Текст книги "В защиту науки № 4"
Автор книги: Эдуард Кругляков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Социал-дарвинизм, основателем которого считается английский философ Герберт Спенсер, который и ввел в употребление термин «выживание сильнейшего», был попыткой приложения биологической теории к общественным отношениям. Именно социал-дарвинизм и имеют в виду критики дарвинизма. Но он не имеет ни малейшего отношения к природным явлениям и к собственно дарвинизму и уж тем более к современной теории эволюции. Требования запретить изложение в школе теории естественного отбора, как якобы воспитывающей в детях «зверочеловека», есть попытка обмана доверчивых людей. Это всё равно, что рассказывать детям (чтобы не травмировать их психику), как волки заготавливают на зиму сено и как родители нашли их в капусте (чтобы не порушить их невинность). Или объяснять существование хищных инфузорий, хищных растений, глубоководных актиний, медуз, кровососущих комаров и т. д. грехопадением Адама, как делает это С.Ю. Вертьянов в своем учебнике биологии.
Мысль об отсутствии смерти и тления в первозданном мире до грехопадения Адама, озвученная С.Ю. Вертьяновым и активно поддержанная отцом Константином, заслуживает особого внимания, поскольку в этом случае никакая эволюция не нужна и невозможна. Как известно, Бог насадил сад в Эдеме и повелел первым людям питаться плодами дерев. «Всем зверям земным и всякому гаду пресмыкающемуся всякую траву в снедь». (С. Вертьянов утверждает, что льву было достаточно кочана капусты. Заметим попутно, что кочаны – результат селекции, дикорастущая капуста – листовая). Но поедание растений и их плодов означает смерть и растений, и живых зародышей этих организмов (семян)! Авторы Книги Бытия, пророк Исайя и св. отцы могли разуметь под живыми организмами только подвижных крупных животных, но когда в наше время автор школьного учебника фактически исключает растения из числа живых организмов, а другой кандидат наук, г-н Буфеев, его усердно в этом поддерживает, это выше моего понимания.
Третий год читающая публика обсуждает вопрос, унижает или не унижает ребенка изучение эволюционной теории происхождения человека и нельзя ли излагать на уроках обе концепции – естественнонаучную и Божественного Творения – как равноправные версии? А школьник пусть сам разбирается, делает свободный выбор между обеими. Тогда давайте предложим ему также самому выбрать, какая теория ему больше нравится: геоцентрическая или гелиоцентрическая? Тем более что он каждый день видит, как Солнце всходит и заходит, а в США 20 % взрослых американцев считают, что Солнце вращается вокруг Земли («Вашингтон пост», 20.02.2008 г.; впрочем, скоро и у нас так будет, поскольку астрономию в школе отменили). И как быть: полагаться в этом вопросе на Библию или на Коперника? И как быть учителю? Предложить школьникам выбрать из этих двух версий ту, которая им больше нравится? Людей, которые могут научно доказать, что Земля вращается вокруг Солнца, не так много. Но за последние 500 лет люди привыкли доверять науке. Однако доверие – это еще не вера.
В школу идут за знаниями. За верой и религиозными наставлениями идут в храм. Наука и вера – это разные миры и попытки совместить их – занятие бесплодное. Кстати, разве в православных семинариях и духовных академиях теория Дарвина излагается как версия, равная библейской? Конечно, нет. Она, как мы видели, объявляется еретической. Разве католическое и лютеранское вероисповедания объявляются равными по своей истинности с православием? Конечно, нет. Так откуда же возникло требование о равноправном изложении библейской версии происхождения человека в светской общеобразовательной школе? И так ли оно безобидно?
При равноправном изложении этих версий что может ответить учитель на вопрос школьника: «В Библии сказано, что человек создан из глины, а глина – это соединения алюминия и кремния. Но ведь в организме человека их нет? Куда они подевались?». Здесь отец Даниил меня прервал, громогласно заявив: «Не из глины, а из праха земного. В Библии не указан состав глины». Зачем же так лукавить перед телевизионной аудиторией? В Библии состав глины не указан и не мог быть указан, потому что в те древние времена люди ничего не знали о химических элементах. Те же алюминий и кремний были выделены только в первой четверти XIX в. В словаре Даля читаем: «прах – пыль, персть, тлен, перегнившие останки, чернозем, земля», а сам отец Даниил в своём труде «Эволюционизм в свете православного учения» цитирует св. Иринея Лионского, который писал, что Господь создал человека из земли (т. е. из смеси песка и глины). Один из участников обсуждения этой передачи (А. Милюков) возмущался «чудовищным аргументом» Мамонтова о невозможности сотворения человека из глины (!) на том основании, что в человеческом теле не содержится каких-то там элементов (курсив мой, восклицательный знак – А. Милюкова). Что же здесь чудовищного? Возможно, А.Милюков действительно полагает, что его тело состоит не из нуклеиновых кислот, белков, жиров и углеводов, а из алюмосиликатов. Оставим его в этом заблуждении. Но зачем же обманывать детей?
Кстати, о химических элементах. Отец Константин Буфеев настаивает на буквальном понимании библейских строк и учения святых отцов, которые вслед за Эмпедоклом учили, что основными элементами природы служат стихии – огонь, воздух, вода и земля. Должны ли мы эти взгляды излагать как равноправные с таблицей Менделеева?
Совмещение в общеобразовательной школе научного и религиозного подходов недопустимо. Для осознанного выбора у детей просто недостаточно знаний. Я убежден, что развернувшаяся пропагандистская кампания, направленная на дискредитацию школы и научного знания вообще имеет одну цель – убедить, что единственный источник истины – священнослужитель. Вот он всё точно знает – и про возникновение мира, и про сотворение человека. Мы плавно сползаем в XVII век, когда в Славяно– греко-латинской академии монахи братья Лихуды именно так наставляли юношество.
Могут сказать: христианские богословы давно отошли от буквального понимания сотворения мира в шесть дней. Таких крайних взглядов придерживается только небольшая группа священников, их позиция не отражает позиции церкви. Боюсь, что это не так. Центр «Шестоднев», которым руководит отец Константин Буфеев, создан по благословению патриарха. А сам патриарх на Рождественских чтениях 2007 г. высказался против, как он выразился, «навязывания» представления о том, что «человек произошел от обезьяны». Издательство Троице-Сергиевой лавры выпустило вторым изданием учебник С.Ю. Вертьянова, построенного на буквальном толковании «Шестоднева», несмотря на обстоятельную и содержательную критику, которой этот учебник подвергся. Похоже, однако, что содержательная часть естественнонаучных дисциплин, преподаваемых в школе, деятелей церкви вообще мало волнует. После завершения нашей дискуссии один из её участников, Николай Борисов, спросил отца Константина: «Как же Вы можете рекламировать такой безграмотный учебник, как "Общая биология" Вертьянова?». На что г-н Буфеев спокойно ответствовал: «Все эти ошибки – это мелочи, блохи. Главное – православное отношение к предмету».
Всё это совсем не так безобидно, как может показаться. Сейчас в обществе идёт дискуссия, инициированная руководством Русской православной церкви: вводить или не вводить в школьную программу образования предмет «Основы православной культуры». Казалось бы, что тут плохого и почему эта общественная дискуссия приняла столь острый характер?
Обоснованную обеспокоенность вызывает попытка церковных пропагандистов внедрить в общественное сознание мысль об опасности для духовного здоровья общества материалистического взгляда на мир. Но загонять всех детей в православие в рамках учебного процесса (а мы знаем, такая практика уже существует в ряде регионов) не только незаконно, а просто преступно. Ставить детей перед выбором – самостоятельным выбором! – существует ли Земля 7,5 тыс. лет или же 4,5 млрд. лет – значит обрушить всю систему образования.
В действительности речь идет не о нравственном воспитании школьников в рамках безобидного предмета «Основы православной культуры» (ОПК), а об установлении церковной цензуры над содержанием естественных и общественных дисциплин. Вот это действительно опасно для общества и тревога 10 академиков, обратившихся в 2007 г. к президенту с открытым письмом, содержащим протест против нарастающей клерикализации нашего общества, вполне понятна. А вот письмо 225 кандидатов и докторов, которые объявили «ненавистниками России» всех противников введения ОПК в школе, вызывает глубокое сожаление.
Следует отметить, что указанное письмо вызвало крайне негативную реакцию со стороны научного сообщества. Более 1700 ученых в свою очередь обратить к Президенту с обстоятельным и глубоко обоснованным протестом против введения ОПК в общеобразовательную государственную школу.
Известно, что в странах Европы и в США преподавание религии в государственных школах в какой бы то ни было форме запрещено.
Уважаемые коллеги, по-видимому, не до конца продумали последствия такого шага. Вот почему этот свой комментарий мне приходится закончить той же фразой, которой я завершил нашу дискуссию на ТВЦ: «Наше общество вступает в фазу обскурации».
Отрывок из автобиографии
Чарлз Дарвин
(…) В течение этих двух лет мне пришлось много размышлять о религии. Во время плавания на «Бигле» я был вполне ортодоксален; вспоминаю, как некоторые офицеры (хотя и сами они были людьми ортодоксальными) от души смеялись надо мной, когда по какому-то вопросу морали я сослался на Библию как на непреложный авторитет. Полагаю, что их рассмешила новизна моей аргументации. Однако в течение этого периода [т. е. с октября 1836 г. до января 1839 г. ] я постепенно пришел к сознанию того, что Ветхий завет с его до очевидности ложной историей мира, с его вавилонской башней, радугой в качестве знамения завета и пр., и пр. и с его приписыванием богу чувств мстительного тирана заслуживает доверия не в большей мере, чем священные книги индусов или верования какого-нибудь дикаря. В то время в моем уме то и дело возникал один вопрос, от которого я никак не мог отделаться: если бы бог пожелал сейчас ниспослать откровение индусам, то неужели он допустил бы, чтобы оно было связано с верой в Вишну, Сиву и пр., подобно тому как христианство связано с верой в Ветхий завет? Это представлялось мне совершенно невероятным.
Размышляя далее над тем, что потребовались бы самые ясные доказательства для того, чтобы заставить любого нормального человека поверить в чудеса, которыми подтверждается христианство; что чем больше мы познаём твердые законы природы, тем всё более невероятными становятся для нас чудеса; что в те [отдаленные] времена люди были невежественны и легковерны до такой степени, которая почти непонятна для нас; что невозможно доказать, будто Евангелия были составлены в то самое время, когда происходили описываемые в них события; что они по-разному излагают многие важные подробности, слишком важные, как казалось мне, чтобы отнести эти расхождения на счет обычной неточности свидетелей, – в ходе этих и подобных им размышлений (которые я привожу не потому, что они сколько-нибудь оригинальны и ценны, а потому, что они оказали на меня влияние), я постепенно перестал верить в христианство как божественное откровение. Известное значение имел для меня и тот факт, что многие ложные религии распространились по обширным пространствам земли со сверхъестественной быстротой. Как бы прекрасна ни была мораль Нового завета, вряд ли можно отрицать, что её совершенство зависит отчасти от той интерпретации, которую мы ныне вкладываем в его метафоры и аллегории.
Но я отнюдь не был склонен отказаться от своей веры; я убежден в этом, ибо хорошо помню, как я всё снова и снова возвращался к фантастическим мечтам об открытии в Помпеях или где-нибудь в другом месте старинной переписки между какими-нибудь выдающимися римлянами или рукописей, которые самым поразительным образом подтвердили бы всё, что сказано в Евангелиях. Но даже и при полной свободе, которую я предоставил своему воображению, мне становилось всё труднее и труднее придумать такое доказательство, которое в состоянии было бы убедить меня. Так понемногу закрадывалось в мою душу неверие, и в конце концов я стал совершенно неверующим. Но происходило это настолько медленно, что я не чувствовал никакого огорчения и никогда с тех пор даже на единую секунду не усомнился в правильности моего заключения. И в самом деле, вряд ли я в состоянии понять, каким образом кто бы то ни было мог бы желать, чтобы христианское учение оказалось истинным; ибо если оно таково, то незамысловатый текст [Евангелия] показывает, по-видимому, что люди неверующие – а в их число надо было бы включить моего отца, моего брата и почти всех моих лучших друзей – понесут вечное наказание. Отвратительное учение!
Хотя над вопросом о существовании бога как личности я стал много размышлять в значительно более поздний период моей жизни, приведу здесь те неопределенные заключения, к которым я с неизбежностью пришел. Старинное доказательство [существования бога] на основании наличия в Природе преднамеренного плана, как оно изложено у Пейли, доказательство, которое казалось мне столь убедительным в прежнее время, ныне, после того как был открыт закон естественного отбора, оказалось несостоятельным. Мы уже не можем больше утверждать, что, например, превосходно устроенный замок какого-нибудь двустворчатого моллюска должен был быть создан неким разумным существом, подобно тому как дверной замок создан человеком. По-видимому, в изменчивости живых существ и в действии естественного отбора не больше преднамеренного плана, чем в том направлении, по которому дует ветер. Всё в природе является результатом твердых законов. Впрочем, я рассмотрел этот вопрос в конце моего сочинения об «Изменениях домашних животных и [культурных] растений», и, насколько мне известно, приведенные там доводы ни разу не встретили каких-либо возражений.
Но если и оставить в стороне те бесчисленные превосходные приспособления, с которыми мы встречаемся на каждом шагу, можно всё же спросить: как объяснить благодетельное в целом устройство мира? Правда, некоторые писатели так сильно подавлены огромным количеством страдания в мире, что, учитывая все чувствующие существа, они выражают сомнение в том, чего в мире больше – страдания или счастья, и хорош ли мир в целом или плох. По моему мнению, счастье несомненно преобладает, хотя доказать это было бы очень трудно. Но если это заключение справедливо, то нужно признать, что оно находится в полном согласии с теми результатами, которых мы можем ожидать от действия естественного отбора. Если бы все особи какого-либо вида постоянно и в наивысшей степени испытывали страдания, то они забывали бы о продолжении своего рода; у нас нет, однако, никаких оснований думать, что это когда-либо или, по крайней мере, часто происходило. Более того, некоторые другие соображения заставляют полагать, что все чувствующие существа организованы так, что, как правило, они наслаждаются счастьем.
Каждый, кто, подобно мне, убежден, что у всех существ органы их телесной и психической жизни [corporeal and mental organs] (за исключением тех органов, которые ни полезны, ни вредны для их обладателя) развились путем естественного отбора, или переживания наиболее приспособленного (совместно с действием упражнения или привычки), должен будет признать, что эти органы сформировались так, что обладатели их могут успешно соревноваться с другими существами и благодаря этому возрастать в числе. К выбору того вида действий, который наиболее благотворен для вида, животное могут побуждать как страдание, например – боль, голод, жажда и страх, так и удовольствие, например – еда и питье, а также процесс размножения вида и пр., либо же сочетание того и другого, например – отыскивание пищи. Но боль или любое другое страдание, если они продолжа-ются долго, вызывают подавленность и понижают способность к деятельности, хотя они отлично служат для того, чтобы побудить живое существо оберегаться от какого-либо большого или внезапного зла. С другой стороны, приятные ощущения могут долго продолжаться, не оказывая никакого подавляющего действия; напротив, они вызывают повышенную деятельность всей системы. Таким образом и произошло, что большинство или все чувствующие существа так развились путем естественного отбора, что приятные ощущения служат им привычными руководителями. Мы наблюдаем это в том чувстве удовольствия, которое доставляет нам напряжение – иногда даже весьма значительное – наших телесных и умственных сил, в удовольствии, которое доставляет нам каждый день еда, и особенно в том удовольствии, которое проистекает из нашего общения с другими людьми и из любви к членам нашей семьи. Сумма такого рода ставших обычными или часто повторяющихся удовольствий доставляет большинству чувствующих существ – я почти не сомневаюсь в этом – избыток счастья над страданиями, хотя многие время от времени испытывают немало страданий. Эти страдания вполне совместимы с верой в Естественный Отбор, действие которого несовершенно и который направлен только к тому, чтобы обеспечить каждому виду возможно больший успех в борьбе с другими видами за жизнь, борьбе, протекающей в исключительно сложных и меняющихся условиях. Никто не оспаривает того факта, что в мире много страданий. В отношении человека некоторые [мыслители] пытались объяснить этот факт, допустив, будто страдание служит нравственному совершенствованию человека. Но число людей в мире ничтожно по сравнению с числом всех других чувствующих существ, а им часто приходится очень тяжело страдать без какого бы то ни было отношения к вопросу о нравственном совершенствовании. Существо столь могущественное и столь исполненное знания, как бог, который мог создать Вселенную, представляется нашему ограниченному уму всемогущим и всезнающим, и предположение, что благожелательность бога не безгранична, отталкивает наше сознание, ибо какое преимущество могли бы представлять страдания миллионов низших животных на протяжении почти бесконечного времени? Этот весьма старый довод против существования некой разумной первопричины, основанный на наличии в мире страдания, кажется мне очень сильным, между тем как это наличие большого количества страданий, как уже было только что отмечено, прекрасно согласуется с той точкой зрения, согласно которой все органические существа развились путем изменения и естественного отбора.
В наши дни наиболее обычный аргумент в пользу существования разумного бога выводится из наличия глубокого внутреннего убеждения и чувств, испытываемых большинством людей. Не приходится, однако, сомневаться в том, что индусы, магометане и другие могли бы таким же образом и с равной силой согласиться с существованием единого бога или многих богов или же – подобно буддистам – с отсутствием какого бы то ни было бога. Существует также много диких племен, о которых нельзя с какой-либо достоверностью утверждать, что они обладают верой в то, что мы называем богом: и действительно, они верят в духов или в привидения, и, как показали Тэйлор и Герберт Спенсер, можно объяснить, каким образом, по всей вероятности, подобные верования возникли.
В прежнее время чувства, подобные только что упомянутым (не думаю, впрочем, что религиозное чувство было когда-либо сильно развито во мне), приводили меня к твердому убеждению в существовании бога и в бессмертии души. В своем «Дневнике» я писал, что «невозможно дать сколько-нибудь точное представление о тех возвышенных чувствах изумления, восхищения и благоговения, которые наполняют и возвышают душу», когда находишься в самом центре грандиозного бразильского леса. Хорошо помню свое убеждение в том, что в человеке имеется нечто большее, чем одна только жизнедеятельность его тела. Но теперь даже самые величественные пейзажи не могли бы возбудить во мне подобных убеждений и чувств. Могут справедливо сказать, что я похож на человека, потерявшего способность различать цвета и что всеобщее убеждение людей в существовании красного цвета лишает мою нынешнюю неспособность к восприятию этого цвета какой бы то ни было ценности в качестве доказательства действительного отсутствия его.
Этот довод был бы веским, если бы все люди всех рас обладали одним и тем же внутренним убеждением в существовании единого бога; но мы знаем, что в действительности дело обстоит отнюдь не так. Я не считаю поэтому, что подобные внутренние убеждения и чувства имеют какое-либо значение в качестве доказательства того, что бог действительно существует. То душевное состояние, которое в прежнее время возбуждали во мне грандиозные пейзажи и которое было внутренне связано с верой в бога, по существу не отличается от состояния, которое часто называют чувством возвышенного; и как бы трудно ни было объяснить происхождение этого чувства, вряд ли можно ссылаться на него как на доказательство существования бога с большим правом, чем на сильные, хотя и неясные чувства такого же рода, возбуждаемые музыкой.
Что касается бессмертия, то ничто не демонстрирует мне с такой ясностью, насколько сильна и почти инстинктивна вера в него, как рассмотрение точки зрения, которой придерживается в настоящее время большинство физиков, а именно, что солнце и все планеты со временем станут слишком холодными для жизни, если только какое-нибудь большое тело не столкнется с солнцем и не сообщит ему таким путем новую жизнь. Если верить, как верю я, что в отдаленном будущем человек станет гораздо более совершенным существом, чем в настоящее время, то мысль о том, что он и все другие чувствующие существа обречены на полное уничтожение после столь продолжительного медленного прогресса, становится невыносимой. Тем, кто безоговорочно допускает бессмертие человеческой души, разрушение нашего мира не покажется столь ужасным.
Другой источник убежденности в существовании бога, источник, связанный не с чувствами, а с разумом, производит на меня впечатление гораздо более веского. Он заключается в крайней трудности или даже невозможности представить себе эту необъятную и чудесную вселенную, включая сюда и человека с его способностью заглядывать далеко в прошлое и будущее, как результат слепого случая или необходимости. Размышляя таким образом, я чувствую себя вынужденным обратиться к Первопричине, которая обладает интеллектом, в какой-то степени аналогичным разуму человека, т. е. заслуживаю названия Теиста. (Насколько я в состоянии вспомнить, это умозаключение сильно владело мною приблизительно в то время, когда я писал «Происхождение видов», но именно с этого времени его значение для меня начало, крайне медленно и не без многих колебаний, всё более и более ослабевать.) Но в таком случае – возникает сомнение в том, можно ли положиться на человеческий ум в его попытках строить такого рода обширные заключения; на человеческий ум, развившийся, как я твердо убежден, из того слабого ума, которым обладают более низко организованные животные? Не имеем ли мы здесь дела с результатом такой связи между причиной и следствием, которая поражает нас своим характером необходимости, но которая, вероятно, зависит только лишь от унаследованного опыта? Не следует также упускать из виду возможности постоянного внедрения веры в бога в умы детей, внедрения, производящего чрезвычайно сильное и, быть может, наследуемое воздействие на их мозг, не вполне ещё развитый, так что для них было бы так же трудно отбросить веру в бога, как для обезьяны – отбросить её инстинктивный страх и отвращение по отношению к змее. Я не могу претендовать на то, чтобы пролить хотя бы малейший свет на столь трудные для понимания проблемы. Тайна начала всех вещей неразрешима для нас, и что касается меня, то я должен удовольствоваться тем, что остаюсь Агностиком.
Человек, не обладающий твердой и никогда не покидающей его верой в существование личного бога или в будущую жизнь с её воздаянием и наградой, может, насколько я в состоянии судить, избрать в качестве правила жизни только одно: следовать тем импульсам и инстинктам, которые являются наиболее сильными или кажутся ему наилучшими. В этом роде действует собака, но она делает это слепо, между тем как человек может предвидеть и оглядываться назад и сравнивать различные свои чувства, желания и воспоминания. И вот, в согласии с суждением всех мудрейших людей, он обнаруживает, что наивысшее удовлетворение он получает, если следует определенным импульсам, а именно – социальным инстинктам. Если он будет действовать на благо других людей, он будет получать одобрение со стороны своих ближних и приобретать любовь тех, с кем он живет, а это последнее и есть, несомненно, наивысшее наслаждение, какое мы можем получить на нашей Земле. Постепенно для него будет становиться невыносимым охотнее повиноваться своим чувственным страстям, нежели своим высшим импульсам, которые, когда они становятся привычными, почти могут быть названы инстинктивными. По временам его разум может подсказывать ему, что он должен действовать вразрез с мнением других людей, чье одобрение он в таком случае не заслужит, но он всё же будет испытывать полное удовлетворение от сознания, что он следовал своему глубочайшему убеждению или совести. Что касается меня самого, то я думаю, что поступал правильно, неуклонно занимаясь наукой и посвятив ей всю свою жизнь. Я не совершил какого-либо серьезного греха и не испытываю поэтому никаких угрызений совести, но я очень и очень часто сожалел о том, что не оказал больше непосредственного добра моим ближним. Единственным, но недостаточным извинением является для меня то обстоятельство, что я много болел, а также моя умственная конституция, которая делает для меня крайне затруднительным переход от одного предмета или занятия к другому. Я могу вообразить себе, что мне доставила бы высокое удовлетворение возможность уделять благотворительным делам всё мое время, а не только часть его, хотя и это было бы куда лучшей линией поведения.
Нет ничего более замечательного, чем распространение религиозного неверия, или рационализма, на протяжении второй половины моей жизни (…).
