 июля.
[Закрыть]. Что же касается прогулок по византийским памятникам Исторического полуострова, то они продолжались как минимум до 1925 года. Как вспоминала писательница Зинаида Шаховская, «надев бабуши [кожаные туфли без задников] или разувшись, если это требовалось, мы прогуливались по огромной мечети Айя-София. Я разглядывала отпечатки пяти пальцев руки, которые оставил очень высоко на одной из колонн завоеватель, взобравшись на груду тел убитых христиан. <…> Трудно поверить, но и в то время, как будто ничего не случилось, в Константинополе проводились экскурсии для беженцев по местам археологических раскопок; один русский ученый муж, окруженный толпой любопытных, рассказывал нам о колесницах на ипподроме Септимия Севера в 200 году до Рождества Христова или об исчезновении изображения Константина с порфирной колонны, носящей его имя. <…> Археологические прогулки как бы соединяли в нашем сознании воспоминание о беспорядках и трагедиях в Византии с трагедиями, пережитыми нами»[260]260
Шаховская З. Таков мой век. М.: Русский путь, 2006. С. 227.
[Закрыть]. Экскурсионные программы Михайлова включали в себя такие места, как собор Святой Софии (мечеть Айя-София), церковь Хора (мечеть Кахрие), ипподром (площадь Султанахмет), церковь Святых Сергия и Вакха, Едикуле (Семибашенная крепость), Большой дворец Константинополя (Вуколеон), башня Исаака Ангела, стены Ираклия, храм Живоносного Источника, Влахернская церковь и подземные водохранилища – цистерны[261]261
Аноним. Академическая группа // Presse du Soir. 1924. 10 сентября; Аноним. Народный университет // Константинопольский коммерческий курьер. 1923. 30 июля.
[Закрыть]. Цистерны посещались особенно часто, так как в некоторых из них эмигранты провели свет и устраивали катание на лодках[262]262
Предположение основано на фотографиях, газетных объявлениях в константинопольской русской прессе того времени и на «Письмах Моргану Филипсу Прайсу» Ильи Зданевича.
[Закрыть].
Катание на лодках в Цистерне Базилика. © Suna and İnan Kıraç Foundation İstanbul Research Institute Photograph Collection
Многие из этих мест также рекомендовали справочник-путеводитель «Русский в Константинополе» и «Русский религиозный календарь»[263]263
Edition du Comité de l’Eglise de l’Ambassade de Russie à Constantinople. Православный русский календарь на 1921 год. Константинополь: Типография L. Babok & fils, 1921. С. 22.
[Закрыть]. Так что многие эмигранты могли самостоятельно исследовать город на предмет чего-нибудь «византийского». Любовь Белозёрская-Булгакова вспоминала поход с мужем журналистом Ильей Василевским в собор Святой Софии, где она «ослепла от византийского великолепия» и, даже несмотря на штукатурку, сумела разглядеть шестикрылых серафимов[264]264
Белозерская-Булгакова Л. Воспоминания. С. 16.
[Закрыть]. Снова и снова ходил в Софию, а также в Хору и другие места юный Николай Зёрнов (впоследствии богослов): «Я был покорен Царьградом, старался впитать в себя аромат его жизни и понять его вековую тайну. Когда у меня было свободное время, я отправлялся на исследование города. Плана у меня не было, я еще не был знаком с профессией туриста, но зато у меня был бесплатный проезд на трамваях. Русские в военных и полувоенных формах имели эту привилегию, которой пользовался и я»[265]265
Зернов Н. На переломе: три поколения одной московской семьи. Paris: YMCA Press, 1970.
[Закрыть]. А Ф. П. Бурцев, например, ходил с друзьями в церковь Святой Ирины, в которой тогда располагался Военный музей[266]266
Бурцев Ф. П. Полтора года эмигрантом в Константинополе // ГАРФ. Ед. хр. Р-5881. Оп. 2. Д. 276. Л. 9.
[Закрыть]. Впрочем, вряд ли там можно было что-то рассмотреть и насладиться архитектурным убранством, поскольку, судя по старым черно-белым снимкам, все помещение было увешано флагами и знаменами и заставлено витринами и экспонатами. Валерий Левитский даже посвятил этой церкви-музею рассказ «Поруганный храм»; с большим сожалением он говорил о стоящих и лежащих везде топорах, мечах и ружьях: «…все, чем вот уже тысячи лет люди не устают резать, колоть и рубить друг друга» – и висящем на стене портрете «довольного, улыбающегося и хитро подмигивающего» премьер-министра Великобритании Ллойда Джорджа[267]267
Левитский В. Поруганный Храм // Зарницы. 1921. 2 октября. С. 11.
[Закрыть].
Одним из самых популярных «византийских» мест среди русских эмигрантов была церковь Хора (мечеть Кахрие) – и это несмотря на то, что до этого едва ли не самого интересного сохранившегося в Константинополе памятника византийского искусства не так-то просто было добраться[268]268
Церковь Хора находилась на другой стороне Золотого Рога.
[Закрыть], [269]269
Аноним. Русский в Константинополе. С. 38–39.
[Закрыть]. Свидетельство тому – мемуары беженцев и рассказ Валерия Левитского «Кахрiе-Джами»[270]270
Левитский В. Кахрiе-Джами // Зарницы. 1921. 17 июля. С. 12.
[Закрыть], где описан путь группы русских от последней остановки «фатихского» трамвая до монастыря: мимо «изгрызанной временем» [Феодосиевой] стены, через развалины большого пожарища, среди обломков, наступая на коробки от сардин и жестянки из-под керосина. Путь был неблизкий и малоприятный, если не сказать удручающий, но он того стоил: внутреннее убранство «скромной желтой церковки» поражало воображение. Тем более что эмигранты осматривали Хору в одиночестве – никто, кроме, может быть, турецких солдат, охраняющих мечеть от греков, не мешал и не торопил. Они любовались «сверкающим и переливающимся сказочным мозаичным ковром», смотрели, разглядывали, собирались было уходить, но вновь возвращались к фрескам и мозаикам и спорили, какие сцены лучше. Напоследок они еще раз посмотрели наверх, и увиденное заставило Левитского сравнить посещение Хоры с визитом домой: «Это была она, наша родная, русская Богородица. Чудесное лицо бесконечно близкое, так хорошо знакомое нашим древним, Божию милостью, художникам. Никакого намека на царственную суровость, грубоватое величие византийской царицы. Это был с детства милый, смиренно, по-русски, низко склонившийся лик бесконечно доброй прелестной Марии Девы. <…> Как живые замелькали перед глазами знакомые образа старорусских соборов Ярославля, Владимира, Костромы… <…> Посещение Кахрiе-Джами полагал бы признать обязательным для всех русских в Константинополе. Там каждый очистит и укрепит свою издерганную, усталую беженскую душу, проведя несколько часов у себя на родине»[271]271
Левитский В. Кахрiе-Джами // Зарницы. 1921. 17 июля. С. 12.
[Закрыть]. Самое важное в этом рассказе и, пожалуй, упущенное в предыдущих исследованиях на тему русской эмиграции в Константинополе – объединяющее многих русских эмигрантов ощущение сопричастности, сопринадлежности, общности городу через его византийское наследие. Все эти «византийские» прогулки и посещения церквей помогали преодолеть чувство потерянности и безысходности. Можно сказать, что византийские памятники и еще, пожалуй, Афонские подворья в районе Каракёй[272]272
В число русских православных храмов того времени входили церкви при Пантелеймоновском, Ильинском, Троицком и Андреевском подворьях, а также церковь при посольстве и церковь при Русском Николаевском госпитале.
[Закрыть] (особенно Андреевское, ставшее приютом для беженцев, в храм которого до сих пор ходят потомки эмигрантов) были для них своего рода «домом вдали от дома».
Николай Артамонов. Церковь Хора (мечеть Карие). Dumbarton Oaks. Research Library and Collections
Среди художников, немало времени посвятивших Хоре, были Николай Пинегин и Владимир Бобрицкий, водившие бывших соотечественников по византийским местам в городе[273]273
Аноним. Экскурсия // Presse du Soir. 1921. Июль. № 178; Watson E. W. Forty Illustrators and How They Work. Р. 45–46.
[Закрыть]. Но лучшие прогулки организовывал специалист по византийскому Константинополю Николай Клуге – именно он незадолго до революции лично очищал Хору от штукатурки. Художнику Георгию Артёмову, художнице Лидии Никаноровой и философу-богослову Сергею Булгакову посчастливилось рассматривать мозаики и фрески монастыря в сопровождении Клуге, как когда-то журналистке Ариадне Тырковой посчастливилось это делать в компании Федора Успенского[274]274
Из архива Мари Артёмофф-Теста, Франция; Борман А. А. В. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям сына. Вашингтон, 1964. С. 96.
[Закрыть].
Алексей Грищенко. Кофейня. 1921. Ömer Koç Collection
Алексей Грищенко. Продавец пахлавы. 1920. Ömer Koç Collection
Сохранилось несколько работ художников-эмигрантов (например, Алексея Грищенко, Дмитрия Измайловича и Николая Калмыкова), на которых Хора изображена со стороны главного входа: все они выполнены в разных тонах, от золотисто-желтого до оранжево-коричневого; в разных стилях, от академической до авангардной манеры; и предлагают разный взгляд на Хору, от едва держащейся под грузом времени церквушки до великого и блистательного храма и монастыря, который все и всех переживет[275]275
Работа Николая Калмыкова была продана на аукционе; работа Дмитрия Измайловича находится в коллекции Эдуардо Мендеса Кавальканти; работа Алексея Грищенко – в Национальном художественном музее Украины.
[Закрыть]. В плане ракурса необычной является работа Георгия Артёмова, изобразившего Хору так, чтобы были видны стоящие за ней зеленые деревья[276]276
Ruffié P. Georges Artemoff (1892–1965). Privat, 2018. Р. 35.
[Закрыть]. Вполне возможно, что художник, как и почти веком позже историк-византинист Сергей Иванов, был восхищен этим чудесным садом и старался не обойти вниманием возведенный для удержания оползания почвы контрфорс[277]277
Иванов С. В поисках Константинополя. Путеводитель по византийскому Стамбулу и окрестностям. М.: Вокруг света, 2013. С. 473.
[Закрыть].
Нередко эмигранты копировали фрески и мозаики Хоры. Как и в случае с экстерьерными работами, копии сильно отличались друг от друга: от детально прорисованных работ Дмитрия Измайловича до «свободных от конкретных деталей и сложных композиций, построенных исключительно на упрощенной динамике цвета», – Алексея Грищенко[278]278
Podzemskaia N. Chapter 7. Dimitri Ismailovitch’s Copies of the Mosaics and Frescoes at the Kariye Camii: Оn the Destiny of Byzantine Artistic Heritage in Istanbul // M. Studer-Karlen (ed.). Biography of a Landmark, The Chora Monastery and Kariye Camii in Constantinople/Istanbul from Late Antiquity to the 21st Century. Brill, 2023. С. 149–177.
[Закрыть]. Увы, до сих пор неизвестно, какими были работы Варвары Родэ, которая начала копировать фрески в Хоре чуть ли не одной из первых и получила похвалу за эти работы на выставке в «Маяке»[279]279
Аноним. Русские художники в Константинополе // Зарницы. 1921. 23 октября. С. 27.
[Закрыть]. Подолгу работала в Хоре и художница Лидия Никанорова, причем за вход она часто платила[280]280
См. об этом: Каверин В. Перед зеркалом. М.: Советский писатель, 1972. Скорее всего, это не было фантазией Каверина, поскольку упоминалось также и другими эмигрантами в их мемуарах.
[Закрыть]. Никанорову интересовали не только художественные техники, но и «византийский фактор» в русской иконописи[281]281
Кулакова А. Образ Византии в романе В. А. Каверина «Перед зеркалом» // Slověne. 2017. № 1. С. 485–497.
[Закрыть]. Судя по ее письмам, одним из русскоязычных источников для нее стало иллюстрированное издание живописца и искусствоведа Игоря Грабаря, содержавшее несколько эссе о византийском искусстве. Интересовалась византийским искусством Никанорова и после отъезда в Париж – и даже была приглашена археологом и историком Габриэлем Милле в качестве «гостевого лектора» в Сорбонну[282]282
Свидетельство тому – письма Лидии Никаноровой (1926–1930). См.: Письма Безсонова Павла Александровича Никаноровой Лидии Андреевне // РГАЛИ. Ед. хр. ф. 1501. Оп. 2. Ед. хр. 464; Письма Никаноровой Лидии Андреевны Безсонову Павлу Александровичу // Там же. Ед. хр. 467.
[Закрыть].
П. Федоров. Christos Pancratos. 1922. Из собрания Фостера Уотермана Стернса. SC143. Archives & Distinctive Collections. College of the Holy Cross. Stearns Family Collection
Вторым по популярности «византийским» местом был собор Святой Софии, хотя, конечно, художники-эмигранты изображали и многие другие византийские памятники (например, работа П. Фёдорова «Монастырь Пантократора» или некоего Борщова, чьи произведения, к сожалению, не удалось найти[283]283
Возможно, это был Петр Фёдоров (Pyotr Fedoroff), перебравшийся в Париж в 1924 году; Аноним. L’Exposition de l’Union des Peintres russes a la caserne Mac-Mahon // Le Journal d’Orient. 1923. 20 января.
[Закрыть]). Надо сказать, что второе место она заняла исключительно потому, что после превращения в мечеть мозаики были закрыты штукатуркой и, согласно Семави Эйидже[284]284
Eyice S. Ayasofya Mozaikleri ve Thomas Whittemore. Türkiye Turing ve Otomobil Kurumu, 1951.
[Закрыть], другими материалами. Без памяти влюблены в Софию были Алексей Грищенко и Илья Зданевич, жившие в городе примерно в одно и то же время. Многие работы Грищенко посвящены собору (например, «Дождь над Святой Софией», «Интерьер Святой Софии», «Деталь интерьера Святой Софии» и т. д.) – по его мнению, гений византийского искусства ощущался там как нигде[285]285
Gritchenko A. İstanbul’da İki Yıl 1919–1921. Bir Ressamın Günlüğü. Yapı Kredi Yayınları, 2019. S. 49.
[Закрыть].
Алексей Грищенко. Собор (мечеть) Святой Софии. 1920. Ömer Koç Collection
Алексей Грищенко. Деталь интерьера собора (мечети) Святой Софии. 1921. Ömer Koç Collection
Алексей Грищенко, будучи автором монографий «О связях русской живописи с Византией и Западом» (1913) и «Русская икона как искусство живописи» (1917), садясь на идущий в Константинополь грузовой корабль, прекрасно знал, куда он едет. Более того, несмотря на жуткое положение, в котором он – беженец без паспорта и денег – оказался, это поездка воспринималась им скорее как приключение и уникальная возможность создать рисунки Царьграда, что он и начал делать прямо на палубе, едва увидев турецкие берега[286]286
Gritchenko A. İstanbul’da İki Yıl 1919–1921. Bir Ressamın Günlüğü. Yapı Kredi Yayınları, 2019. S. 30.
[Закрыть]. С декабря 1919-го по март 1921 года он без устали исследовал и писал город, в том числе крепостные стены и превращенные в мечети храмы[287]287
Ayşenur G., Vita S. (eds.). Alexis Gritchenko. The Constantinople Years.
[Закрыть]. Что до Ильи Зданевича, то он в порыве любви к Софии даже поселился рядом с ней, чему, судя по всему, предшествовал раззадоривший его запрет на вход в храм турецкими часовыми, принявшими Зданевича за армянина[288]288
Зданевич И. Письма Моргану Филипсу Прайсу. С. 84–85.
[Закрыть]. Очевидно, поселился он там, чтобы любоваться и делать зарисовки и планы, которые, по словам исследователя Сергея Кудрявцева, сохранились в марсельском архиве поэта[289]289
Кудрявцев С. Заумник в Царьграде. С. 77–80.
[Закрыть]. Более того, известно, что в этом же архиве находятся неопубликованные «Комментарии к плану Ая Софьи» – «карандашная рукопись из 12 глав, представляющая собой тетрадь со 160 страницами основного текста»[290]290
Кудрявцев С. Заумник в Царьграде. С. 159–161.
[Закрыть]. Впрочем, Зданевич уделил внимание не только Софии: гуляя по Старому городу, он выполнил много чертежей и других византийских храмов и, возможно, сделал зарисовки Семибашенного замка, который пользовался особенной его привязанностью[291]291
Кудрявцев С. Заумник в Царьграде. С. 80; Зданевич И. Письма Моргану Филипсу Прайсу. С. 152.
[Закрыть].
Из альбома Дмитрия Измайловича. Mendes Cavalcanti Collection. Фото: Oscar Liberal
Илья Зданевич. Чертеж Собора (мечети) Святой Софии. Ilia Zdanevitch documentary fund. France
Надо сказать, что ничуть не меньшего, а местами и большего внимания, чем обычно уделяют Грищенко и Зданевичу, в контексте византийского Константинополя заслуживают уже упоминавшиеся в первой части этой книги художник Дмитрий Измайлович и фотограф Владимир Зендер. Они оба не просто запечатлевали «византийское» на полотнах и черно-белых снимках, а занимались серьезной научной работой – отчасти из собственного интереса, а отчасти из желания компенсировать приостановление деятельности, а затем и полное закрытие Русского археологического института в Константинополе. Волновало их и запущенное, крайне плачевное состояние многих византийских памятников, которые медленно разрушались и остро нуждались в реставрации или хотя бы в уходе. В случае Измайловича это было обострено его предыдущим опытом с изображением на родной земле украинских храмов типа церкви Святого Юра в Дрогобыче во время Первой мировой войны, один из которых он успел написать незадолго до уничтожения[292]292
Согласно газетной статье, найденной Надей Подземской: Салатко-Петрище В. Выдающийся русский художник: к пятидесятилетию Д. В. Измайловича // Возрождение. 1968. № 197. Май. С. 117; A. В. Выставка художника. Д. Измайлович // [Неизвестная газета; скорее всего, бразильская]. 1936. С. 31–32.
[Закрыть]. Вот что сам художник говорил о состоянии византийских храмов: «В некоторых из этих мечетей совершается мусульманская служба, другие же закрыты или, точнее, заброшены. Следует признать, что защита и тех и других [закрытых и заброшенных] недостаточна. Особенно недостаточна защита знаменитой Кахрие-Джами. Разрушение византийских древностей становится очевидным, когда видишь, в каком состоянии находятся церкви Святой Марии Панахрантос (Чаладжилар) [вероятно, речь идет о мечети Фенари Иса], Мирелейон (мечеть Бодрум), мечеть Одалар. По руинам бродит скот, внутренние помещения перепачканы грязью, а драгоценные покрытия подвергаются варварскому разграблению»[293]293
Klein H. A. From Robert College to the Byzantine Institute: The American Contribution to the Rediscovery, Study, and Preservation of Byzantine Monuments in Istanbul, ca. 1830–1950 // Delouis O., Pitarakis B. (eds.). Discovering Byzantium in Istanbul. С. 229.
[Закрыть].
Дмитрий Измайлович. Копии фресок и мозаик церкви Хора (мечеть Карие). Mendes Cavalcanti Collection. Фото: Oscar Liberal
Научный труд Измайловича представлял собой подготовленный по просьбе советского историка искусства Виктора Лазарева доклад, посвященный палитре мозаик и фресок и выяснению причин бледности мозаик в церкви Хора (мечеть Кахрие)[294]294
Вздорнов Г. Русские художники и византийская старина в Константинополе // Творчество. 1992. № 2.
[Закрыть]. Как писал Герольд Вздорнов, «благодаря Измайловичу историки византийской живописи имеют возможность представить, какими были мозаики и фрески Кахрие в промежуток между их изданием в 1906 году Ф. И. Шмитом и началом реставрационных работ американского Византийского института после Второй мировой войны»[295]295
Вздорнов Г. Русские художники и византийская старина в Константинополе // Творчество. 1992. № 2.
[Закрыть]. Доклад был составлен на основе информации, которую художник получил во время копирования фресок и мозаик церкви Хора; он, кстати говоря, даже собирал камешки, выпавшие из мозаик, но что с ними стало, увы, неизвестно[296]296
Вздорнов Г. Русские художники и византийская старина в Константинополе // Творчество. 1992. № 2.
[Закрыть]. Пожалуй, самая знаменитая из этих работ – копия мозаики с Девой Марией, снимок которой разошелся по периодическим изданиям того времени. Другую копию заказал секретарь американского посольства Гардинер Х. Шоу, что мотивировало художника, так как стало понятно, что «византийское» пользовалось спросом[297]297
Согласно материалам из архива-коллекции Эдуардо Мендеса Кавальканти, Бразилия.
[Закрыть]. Нет никаких сомнений в том, что многолетняя скрупулезная работа над копированием мозаик и фресок оказала сильное влияние на дальнейшее творчество Измайловича. Глядя на портреты, выполненные художником в Бразилии (куда он переехал в конце 1920-х), нельзя не согласиться с бразильской прессой, часто проводившей ассоциации между его работами и русскими и византийскими иконами[298]298
Cardoso R. Modernity in Black and White: Art and Image, Race and Identity in Brazil, 1890–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 2021. P. 237.
[Закрыть].
