Текст книги "Дом вдали от дома: художники-эмигранты из Российской империи в Стамбуле"
Автор книги: Екатерина Айгюн
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
«Константинопольский коммерческий клуб», или просто «ККК», взял все лучшее, что было в «Максиме» и «Черной розе», и при этом сохранил позиционирование себя как русского клуба. С 1924 по 1926 год он предлагал своим гостям, среди которых были далеко не только эмигранты из Российской империи, невероятно насыщенную и постоянно обновляющуюся программу. За нее отвечал один из лучших руководителей клуба за всю его историю – Николай Ильин-Чесменский[147]147
Аноним. Наш клуб // Зарубежный клич. 1925. Апрель. С. 5–13.
[Закрыть]. Так, в 1925 году в «ККК» прошли фортепианные концерты, вечер русских художников, балетные представления с участием балерины Евгении Воробьёвой, вечера цыганской песни и танца, концерты оркестра под руководством дирижера и скрипача Павла Замуленко, «Вечер русской женщины», конкурсы фокстрота, выступление русско-болгарского спортивного клуба, концерт молодых артистов под руководством профессора Роберт-колледжа Чарльза Эдварда Эстеса, выступления цирка Пантелеева и множество других мероприятий[148]148
Номера «Вечерней прессы» за 1924–1926 годы.
[Закрыть]. Клуб также был известен ежедневными танцами под джазовый оркестр и первоклассной кухней.
Вот как описывали газеты открытие клубного сезона осенью 1925 года: «Русские со всех концов России, не меньше иностранцев, персидское посольство с г. послом, болгары, турецкие семьи, хорошее приподнятое настроение в зале. В лад ему и программа красочная и веселая. <…> Вечер удался: было шумно, весело и даже… тесно»[149]149
Аноним. Открытие клубного сезона // Вечерняя пресса. 1925. 16 октября.
[Закрыть]. В «ККК» также состоялся вечер памяти Аркадия Аверченко, проходили бесплатные новогодние мероприятия с подарками для русских детей.
Некоторые из артистов, принимавших участие в мероприятиях клуба «ККК» (слева направо по часовой стрелке): дирижер-скрипач Павел Замуленко, певица Мария де Монигетти, балерина Евгения Воробьёва, поэт и писатель Иван Корвацкий. Из альманаха «Зарубежный клич». 1925
Бессменным художником «ККК» был появившийся на свет в сибирской купеческой семье Леонид Томилов. Мое знакомство с художником началось с датированного 1927 годом некролога и, как бы это странно ни звучало, его опровержения: «Проверенные в Ангоре [Анкаре] редакцией слухи о смерти художника Томилова, распространившиеся в русской колонии, не подтвердились. Талантливый художник здоров и невредим; наш корреспондент был им встречен “с букетом”. Ни г. Томилову, ни нашему корреспонденту совершенно непонятно, на чем были основаны означенные слухи. Русская пословица говорит: “Кого живым хоронят, тому долго жить”. Желаем многолетия г. Томилову»[150]150
Аноним. Художник Л. М. Томилов // Радио. 1927. 30 января.
[Закрыть]. Будучи выпускником одного из ведущих художественных учебных заведений в Российской империи – Московского училища живописи, ваяния и зодчества по специальности «декоратор» и не в последнюю очередь благодаря опыту работы в Большом московском императорском театре под руководством Константина Коровина и Леонида Браиловского, в «ККК» Томилов пользовался большим уважением[151]151
Турский Б. Некролог Л. М. Томилова // Радио. 1927. 21 января.
[Закрыть]. Все художественные заботы клуба он взял на себя, хотя отменным здоровьем вовсе не отличался – на войне он получил серьезные ранения в голову и ногу[152]152
Турский Б. Некролог Л. М. Томилова // Радио. 1927. 21 января.
[Закрыть]. По словам журналистов того времени, декорации художника составляли почти пятьдесят процентов успеха мероприятий: «Кто из русских, так или иначе связанных с театром, не знал Л. М. Томилова? Трудно найти такого человека не только среди актеров, но и среди публики, даже иностранной. Редко какое театральное событие обходилось без участия этого талантливого декоратора. Редко кто из актеров обходился без его эскизов и макетов»[153]153
Турский Б. Некролог Л. М. Томилова // Радио. 1927. 21 января.
[Закрыть].
Увы, во второй половине 1920-х расходы «ККК» стали превышать доходы. Чтобы спасти клуб, руководство было переизбрано, а целевой аудиторией стали местные левантинцы[154]154
Аноним. Говорят // Вечерняя пресса. 1926. 14 февраля.
[Закрыть]. Деятельность «ККК» «пошла вразрез со всеми русскими традициями» и «самым неучтивым образом повернулась спиной к общим интересам русской колонии». В итоге в Пере открылся «Северный клуб», куда переместились бывшие завсегдатаи «ККК» – журналисты, писатели, поэты и художники (например, Николай Калмыков, Ибрагим Сафи, Николай Сарафанов, Дмитрий Измайлович и Роман Билинский)[155]155
См.: Эстет. О клубе серьезно // Вечерняя пресса. 1926. 25 февраля; СТЭКЪ. Концерт-бал «Вечерней газеты» // Вечерняя пресса. 1926. 6 июня; и другая пресса того времени.
[Закрыть]. Что же касается Леонида Томилова, после реорганизации «ККК» он, вероятно, и вовсе покинул город, перебравшись в Анкару – столицу новообразованной Турецкой Республики. По крайней мере, так поступили многие бывшие соотечественники художника, которые, согласно эмигрантской прессе, после трудовых будней собирались в анкарском баре «Фреско» и кофейнях района Караоглан[156]156
Новая столица // Вечерняя газета / отв. ред. Д. Заде. 1925. 12 октября.
[Закрыть].
Снимок на память?
Неподалеку от мест, где Союз русских художников проводил выставки, театра «Пти-Шан» и русских клубов располагались эмигрантские фотоателье (студии). Конечно, далеко не все, кто там работал, были профессиональными фотографами – многие решили переквалифицироваться уже в Константинополе, поскольку эта деятельность часто если и не приносила больше денег, то хотя бы обеспечивала стабильный заработок, да и конкуренции было меньше, чем в сфере живописи. В этом смысле хорошими примерами могут послужить судьбы Марка Безуглого и Льва Карпова. И если Безуглый, выпускник Императорского Строгановского училища, обучался в портретном классе и параллельно брал уроки московского фотографа Карла Фишера, одного из основателей Российского фотографического общества, то Карпов не имел никакого фотографического образования. Он начал заниматься фотографией, только оказавшись в константинопольском лагере для беженцев, и на последние деньги купил камеру[157]157
Новая столица // Радио / отв. ред. Д. Заде.
[Закрыть].
Практически все студии находились либо на Гранд рю де Пера (так, фотоателье Александра Беликова было в паре шагов от русского посольства), своего рода Невском проспекте, либо на ее главном конкуренте – улице Кабристан, которая сегодня носит название Мешрутиет (здесь располагалась, например, студия Владимира Зендера)[158]158
Evren B., Evren I. Istanbul’un Beyaz Rus Fotoğrafçısı: Jules Kanzler (İzzet Kaya Kanzler) // Toplumsal Tarih. 2021. Декабрь. S. 39; Аноним. Реклама // Зарубежный клич. 1925. С. 16.
[Закрыть]. Как правило, студии брались за фотозаказы разного толка. Запечатлевались не только лица русской эмиграции, снимавшиеся на документы и своего рода открытки разбросанным по миру родным и близким, но и главные фигуры оккупированного Константинополя (1919–1923) и важные персоны республиканского Стамбула (после 1923), желавшие сохранить память о событиях того времени.
Невероятной популярностью пользовался крымский художник-фотограф Жюль Канцлер (он же Ю. Канцлер). Возможно, потому, что он никогда не жалел денег на рекламу в местной и эмигрантской прессе. О Канцлере известно немного: выпускник Одесского художественного училища 1905 года, он писал работы, подобные крымскому этюду «Собачья балка» (Симферополь), который в 1927 году был опубликован в альманахе «Русские на Босфоре», экспонировал их на своей первой персональной выставке в Мёдоне (пригород Парижа) в 1907 году и участвовал в благотворительной выставке, организованной франкофонными художниками в Стамбуле в 1910-м[159]159
Русские на Босфоре / А. Бурнакин [и др.].
[Закрыть].
Гораздо больше известно о Канцлере-фотографе. После образования Турецкой Республики он сменил имя на более «турецкое» и стал Иззетом Кайа Канцлером. Его студия несколько раз переезжала, но при этом всегда оставалась на стратегически важной и космополитичной Гранд рю де Пера. Сначала студия Канцлера располагалась в доме № 197, позднее – в доме № 374–376, а затем – в доме № 65–67[160]160
Аноним. Photo Russe Electrique // Presse du Soir. 1920. Апрель; Presse du Soir. 1922. 26 мая; Радио. 1927. 22 мая.
[Закрыть]. По соседству с Гранд рю де Пера, 374–376, находился ресторан-клуб «Московит» («Московский кружок»). Вход же в саму студию осуществлялся через модный в то время магазин Au Printemps. Все это, вне всяких сомнений, добавило Канцлеру состоятельных клиентов.
Габриэль Вирджиния. Фото: Жюль Канцлер. 1924. Salt Research, Photograph and Postcard Archive. URL: https://archives.saltresearch.org/handle/123456789/176895
К весне 1922-го, приблизительно через два года после того, как Канцлер начал фотокарьеру в Константинополе, он уже не справлялся с наплывом желающих сделать у него снимок, а потому стал принимать клиентов только по предварительной записи и взял в помощники опытного ретушера[161]161
Аноним. Жюль Канцлер // Presse du Soir. 1922. 26 мая, 12 октября.
[Закрыть]. Причиной такой популярности стала не только практически круглосуточная работа фотостудии, но и тот факт, что фотографии Канцлера за счет ретуши (пусть и не такой обильной, как, например, у Мирона Шерлинга) и других приемов часто выглядели как живописные полотна, что отличало их от работ некоторых конкурентов[162]162
Впервые эту мысль высказал Жак Делеон: Deleon J. Beyoğlu’nda İz Bırakanlar 2 // Güneş. 1990. 9 августа.
[Закрыть]. Нравился клиентам Канцлера и широкий ассортимент услуг: среди прочего предлагались снимки на открытках и конвертах, а также фотографии из серии «в 4 позах на одном снимке»[163]163
Разные номера «Вечерней прессы».
[Закрыть]. Позднее открылась лаборатория для фотографов-любителей[164]164
Аноним. Studio Jules Kanzler // Радио. 1927. 22 мая.
[Закрыть].
Занимался Канцлер и выставочной деятельностью. В его уютную, обставленную изящной мебелью студию приходили любители живописи – посмотреть или купить работы бывших соотечественников фотографа. Студия Канцлера была популярна и среди местных жителей – некоторые из них делали снимки в нескольких лучших фотостудиях Перы по очереди, и в этот список непременно входило ателье Канцлера[165]165
Calafato Ö. B. Making the Modern Turkish Citizen: Vernacular Photography in the Early Republican Era. I. B. Tauris, 2022.
[Закрыть] – и иностранных гостей города, однако фотограф старался не терять связи с русской колонией. Свидетельство тому – многочисленные снимки эмигрантов его авторства, личное поручение за все художественно-фотографические работы для журнала «Державная Русь» в начале 1920-х и активное участие в подготовке альманаха «Русские на Босфоре» в конце 1920-х.
От Таксима до Шишхане
К 1930-м русских в Стамбуле осталось не очень много. Те, кто продолжал жить в городе, нередко перебирались в новые места. Например, фотограф Жюль (Иззет Кайа) Канцлер обосновался ближе к площади Таксим. Известно, что на определенном этапе в одном с его фотостудией помещении располагался канцелярский магазин советского гражданина из Симферополя Лазаря Давида Березинера[166]166
Подробнее о Березинере см.: Yunusoğlu O. “When you say Turkey, it comes to my heart, not to my mind!” Istanbul in Remembrance of Yasha Beresiner. URL: https://www.salom.com.tr/salomTurkey/arsiv/haber/100586/when-you-say-turkey-it-comes-to-my-heart-not-to-my-mind.
[Закрыть]. В 1930-е Канцлер вдобавок к фотопортретам известных турецких актеров (например, Бедиа Муваххит и Бехзата Будака) печатал открытки с видами Стамбула и много снимал гостей на балах и различных развлекательных мероприятиях в таких знаковых местах, как «Парк Отель» или казино «Таксим» (не укрылся от его объектива даже разгоряченный на вечеринке турецкий художник Ибрагим Чаллы со своими студентами)[167]167
Несколько туристических открыток опубликованы в: Evren B. Jules Kanzler // Tombak. 1999. № 27. Другие проданы на аукционах Phebus (Турция). О съемке на развлекательных мероприятиях см.: Evren B., Evren I. Istanbul’un Beyaz Rus Fotoğrafçısı. Istanbul’un Beyaz Rus Fotoğrafçısı: Jules Kanzler (İzzet Kaya Kanzler) // Toplumsal Tarih. 2021. Декабрь. S. 39–42; Servetifunun (Uyanış). 1929. № 1705; Аноним. Jules Kanzler // Akşam. 1932. 25 февраля; Аноним. Müjde! // Cumhuriyet. 1942. 24 мая; материалы из архивов Библиотеки имени Ататюрка в Стамбуле.
[Закрыть].
Будучи признанным специалистом в своем деле, Канцлер работал фотожурналистом в турецком агентстве «Анадолу»[168]168
Русские на Босфоре / А. Бурнакин [и др.].
[Закрыть], что позволило ему сделать множество великолепных снимков на анкарских и стамбульских торжествах по случаю десятилетия Турецкой Республики[169]169
Альбом Cumhuriyetin Onuncu Yıl Hatıraları (Foto Izzet Kaya/Jules Kanzler) // Архив Türkiye Büyük Millet Meclisi.
[Закрыть]. Наиболее интересными из этих фото, на мой взгляд, являются те, на которых запечатлена советская делегация, причем далеко не все ее члены смотрят на фотографа дружелюбно. Примерно в то же время Канцлер по фотографиям выполнил портреты турецких лидеров Мустафы Кемаля и Исмета Инёню[170]170
Иззет Кайа Канцлер. Портрет Ататюрка. 1936. URL: https://arhm.ktb.gov.tr/Artworks/Detail/2771/ataturk-portresi.
[Закрыть].
В 1946 году фотохудожник вместе с семьей перебрался к брату в Калифорнию, а в 1954-м побывал на дне рождения турецкого политика и третьего президента Турции Джеляля Баяра в Лос-Анджелесе. На сегодняшний день фотоархив Канцлера не обнаружен[171]171
Evren B., Evren I. Istanbul’un Beyaz Rus Fotoğrafçısı. S. 45; Аноним. Turkish President Meets 500 at Civic Reception // The Los Angeles Times. 1954. 10 февраля. P. 14.
[Закрыть].
Неподалеку от Канцлера, по адресу Бекяр (Bekar), 9, жил художник Николай Калмыков. В 1930-х для ежегодной и невероятно популярной в то время международной ярмарки в Измире он выполнял разного вида художественные работы, в том числе создал масштабные панно, не уступавшие в своем боевом настроении советским, воспевающим работников сельского хозяйства и сбор урожая[172]172
Фотографии панно и других работ такого плана находятся в турецких частных коллекциях.
[Закрыть]. В этот же период Калмыков написал ряд портретов (например, невероятно живой портрет своей жены-гречанки мадам Флоры), натюрмортов и ню, а также виды быстро менявшегося теперь уже республиканского Стамбула. При этом писал он в основном в академической манере: от Калмыкова-авангардиста, каким он был в Харькове и по приезде в Константинополь и о котором теперь напоминают лишь несколько проданных на аукционе картин 1922 года, ничего не осталось. Сегодня в музеях можно увидеть в основном его поздние произведения, не имеющие практически ничего общего с ранними работами.
Советская делегация на праздновании десятилетия Турецкой Республики. Фото: Жюль Канцлер. 11/1266. Из книги-альбома Cumhuriyetin Onuncu Yıl Hatıraları (Foto İzzet Kaya). TBMM Archive
Калмыков также активно расписывал развлекательные заведения, будь то театры (в Оперном театре Сюрейя до сих пор сохранились сделанные им росписи) или кинотеатры (Elhamra в Измире, сегодня оперный театр). Вот как характеризовал эти работы левантинец Джованни Скогнамилло: «Стены кинотеатра “Ипек” во всю длину были украшены огромными картинами художника Калмукоглу [Калмыкова], на которых была изображена османская жизнь (дамы с вуалями, тоненькие каики, сады, цветы). И я все время погружался в эти картины до начала фильма: любовался изящно написанными ялы у Босфора, ожидающими перед ними каиками, гуляющими по садам дамами в белых вуалях и с розовыми зонтиками»[173]173
Scognamillo G. Bir Levantenin Beyoğlu Anıları. Istanbul: Metis Yayınları, 1993.
[Закрыть]. Гораздо меньше известны за пределами Турции расписанные Калмыковым вестибюли элитных жилых домов в районах Пера/Бейоглу и Шишли (чаще всего это жанровые сцены, мифологические темы, «сомовско-судейкинские» сюжеты – арлекины, маркизы и т. д.)[174]174
Роспись вестибюлей в 1930-е была настолько распространенной практикой среди русских художников, что они в этом контексте даже упоминаются в: Karasu B. Lağımlaranası ya da Beyoğlu. Metis Yayınları, 1999.
[Закрыть]. На сегодняшний день наиболее известными из сохранившихся можно назвать настенные росписи в апартманах Мармара и Сюмер[175]175
Bayar G. Resimli İstabul Apartmanları. İBB Yayınları, 2023.
[Закрыть]. А вот роспись в апартмане Ферах в Шишхане жители дома, увы, продали неизвестному коллекционеру, чтобы погасить долги за коммунальные услуги[176]176
Cumhuriyet ressamının tabloları aidat için satılmış // Hürriyet. 2022. 6 ноября.
[Закрыть]. Исчезла и большая потолочная роспись в католической церкви Бююкдере: работу передали на реставрацию, с которой она так и не вернулась[177]177
Özgür B. Meryem’in Göğe Yükselişi ve bir zenginin kasasına girişi! // Gazete Duvar. 2021. 14 сентября. URL: https://www.gazeteduvar.com.tr/meryemin-goge-yukselisi-ve-bir-zenginin-kasasina-girisi-makale-1534867#google_vignette.
[Закрыть].
Николай Калмыков. Эскиз оформления кинотеатра Sümer. Из собрания Ömer Durmaz
Так или иначе, слава о калмыковских настенных росписях распространилась по всему Стамбулу, и немецкий режиссер-эмигрант Карл Эберт по рекомендации художника, писателя и политика Джеляля Эсада Арсевена в конце 1930-х пригласил Калмыкова декорировать Анкарскую государственную консерваторию[178]178
Dogramaci B. İsmet İnönü Heykeli // Metromod Archive. 2014. URL: https://archive.metromod.net/viewer.p/69/2949/object/5140-10991014; Naci Kalmukoğlu. T. C. İstanbul Kültür Üniversitesi.
[Закрыть]. Карьера художника, которого, кстати, поддерживал его близкий друг и практически сосед (он жил на улице Постаджилар) – художник-эмигрант азербайджанского происхождения Рахман Сафиев (Ибрагим Сафи), шла в гору – некоторые его работы уже в 1930-х выставляли в перских магазинах класса люкс – и достигла своего пика в 1940-е: в эти годы Калмыков устраивал одну персональную выставку за другой. Жизнь художника, однако, окончилась трагически: в 1950 году он выпал с балкона своей квартиры.
По соседству с Жюлем Канцлером и Николаем Калмыковым в доме № 4 на улице Кючюк Пармаккапы (Küçük Parmakkapı) жили скульптор польского происхождения Роман Билинский и его партнерша – художница французского происхождения Клер Дюрье. Их квартира была со вкусом обставлена османским антиквариатом. Изразцы и керамика, текстиль и ковры, феслик (полка для фески) и кальян – Билинский самолично отбирал все предметы для своей коллекции, и впоследствии его находки неоднократно фигурировали в натюрмортах художника[179]179
Архив семьи Билински, Италия.
[Закрыть]. Схожим «ориентальным» образом, хотя и несколько скромнее было обставлено жилище друга Билинского, художника Дмитрия Измайловича и его жены Елены (они покинули Константинополь в 1927 году)[180]180
Архив Эдуардо Мендеса Кавальканти, Бразилия.
[Закрыть].
Квартира художника и скульптора Романа Билинского в Стамбуле. На фото – Клер Дюрье. Bilinski Family Archive
Квартира художника Дмитрия Измайловича и его супруги Елены в Константинополе. Mendes Cavalcanti Collection. Фото: Oscar Liberal
В 1930-е Роман Билинский, прежде считавшийся в эмигрантской среде скульптором, стал более известен как художник. Кроме того, в связи с отъездом из города многих русскоязычных друзей он начал вращаться преимущественно в польской и турецкой среде Стамбула[181]181
Unutulmuş Bir Cumhuriyet Kadını Bütün Yönleriyle – Melek Celâl. Sabancı Üniversitesi Sakıp Sabancı Müzesi, 2023.
[Закрыть]. Близкой подругой Билинского в тот период была художница и скульптор Мелек Джеляль, у которой регулярно собирались местные интеллектуалы и немецкоязычные эмигранты. Летом 1934 года недалеко от площади Таксим в Польском доме на улице Сырасельвилер (Sıraselviler), где обычно по праздникам собирались польские дипломатические круги, прошла десятидневная персональная выставка художника. Местным журналистам особенно понравились бюст Ататюрка и виды турецких городов (в основном Стамбула и Бурсы)[182]182
Аноним. Une exposition artistique polonaise // Stamboul. 1934. 25 мая; Аноним. Une peintre polonaise // Stamboul. 1934. 10 июня.
[Закрыть]. Согласно каталогу, Билинский также представил портреты польского консула Романа Вегнеровича и его жены, дипломата и журналиста Тадеуша Гаштовта (он же Сейфеддин Бей), бронзовый бюст турецкого интеллектуала Салаха Джимджоза и живописные и скульптурные портреты многих других влиятельных персон того времени[183]183
Архив семьи Билински, Италия.
[Закрыть]. В том же году художник принял участие в ежегодной выставке в Галатасарайском лицее на Гранд рю де Пера: вместе с русскими коллегами Николаем Калмыковым и Николаем Перовым он числился в рядах «иностранцев»[184]184
Аноним. Galatasaray resim sergisi // Milliyet. 1934. 22 июля; Аноним. 18 inci resim sergisi // Cumhuriyet. 1934. 22 июля.
[Закрыть].
Роман Билинский на персональной выставке в Стамбуле. Лето 1934. Bilinski Family Archive
Роман Билинский. Бюст Ататюрка. Персональная выставка художника в Польском доме. Bilinski Family Archive
Еще одним обитателем Перы в 1930-е был художник из Одессы Борис Эгиз. Он учился живописи сначала в родном городе, а затем – в Петербурге и Париже[185]185
Bari Egizas (1869–1946) tapyba, piešiniai. Бари Эгиз живопись, рисунки. Bari Egiz paintings, drawings. Vilnius: Vilniaus Aukciono Biblioteka, 2009.
[Закрыть]. Эгиз входил в Товарищество южнорусских художников (ТЮРХ) и активно выставлялся в Петербурге, Киеве, Харькове и других городах[186]186
Bari Egizas (1869–1946) tapyba, piešiniai.
[Закрыть]. «Маленький и трогательный, необыкновенно гостеприимный караим»[187]187
Муромцева-Бунина В. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. М.: ПРОЗАиК, 2019.
[Закрыть], как называл Эгиза поэт и писатель Иван Бунин, жил в довольно стесненных условиях. Как и многие русские эмигранты, Борис Эгиз постоянно переезжал с места на место, поскольку не мог заплатить за квартиру, перевозя с собой мебель, что, конечно, тоже было весьма затратно[188]188
На основе архивных материалов из фонда 143 «Серая Шапшал» Библиотеки имени Врублевских города Вильнюса.
[Закрыть]. Из писем сестре художника Вере (жене знаменитого караимского деятеля Сераи Шапшала) становится ясно, что он был дружен с семьей хирурга Ивана Сабанеева, который до эвакуации в Константинополь работал в Одессе[189]189
Сигирджи М. Спасибо, Константинополь! По следам белоэмигрантов в Турции. СПб.: Европейский дом, 2018. С. 234.
[Закрыть]. Семью Сабанеевых Эгиз посещал регулярно. Вообще, будучи весьма общительным, он часто ходил в гости. Надо сказать, что художник любил поесть и особенно тепло относился к караимской кухне, например традиционным пирожкам с курицей. В этом смысле интересно описание дня рождения кого-то из русского сообщества, на котором собралось около тридцати человек: «…много пили, слишком много шумели и топтались на месте [танцевали?] под оглушительные звуки граммофона»[190]190
На основе архивных материалов из фонда 143 «Серая Шапшал» Библиотеки имени Врублевских города Вильнюса.
[Закрыть].
Фотография Бориса Эгиза, отправленная художником сестре и ее мужу из Стамбула. 1937. The Wroblewsky Library of the Lithuanian Academy of Sciences
Не меньше дружеских встреч Эгиз любил кино и музыку. Он ходил на оперетты знаменитого турецкого театра «Дарюльбедайи» (Dârülbedâyi), хотя и признавался, что не все понимает в плане языка; посещал домашние концерты армянской музыки, что почитал «большой радостью»[191]191
На основе архивных материалов из фонда 143 «Серая Шапшал» Библиотеки имени Врублевских города Вильнюса.
[Закрыть], приятельствовал с владельцем музыкального книжного магазина возле Нарманлы Хана на все той же Гранд рю де Пера Ильясом Йигитом (скорее всего, он был караимом)[192]192
Тогда в городе было немало караимов. Кенасса в то время и по сегодняшний день располагается в районе Хаскёй.
[Закрыть].
Основным источником заработка для Эгиза было преподавание живописи на дому (учился у него, например, мальчик-швейцарец). Судя по всему, это не приносило больших денег, однако помогало держаться на плаву. Летом учеников почти не было – все разъезжались.
Как и Калмыков с Билинским, Эгиз писал перских дипломатов и их семьи, но не то чтобы очень часто. Художник признавался сестре: «…с портретами хуже, никак не зацепиться, все лишь разговоры, обещания»[193]193
На основе архивных материалов из фонда 143 «Серая Шапшал» Библиотеки имени Врублевских города Вильнюса.
[Закрыть]. Впрочем, нельзя сказать, что портреты были для художника исключительно способом заработка. Наоборот, если посмотреть на созданные им на разных этапах жизни работы (среди них много портретов членов семьи, красивых и хорошо одетых молодых эмигранток, а позднее – детей, читающий при свече старик, пришедшая домой из церкви крестьянка, танцующая караимка), становится ясно, что этот жанр был для художника одним из любимых. Подтверждение тому – воспоминания эмигрантки Эммы Сулиной, которые находятся в частном архиве семьи Сорокиных (над ним работала Марина Сигирджи): «Увидев меня, художник заинтересовался моим лицом. В то время мне было лет десять. Я была прозрачно худенькая, бледная, с большими карими, немного испуганными глазами. Он так и воскликнул: “О, какое интересное лицо! Это ваша девочка?” Он немедля предложил маме, чтоб я ходила к нему позировать»[194]194
Сигирджи М. Мы родом из Стамбула… С. 128.
[Закрыть].
Конверты, отправленные в Стамбул на имя Бориса Эгиза. The Wroblewsky Library of the Lithuanian Academy of Sciences
Вообще, считается, что Эгиз не стремился к славе и был доволен скромным бытом, поэтому финансовые трудности его не слишком печалили[195]195
Bari Egizas (1869–1946) tapyba, piešiniai.
[Закрыть]. Он много писал для души, а когда случалась оказия – например, приезжал востоковед-тюрколог, караимский гахан Серая Шапшал, прекрасно знавший и любивший Константинополь, – отправлял что-нибудь из своих работ любимой сестре Вере в Вильнюс, непременно интересуясь ее мнением[196]196
На основе архивных материалов из фонда 143 «Серая Шапшал» Библиотеки имени Врублевских города Вильнюса.
[Закрыть]. Одна из таких «открыток» – изображение ворот монастыря на мысе Большой Фонтан в Одессе – копия работы, подаренная Эгизу семьей живописца Кириака Костанди. В ответ сестра отправляла «Барибоюшке» подарки и пластинки из слоновой кости, которые Эгиз использовал для создания миниатюр. Исследовательница Екатерина Акав так описывает одну из таких миниатюр («Серая Шапшал», 1934), исполненных акварельными красками в технике пуантель: «Камерный портрет представляет молодого человека в форме генерал-адъютанта в период его службы при персидском шахе. Сильный и глубокий взгляд уверенного и волевого человека смягчен благородными чертами лица. В этом портрете автор показал свое мастерство в строгом рисунке, мелкой проработке деталей и элегантном исполнении»[197]197
Акав Е. Караимские образы в творчестве художника Бари Эгиза // Обсерватория культуры. 2016. № 1. С. 56.
[Закрыть].
Как и многим другим эмигрантам, жившим в Стамбуле чуть ли не бок о бок с большевиками[198]198
Вот как эмигранты описывали открытие советского консульства в Константинополе весной 1924 года в газете Presse du Soir: «Вчера, в два часа дня, на здание б. русского посольства вешали красный флаг. <…> …мачта обломалась, и красная материя уныло повисла. Музыка оборвалась, небольшая кучка русских, наблюдавшая тяжелую сцену, облегченно вздохнула, почувствовав в этом счастливый признак. <…> Наконец снова робко грянул “Интернационал” и красный цвет медленно пополз вверх. Событие окончилось».
[Закрыть], убежать от «советского» Эгизу не удалось[199]199
Впрочем, в его случае, как и в некоторых других, не совсем ясно отношение к «советскому».
[Закрыть]: будучи уже немолодым и далеко не самым здоровым человеком, он в 1938 году перебрался к сестре в Вильнюс, поселился в «караимском» и очень зеленом районе Жверинас неподалеку от кенассы – молитвенного дома, писал в основном для души (среди прочего исполнил немало караимских портретов) в излюбленной академической манере, делал на заказ портреты Ленина и Сталина и дружил с интеллектуалкой Лидией Окулевичюте, которая изучала историю искусства в Вильнюсском университете, преподавала турецкий язык в Вильнюсе, работала в Караимском музее и позднее – реставратором прикладного искусства в Литовском художественном музее.
Хорошей знакомой Бориса Эгиза была молодая женщина-скульптор из Крыма Ираида Барри (до замужества Кедрина), которая за год до эмиграции в Константинополь обосновалась в Одессе[200]200
Сигирджи М. Спасибо, Константинополь! С. 204.
[Закрыть]. В Константинополе она, как и Эгиз, примкнула к Союзу русских художников, причем незадолго до его распада – в 1923 году: Эгиз – потому, что перебрался в город в 1922-м, а Барри – из-за того, что в том же 1922-м родила дочь Елизавету (Бобу).
Ираида Барри рядом со своей работой. Из архива Cengiz Kahraman
Ираида Барри. Скульптура. На террасе апартмана Мысыр. Из архива Cengiz Kahraman
Надо сказать, что Эгиз очень гордился успехами Ираиды, которые поначалу из-за отсутствия гражданства и полуофициального статуса в Академии изящных искусств давались ей нелегко. Он частенько заглядывал к Барри в гости и старался поддерживать ее в связи с тяжелой болезнью дочери[201]201
На основе архивных материалов из фонда 143 «Серая Шапшал» Библиотеки имени Врублевских города Вильнюса.
[Закрыть]. Гордиться и в самом деле было чем: в то время занимавшихся скульптурой женщин в Стамбуле было немного, а уделявших большое внимание женскому телу, как это делала Барри, – и того меньше[202]202
Эта мысль, хотя и не совсем в такой форме, была высказана Валентиной Измирлиевой во время ее выступления на конференции Cultural Encounters: Istanbul and Refugees from the Russian Empire (1919–1923) в музее Пера (3 июня 2022). См. запись: https://www.youtube.com/watch?v=pKYRf3HTDI8&t=1491s.
[Закрыть]. Впрочем, надо заметить, Ираида могла себе позволить столь рискованные в финансовом плане проекты благодаря прекрасному финансовому положению и высокому статусу своего мужа-левантинца Альберта – выходца из обеспеченной семьи, получившего хорошее образование и работавшего дантистом.
Работы Ираиды Барри. Из архива Cengiz Kahraman
Семья Барри жила в одном из самых роскошных апартманов района Пера под названием «Мысыр», или «Египетский»; там же скульптор работала, используя часть террасы на верхнем этаже в качестве студии. Это подтверждает множество снимков улыбчивой Ираиды, сделанных именно там[203]203
Kadıoğlu A. Exile, Dignity and Love: An Istanbul Story. URL: https://t24.com.tr/k24/yazi/exile-dignity-and-love-an-istanbul-story,2682.
[Закрыть]. Помимо улыбчивости, сложно не заметить и сосредоточенности Барри: складывается впечатление, что она очень ответственно, со всей серьезностью подходила к созданию скульптур. На фотографиях со своими работами (среди которых бюсты и барельефы[204]204
Yörüker S. Unutlmamayı seçmiş bir heykeltıraş: İraida Barry // GençSanat. 2016. Сентябрь. S. 42–49.
[Закрыть]), сделанными в 1930-е, Ираида выглядит зрелой женщиной, знающей цену себе и своему таланту. В этот период она участвовала в парижских и стамбульских выставках (несколько ее скульптур и сегодня хранятся в коллекциях турецких музеев), а также, по предположению коллекционера Дженгиза Кахрамана, устраивала небольшие выставки у себя на террасе[205]205
См.: Запись выступления Дженгиза Кахрамана на конференции Cultural Encounters: Istanbul and Refugees from the Russian Empire (1919–1923) в музее Пера (3 июня 2022). URL: https://www.youtube.com/watch?v=pKYRf3HTDI8&t=1491s.
[Закрыть].
Во время поездок в Париж Ираида, по словам профессора Айше Кадыоглу, всегда поддерживала связь с лучшим другом – живущим в Стамбуле армянином-католиком Марселем Карга, который и познакомил ее с будущим мужем. Карга был настоящей родственной душой и старался делиться с Ираидой всем – не только последними новостями, но и своими переживаниями[206]206
Kadıoğlu A. Exile, Ddignity and Love…
[Закрыть].
Судя по всему, 1930-е стали для Барри как для скульптора «золотыми годами», поскольку в 1940-е ей пришлось полностью посвятить себя дочери Бобе. Впрочем, нельзя сказать, что даже в 1930-е все шло гладко. Так, в 1935 году умер друг и учитель Ираиды – Намык Исмаил.
От дома Ираиды Барри рукой подать до театра «Пти-Шан», который к 1930-м уже носил другое имя – Городской театр. Здесь в качестве сценографа и днем и ночью трудился уже упоминавшийся член Союза русских художников Никола (Николай) Перов. Родившийся в семье дьякона рязанской сельской церкви и окончивший Харьковское художественное училище[207]207
Художники русского зарубежья: в 2 т. / О. Лейкинд [и др.]. М.: Мир, 2019.
[Закрыть], он оказался в Городском театре по приглашению турецкого режиссера Мухсина Эртугрула, который в 1920-е приезжал в СССР и учился у Станиславского. В 1927 году Эртугрул случайно увидел панно Перова в стамбульской фотостудии Жюля Канцлера. Эти работы напомнили режиссеру фрески Пюви де Шаванна в парижском Пантеоне[208]208
Ertuğrul M. 35 Yıllık Dekorcumuz Nikola Perof // Türk Tiyatrosu. 1964. № 354.
[Закрыть]. В результате Эртугрул проработал с Перовым 35 лет.
По воспоминаниям журналиста Надира Бека (он же Николай Хлебников), Эртугрул хорошо владел русским языком и нередко ставил на сцене чеховские пьесы: «Вследствие дружного сотрудничества Н. К. Перова и Мухсин<а> Эртугрула эти постановки были настоящим художественным произведением»[209]209
Бек Н. Памяти Н. К. Перова // Русская мысль. [Париж]. 1963. 26 декабря. № 2091.
[Закрыть]. Впрочем, ставили в театре не только русское – было много и турецкого, и республиканского, соответствующего духу времени[210]210
По материалам различных турецких газет того времени.
[Закрыть]. Хорошим примером эскизов декораций, выполненных Перовым в то время, является эскиз к критикующей многие моменты османской жизни постановке «Чалма была свергнута». Эта работа приведена в качестве иллюстрации в статье Тюркан Олджай, посвященной художнику[211]211
Тюркан О. Из Севастополя в Стамбул: история жизни одного белоэмигранта на «том берегу» // Cross-Cultural Studies: Education and Science. 2018. URL: https://www.academia.edu/44373388/%D0%98%D0%B7_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8F_%D0%B2_%D0%A1%D1%82%D0%B0%D0%BC%D0%B1%D1%83%D0%BB_%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%8F_%D0%B6%D0%B8%D0%B7%D0%BD%D0%B8_%D0%BE%D0%B4%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE_%D0%B1%D0%B5%D0%BB%D0%BE%D1%8D%D0%BC%D0%B8%D0%B3%D1%80%D0%B0%D0%BD%D1%82%D0%B0_%D0%BD%D0%B0_%D0%A2%D0%BE%D0%BC_%D0%B1%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B3%D1%83_.
[Закрыть]. Другие эскизы Перова (скорее всего, созданные на разных этапах жизни) были опубликованы в журнале Tarih ve Toplum; в качестве пояснения к ним приводятся слова театрального критика Лютфи Ая: по его мнению, благодаря Перову стамбульский театр прошел все сценографические стадии в плане стиля и вида декораций[212]212
Oral Özer A. Ressam-Dekoratör Nikola Perof // Tarih ve Toplum. 1996. Июнь № 150. P. 26–29.
[Закрыть].
Николай Перов за работой в Стамбульском театре. Hagop Ayvaz Collection, Hrant Dink Foundaiton Archive
В Городском театре Никола Перов прослужил вплоть до 1963 года, создав за это время декорации как минимум для восьмидесяти постановок[213]213
Oral Özer A. Ressam-Dekoratör Nikola Perof // Tarih ve Toplum. 1996. Июнь № 150. P. 26–29.
[Закрыть]. Впоследствии его супруга Анна вспоминала: «Он не имел помощников, должен был сам варить клей, перетаскивать декорации, и, кроме художественной, на его долю приходилось и много чисто физической работы. <…> Рано уезжал, поздно приезжал домой. Иногда даже приходилось оставаться в театре и работать ночью. Мухсин-бей в своем увлечении ставил каждую неделю новую пьесу. И поэтому у Н. К. работы всегда было по горло»[214]214
Рукопись А. Перовой о муже Н. К. Перове, обнаруженная Тюркан Олджай. Источник: Коллекция Ираиды В. Барри архива Бахметьева Библиотеки редких книг и рукописей Колумбийского университета (Нью-Йорк, Нью-Йорк).
[Закрыть]. Интересно, что после скоропостижной кончины художника Мухсин Эртугрул назвал его своим «сердцем», но при этом в недавнем турецком подарочном издании, посвященном Эртугрулу, Перов не упомянут. Увы, такое часто случается с русскими художниками и фотографами-эмигрантами, причем просто потому, что они эмигранты[215]215
Ertuğrul M. 35 Yıllık Dekorcumuz Nikola Perof.
[Закрыть].
Что же касается не театрального творчества Николы Перова, то на него сильно повлияли происхождение из семьи духовенства и обучение в семинарии. Большинство работ (из тех, что известны, а сохранилось их очень мало) написаны на религиозные темы и в нестеровском стиле – равно как и иконостас и росписи для церкви Андреевского подворья в Каракёе, которые, кстати говоря, можно видеть и сегодня.
Николай Перов с прихожанами и участниками хора церкви Андрея Первозванного в Стамбуле (четвертый справа). Из архива храма Апостола Андрея Первозванного
Неподалеку от Городского театра располагались квартира и фотостудия уже упоминавшегося Владимира Зендера (сменившего имя на турецкое Вели Демир Зендер и принявшего ислам), окруженная самыми разными антикварными салонами, открытыми его бывшими соотечественниками. Он, как и Канцлер, печатал открытки с видами Стамбула и писал портреты турецких республиканских лидеров. В 1930-е Зендер в основном выполнял государственные заказы – делал альбомы со скорее информативными, нежели художественными, снимками нововозведенной гражданской и промышленной архитектуры Турецкой Республики[216]216
Mehmet Galip, Fesçi Zade İbrahim Galip ve Erzurumlu Nafiz (Kotan) Bey’in Ankara, İstanbul, Bursa ve Eskişehir’de gerçekleştirdiği inşaatların Fenni İdare Heyeti tarafından düzenlenmiş 1933 tarihli prestij albümü. URL: https://archives.saltresearch.org/handle/123456789/97329; а также альбом İstanbul imar faaliyetleri albümü (Alb_000611) из архивов Библиотеки имени Ататюрка в Стамбуле.
[Закрыть]. Впрочем, были и альбомы другой тематики: например, экстерьеры и интерьеры популярного в то время кинотеатра «Ляле» (к сожалению, он не сохранился до наших дней)[217]217
Evren I., Evren B. Istanbul’daki Beyaz Rus Fotoğraf Sanatçısı Wladimir von Sender (Velidemir Sender) // Müteferrika. 2021/2022. № 60, зима.
[Закрыть].
Николай Перов. Заступница. Константинополь. 1921. Из подарочного альбома для семьи Стернс от Союза русских художников Константинополя. 1922. SC143. Archives & Distinctive Collections. College of the Holy Cross. Stearns Family Collection
Обложка журнала Arkitekt. 1937. № 7. URL: http://dergi.mo.org.tr/detail.php?id=2
Еще одним направлением деятельности Зендера была работа в главном и долгоживущем стамбульском архитектурном журнале 1930-х Arkitekt: фотограф публиковал в нем снимки жилых и нежилых зданий, в том числе новых в районе Пера/Бейоглу[218]218
Журнал Arkitekt, номера: 1933-09–10 (33–34). С. 267; 1935-07–08 (55–56). С. 207; 1935-11–12 (59–60). С. 311; 1936-05–06 (65–66). С. 129; 1936-08 (68). С. 211; 1937-07 (79). С. 177; 1937-08 (80). С. 207; 1938-02 (86). С. 33; 1938-09 (93). С. 243.
[Закрыть]. Хотя изначально Arkitekt был журналом таких окончивших Стамбульскую академию изящных искусств архитекторов, как Зеки Саяр, Абидин Морташ и Седат Хаккы Эльдем, позднее в нем стали регулярно печатать статьи бежавших от нацистов немецкоязычных эмигрантов, осуществляющих архитектурное обновление Турции по запросу кемалистов[219]219
Dogramaci B. Arkitekt // Metromod Archive. URL: https://archive.metromod.net/viewer.p/69/2949/object/5140-10801463.
[Закрыть]. Они писали на самые разные темы – от градостроительства до транспортных систем Стамбула. Так, Бруно Таут размышлял о пропорциях в архитектуре, Вильгельм Шютте – о жилищных проблемах, Густав Эльснер – о памятниках…[220]220
Dogramaci B. Arkitekt // Metromod Archive. URL: https://archive.metromod.net/viewer.p/69/2949/object/5140-10801463.
[Закрыть] Некоторые из этих статей были переведены на турецкий археологом Халет Чамбел, входившей в окружение Ататюрка и прекрасно владевшей немецким языком[221]221
Dogramaci B. Arkitekt // Metromod Archive. URL: https://archive.metromod.net/viewer.p/69/2949/object/5140-10801463.
[Закрыть]. В результате Arkitekt стал своего рода пространством для обмена знаниями и навыками, где критика того или иного архитектора или проекта не осуждалась, а, наоборот, поощрялась.
Владимир Зендер. Вилла в районе Бебек. Из журнала Arkitekt. 1937. № 8. URL: http://dergi.mo.org.tr/detail.php?id=2
