Текст книги "Мертвец"

Автор книги: Эдуард Веркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Зачем всё-таки? Смешного ничего нет. Что ты хочешь этим сказать, Вырвиглазец?

А ничего не хочу сказать. Ненавижу эти рожи просто. Эти рожи мне просто – во!

Вырвиглаз постучал по кадыку ребром ладони. Интересно, чем это ему классики надоели?

Во – мне просто эти рожи!

Я промолчал.

Чего молчишь? Спроси у меня, почему я их ненавижу?

Ну и почему?

Потому что они мудрые. Такие мудрые глаза, такая вековая мудрость...

Вырвиглаз вскочил на стол, попробовал доплюнуть до Некрасова, но не доплюнул.

Мудрые, жабы. Блевать я хочу от их мудрости! Мудрость – это самое страшное...

Зря я сюда пришёл. Теперь лучше подальше держаться, а то заплюёт. Вырвиглазовская философия ещё хуже вырвиглазовской золотой лихорадки.

Я при беседе с Вырвиглазом уже научился отключать связь мозга с ушами, он рассказывал, а я смотрел в окно, там ничего интересного не происходило. В центре школьного двора стоял тощий тип. Невысокий, в оранжевой футболке, в кепке. Тип смотрел себе под ноги. И всё. Больше я ничего не заметил.

Я всегда говорил, что ты ничего не понимаешь. – Вырвиглаз спрыгнул на пол. – Ничего.

Он пнул дверь класса и вышел в коридор. Я тоже вышел. Вырвиглаз вернулся к двери кабинета и плюнул на ручку. И тут я вспомнил. Клара Вадимовна перед Новым годом организовывала традиционный спектакль. «Гамлет, или Сон в летнюю ночь», что-то вроде этого. Вырвиглаз очень хотел исполнить хотя бы маленькую, но роль. Но роль ему не досталась, Клара назначила на роли учеников из своего класса. Тогда Вырвиглаз решил спеть под гитару. Это ему разрешили. А лучше бы не разрешали. Вырвиглаз вышел на сцену, принялся петь, и зал заржал.

С тех пор Вырвиглаз затаил на Клару обиду. Так что это он не мне хотел приятное сделать, это он русичке хотел навредить. Низкий, жалкий Вырвиглаз. А ещё на классиков тянет...

Он наклонился над дверной ручкой и принялся фыркать и сопеть, видимо стремясь выдавить соплю. Мне на эту гадость смотреть совсем не хотелось, я направился к выходу. Вырвиглаз догнал меня почти на улице.

Не получилось, – пожаловался он. – Денёк неудачный, я это сразу почуял, на «точку» пойдёшь?

Не.

Ну и дурак.

Он пересёк двор, задел плечом оранжевого типа, причём так сильно, что тот едва не упал, из чувства протеста перелез через забор в самом высоком месте и исчез. Вырвиглаз любил непредсказуемые выходки, считал, что такие поступки прибавляют ему загадочности.

Лучше бы уши мыл.

Я поглядел на часы. Приёмное время уже началось. Отец, наверное, ждёт меня на крыльце. Впрочем, от школы до больницы совсем ничего, пять минут.

Перелезать забор я не собирался, в нём хватало дыр.

Привет, – сказал оранжевый, когда я проходил мимо.

Привет, – машинально ответил я.

Он вроде как попытался даже руку мне протянуть, но я финтанул вправо.

По пути в больницу забежал в магазинчик, купил холодного лимонада. У нас свой лимонадный завод есть, он не загнулся почему-то. Лимонад стоит нормально и вкусный. Я приложил ко лбу бутылку, охладился, затем отщёлкнул крышку и выдул сразу половину.

По вкусу почти груша. На периферии зрения мелькнуло яркое пятно. Я осторожно оглянулся. Пятна не было. Показалось, что ли?

Свернул на Хлебозаводскую. Специально. ,Здесь всегда вкусно пахнет. Хлебом, квасом, печеньем. Хорошо тем, кто здесь живёт, хотя они, наверное, уже привыкли. Заглянул в магазинную лавку. Пустота, всё уже с утра разобрали, а то бы я батон купил, точно. Батон с лимонадом – лучшая еда.

Опять мелькнуло. Пятно. На этот раз я заметил, пятно было оранжевого цвета. Оранжевая футболка.

Мурод со школьного двора за мной следил. Это меня разозлило. Зачем он следит, псих, что ли? Я его вроде раньше не видел у нас. У нас город небольшой, пятнадцать тысяч по последней переписи, сказать, что все всех знают, нельзя, но если какой-нибудь пень покрасит волосы в сиреневый цвет, через неделю про это болтают даже за линией. А этого, в оранжевом, я раньше не видел. Хотя сейчас лето уже, на лето у нас многие из городов подтягиваются. И метеоритчики, и простотаки. Может, этот к бабушке приехал? Зачем тогда за мной наблюдает?

Псих. Точно псих.

Я прошлёпал до места, где Хлебозаводская пересекалась с улицей Горького, завернул за угол, прилип к забору и стал ждать. Через минуту вырулил и этот апельсин. Увидел меня, заулыбался, будто мы с ним в детском садике на одном горшке сидели.

Я шагнул к нему. Хотел взять за шкварник, встряхнуть слегка, но не встряхнул. Остановился.

В нём что-то не так было. Там, на школьном дворе, я этого не заметил, а теперь вот видел прекрасно, этот тип был какой-то... не знаю. Как если бы взяли привидение, вернули ему мясо и кровь, но не до конца, ликстричество, блин, кончилось. Материальность вернули, а жизненную энергию закачать забыли, вот он и ходит еле живой туда-сюда. И додохнуть никак не может.

Нескладный. Такое литературное слово, в книжках пишут, но подходит как нельзя лучше. Нескладный – значит, не так сложённый. Криво сложённый, кое-как, тяп-ляп, с ошибками. Это как раз про него. На плечах какие-то шишки, шея изогнутая, с буграми позвонков, так и хочется пересчитать. Дубиной. Тонюсенькие ручки торчат из плеч в разные стороны, будто там, за спиной, у него такие широчайшие мышцы, что рубашка не выдерживает. Но никаких мышц на самом деле нет, спина вполне впалая. Вот принято говорить, что грудь бывает впалая. Но и спина, оказывается, тоже впалая приключается.

Ага.

Нескладных людей полно, взять того же Вырвиглаза. Весь будто в разные стороны родился, бушует в нём тугая безумная дурь, всё время куда-то бежит, с кем-то ругается, что-то ломает, плюётся, кусается, царапает. Руки-ноги так и мелькают.

А здесь... короче, не Вырвиглаз. Какие-то вялые, макаронные движения. Я схватил его за шиворот, а он даже сопротивляться не стал, как мокрица какая. Улыбался, выставлял вперёд лопатообразную верхнюю челюсть с выступающими клыками. Но клыки были при этом прозрачные, что ли, через эмаль виднелись синие прожилки, зубные нервы...

Жуть.

И глаза.

Он их тоже выставлял, глаза у него были под стать. И зубам, и всему остальному имиджу. Дохлые, точно нарисованные на белом лице жидкой васильковой краской. Даже не нарисованные, нет, никто их не рисовал. Просто взяли кисть, обмакнули в банку и ткнули разляписто, а потом по окружности чуть подравняли. Когда Вырвиглаз приносит с рыбалки ершей, ему их чистить лень, и они у него в тазу целый день лежат, до тех пор пока папаша Вырвиглазов не начинает материться и потрошить их самостоятельно. Так вот, у этих ершей, которые сутки проваляются, у них такие точно глаза. Выцветше-лиловые, скучные, как неорганическая химия.

Кукла. От него исходила ненастоящесть, единственной настоящей деталью цвела эта оранжевая футболка, наверное, он её не случайно надел, чтобы хоть что-то сияло.

А вообще мурод. Из мультика сбежал. Есть такие мультики, я видел, там детей уродами всё время рисуют. То голова гигантская и квадратная, то глаза выпученные, то ещё какая аномалия, без аномалии никак. Этот оранжевый был таким вот мультиком. Ожившим. Вернее, отклеившимся.

Картон. Ходячий целлулоид. На цыплячьих ножках. Ёрш на цыплячьих ножках. Зомби. Дохляк. Труп. Жмур. Покойник.

Я его не только не треснул, я его даже отпустил. Мне показалось, что эта мертвечина принялась и на меня как-то заползать, руки стали холодеть, мне захотелось сжать кулаки и подуть в них или, ещё лучше, к печке приложиться. И стоять с ним рядом было как– то неприятно. Я видел по телику про мумий передачу. Так вот, многие смотрители музеев с мумиями рассказывали, что долго рядом с мумией находиться не стоит. Угнетается психика, нарушается координация движений, даже растения рядом с мумией плохо живут, чахнут на корню. Больше чем уверен, что у этого типа дома даже кактусы засыхают. Если вообще растут.

Мумия.

Стоять с ним рядом противно было, я даже назад отшагнул. Этот оранжевый труп с зубами тут же срочно спросил:

Ты ведь Никита?

И с дикцией тоже. Проблемы. Дефект. У меня что, дефективная неделя?

Тебе что надо? – спросил я так грубо, как только мог.

Оранжевый удивился. Так мне показалось, во всяком случае. Зубы выставились ещё на полтора сантиметра, пасть раззявилась.

Ты не знаешь? – снова спросил он.

Да что я должен знать?

Ну это... – Апельсин пожал плечами. – Про нас.

Как просто. «Про нас». Что за день? Через полчаса мне предстоит, может, самый поганский разговор в моей жизни, а этот дурак меня задерживает. И какую-то чушь несёт.

Ты и я... – продолжал булькать он. – Мы ведь...

Я плюнул ему под ноги, взял за руку, отвёл к забору. Прислонил к штакетнику, прижал, чтобы не отваливался. Хотел сказать что-нибудь героическое, но ничего подходящего не придумалось.

Поэтому я придавил его посильнее и отправился дальше, до больницы оставалось всего ничего.

Но он не отставал, тащился за мной. На отдалении, правда, но не особенно скрываясь. Как будто специально. Чтобы меня посильнее взбесить. Ну и это... Добился своего. Я разозлился как мамонт. Нервы у меня с утра были взвинчены, а этот дурак ещё раскрутил. Переполнил чашу народного терпения.

Я опять спрятался, на этот раз за дерево. А когда этот апельсин появился, выскочил.

Хотел по морде ему съездить, да опять не получилось, толкнул просто. Он в пыли растянулся, громыхнул конечностями, ушибся, кажется. Но ничего не сказал.

Ещё за мной пойдёшь – зубы выбью! – пообещал я.

Ладно... – промямлил он. – Ладно, Никита...

Я тебе не Никита, – буркнул я.

А я Денис...

Очень приятно.

Я пнул пыль, так чтобы она этого Дениса окатила как следует, чтобы на зубах заскрипела. А он расчихался только и повторил снова:

Меня Денисом зовут.

Ну вот, так я и познакомился с Упырём.

Глава 4

Полночная жаба

– Мне надо с тобой серьёзно поговорить.

Отец смял сигарету и бросил её под крыльцо.

Я испугался. Здорово испугался, просто мне даже холодно стало, такой колотун по коже прокатился, от пяток до основания черепа. Начало было просто классическое. Такого я как раз и боялся. Боялся, что он скажет мне эту фразу, ну, что надо серьёзно поговорить.

Поговорить? – спросил я без всякого энтузиазма.

Ну да... – Отец вдруг покраснел. – Поговорить. Серьёзно поговорить....

Отец отвернулся и увидел трубу. С «дурой».

Забавно, – сказал он, – человек на трубу залез... И кому только приспичило?

Да уж... Какой-то сам дурак...

Чего тянет? Приступал бы сразу к главному. Жутко не люблю длинных вступлений, они только всё ухудшают. И без того нервы из носа выпрыгивают, а он ещё тянет, тянет, тянитолкай какой.

Туда ведь просто так не залезть, – отец кивнул на трубу, – надо постараться...

Мы что, теперь будем обсуждать, как какой-то дурак на трубе котельной написал слово «дура»?

Ты хотел поговорить, – напомнил я.

Да, – кивнул отец. – Хотел... Нам надо поговорить. Может, пойдём по парку погуляем?

Ну пойдём.

Мы пошли. Сосновый парк тянется вокруг всего больничного городка, окружает его кольцом. Парк хороший, как лес, в грибные годы здесь даже маслята встречаются. А удобных тропинок так и не сосчитаешь. И скамейки полагаются.

Отец шагал первым, я за ним. Он всё молчал, потом вдруг остановился возле толстой сосны.

Тут, Никита, такое дело... – начал он. – Видишь ли, я серьёзно влип, да... С этой аварией...

Я молчал. Ждал, пока сам не скажет.

Я там напортачил. – Отец поморщился. – Послал Котлова, а он... ну, сам знаешь. В реанимации теперь. Вот... Комиссия приезжает разбираться. Поэтому мне... Поэтому так... Я тебя попросить хотел.

–Да?

Да. Да, хотел попросить. Я не знаю, сколько тут пролежу... Наверное, мне придётся тут задержаться...

У отца как-то нос даже задёргался. И щека. Тик, что ли? Сейчас, наверное, скажет.

Я хотел тебя попросить. – Отец, видимо, решился. – Об одном деле... Это очень важно для меня. Ты не мог бы для меня кое-что сделать...

Отец замолчал. В левом плече опять стало неприятно и холодно, но не вчерашняя ледяная капля, а настоящий тяжёлый орден вплавился в кожу.

Ты можешь мне здорово помочь, – тихо сказал отец.

Хорошо.

У меня проскочила дикая мысль – сейчас отец попросит раздобыть ему яд. Чтобы он мог уйти из жизни с достоинством, а не мучиться полтора месяца. И я тут же судорожно принялся думать, что мне делать? Рассказать матери? Попытаться отговорить? Подсунуть вместо яда глюкозу?

Помочь... Это может тебе показаться...

Он вдруг замолчал. Я ждал. Когда закончится. Всё это.

Отец шумно выдохнул:

Месяц, наверное, мне придётся проваландаться, а дров у нас нет...

Сказал он.

Вот так так! Оказывается, дело в дровах!

Что? – Мне показалось, что я ослышался.

У нас один мужик лежит, – отец с каким-то облегчением улыбнулся, – он в гортопе работает, говорит, что в августе дрова подорожают.

Дрова? – тупо спросил я.

Дрова сильно подорожают. А у нас дровяник пустой совсем. Вот я чего и хочу тебе сказать. Вы с матерью выпишите машины две... а лучше три – горбыля, потом возьмите у Сухорукого за бутылку пилу...

Ты что, об этом хотел со мной поговорить? – перебил я.

Ну да, – кивнул отец. – Об этом. Сам понимаешь, я могу тут проваляться долго ещё, я говорил, а горбыль лучше всего сейчас выписывать, когда подорожает, то уже поздно...

Он врал. Он явно врал. И мне обидно было, что отец меня за дурака держит. Он думает, что я не понял. А я ведь не был дураком, я понимал, что историю про дрова он придумал только что, у сосны.

А главного так и не сказал. И ещё я понимал, что если я сейчас буду его расспрашивать, то он и вообще ничего не скажет. Поэтому я сделал равнодушное лицо и сказал:

Дрова можно напилить. Только времени у меня мало, отработка у меня. А от Сеньки толку нету. А если дождь пойдёт? Погниют. Так что, может, не стоит выписывать?

Ну да... – Отец почесал подбородок. – Да, правильно. Молодец! Думаешь! Ну ладно с дровами, с дровами сам разберусь, хуже, если грибы пойдут...

Хуже, – согласился я.

Да... – Отец потянулся за табаком, но потом передумал. – Я в этом году думал лисичек килограммов сорок насушить... Ну, да потом уж. Как у вас дела?

Нормально.

Что вообще? Как Катерина?

Какая Катерина?

Да ладно, – улыбнулся отец. – Она хорошая девчонка.

Я промолчал.

У тебя как, серьёзные намерения? Или просто позажиматься?

Папаша лукаво мне подмигнул.

Уже небось тискаетесь? – ехидно спросил он.

Да нет... – зачем-то стал оправдываться я. – Мы вообще только ходим...

Да ладно. – Отец хмыкнул. – Ты знаешь, я в твои годы...

Мне пора. – Я остановил наметившийся было поток откровений. – Мне ещё надо там...

Отец улыбнулся. Я тоже улыбнулся. Сказал, что завтра зайду, и убежал. Прямо через парк ломанулся, башкой вперёд через две скамейки перепрыгнул. Бежал на остановку: возвращаться по Хлебопекарной улице мне совсем не хотелось, а вдруг там этот кретин оранжевый меня опять поджидает? А я сейчас зол, могу его ещё покалечить сильно.

К тому же я решил зайти к матери. Может, она что скажет? Её я хоть спросить смогу, ну, что на самом деле происходит.

А папаша молодец, лихо меня отшил. С Катькой. Чтобы лишних вопросов не задавал. Мастер.

Было уже два часа, и я как раз успел на автобус, добрался до «Дружбы» за пять минут. На ступенях скакали на горных велосипедах какие-то ребята, я их не знал, наверное, городские. Здорово скакали, как настоящие спортсмены. А один стоял перед доской с анонсом фильмов и снимал афишу на камеру. И хихикал.

Я пригляделся. У нас тут всяких шутников полно, любят афиши исправлять. Вместо «Город страха» получается «Хобот страха», вместо «Полночная жара» – «Полночная жаба», и всё в том же духе. А матери потом от департамента культуры втык.

Нет, всё в порядке, ошибок не было. И ничего весёлого вроде не было, кино как кино, что-то из репертуара Майкла Парэ. Видимо, именно это обстоятельство и представлялось парню весьма забавным, он щёлкал и щёлкал своей камерой, отходил чуть подальше и снова щёлкал. В прошлом году вот тоже один приезжал, фотограф. Снимал наших местных бомжей, а потом аж в Москве выставку открыл. Типа вот она, Настоящая Россия. Страна алкоголизма и близкородственного скрещивания. На фоне чахлых берёз. Большим успехом пользовалась выставка. А что, оно и понятно: на одного Зюзю посмотришь – полчаса хохочешь; когда Зюзя заходит в аптеку за боярышником, так ребята с другой стороны улицы перебегают – это же цирк настоящий. А этот парень, может, из афиш хочет выставку сделать, у нас сейчас свобода, каждый что хочет, то и делает. Хотя маловат он для художника, лет пятнадцать, наверное, тоже мне, работник культуры...

Этот работник культуры точно мысли мои просканировал, обернулся, подмигнул и тоже сфоткал. Я не знал, как на это реагировать, улыбнулся и направился в «Дружбу». Теперь окажусь на выставке. В Санкт-Петербурге. «Муроды России» – так выставка будет называться, спешите видеть.

В клубе было пусто. До вечернего сеанса ещё четыре часа, никого нет, лишь плёнкой горелой пахнет да где-то ведро железное брякает. Я пошёл на этот бряк и увидел мать. Она мыла пол. Зачем тут пол мыть? Всё равно приходит полтора человека. Но мать моет пол каждый день. Наверное, это ей значимости придаёт. Вообще пол должна обихаживать Сарапульцева, но у неё всё время что-то болит. Вот мать и моет.

Старается.

Привет, ма. – Я чуть не поскользнулся, пол был уж слишком чистым.

Привет. – Мать выпрямилась и сразу перешла к делу. – У отца был?

Был.

Ну и что? – Она поглядела на меня исподлобья. – Поговорили?

Значит, она специально к отцу сегодня не пошла. Чтобы не мешать нам, чтобы оставить нас, так сказать, наедине.

Поговорили.

И что?

Я думаю, справлюсь.

Ну и хорошо... Это хорошо. Конечно, это тяжело...

Да я справлюсь. Делов-то, машину дров перепилить. В прошлом году две перепилили...

Каких дров? – Мать остановилась.

Из-под швабры поползла грязная лужа.

Как каких? Горбыля соснового. Я даже один справлюсь...

Мать подняла швабру, сняла тряпку, бросила в ведро, окатила меня брызгами.

Значит, не сказал, – высморкалась она.

Значит, не сказал.

Может, ты тогда мне объяснишь?

Мать уронила швабру, взяла меня за руку и потащила к себе в кабинет.

Кабинетом это называется только, на самом деле давно это уже никакой не кабинет, а не поймёшь что. Ржавые проекторы, пыльные динамики, коробки из-под фильмов, кубки, баскетбольные мячи, много вообще неизвестных штук, свободного места почти и не было, только вокруг стола немного. На три человека. Мать уселась под полкой с кубками, я под древним аккордеоном. На аккордеоне потрескались мехи, я даже подумал, что в нём вполне могут обитать мыши. Почему-то я так подумал.

Молодец. – Мать покачала головой. – Молодец твой папаша, всё на меня свалил...

Она полезла в стол, стала что-то там искать, видимо сигареты. Не нашла. Захлопнула ящик с грохотом. Собралась.

Дело в следующем. – Голос у матери стал решительным и противным. – У отца серьёзные неприятности, и ты должен ему помочь. На следующей неделе приедет комиссия, будут разбирать аварию. Ты можешь ему помочь.

Мать помолчала.

В СМУ новый начальник, – сказала она. – У него большие связи. И в области, и в Москве. Он... сказал, что поспособствует.

Понятно. Чтобы умилостивить нового начальника, надо ему отсыпать. Денег. Бабла. Баблоидов. А я при чём? У меня баблоидов нету.

Отцу грозит два года. Конечно, его не посадят. Но на поселение вполне могут отправить.

Мать смотрела на меня. А я на неё. И на кубки. Когда-то кем-то завоёванные. И на мышиный аккордеон. А мать продолжала:

Новый начальник уже, в общем-то, помог. Отец получит выговор, его лишат премии, сильно наказывать не будут. Но он нас попросил...

Мать замялась.

Попросил, да... Они совсем недавно в наш город приехали... Короче, у него есть сын. Я не знаю, что там с этим сыном, он болеет чем-то. Редкая болезнь...

Она поморщилась. Я слушал. Мать спотыкалась, как Зюзя в глубокую пятницу.

Видишь ли, у него проблемы из-за этой болезни, ему трудно находить друзей... Короче, ты...

Снова пауза. Подыскивает, как это лучше сформулировать. Чтобы мне не так обидно было. Да уж. Понятно, почему отец не смог сказать. Такое на самом деле трудно сказать.

Короче...

Мать принялась мяться. Как будто ей тринадцать лет, её к директору школы вызвали, а у неё как раз ячмень на глазу небывалой силы.

Тут такие вот дела...

Для нагнетания ситуации не хватало графина, сейчас как раз время было налить с дребезжанием воды, часть расплескать по столу.

А в глаза тоже не смотрит, как отец.

Ты должен ему помочь, – выкрутилась мать. – Ты должен помочь этому мальчику. Ты слышишь?

Я слышал.

Его отец очень нас выручил, ты теперь его выручишь. Мальчишку везде обижают, места живого нет, хулиганьё везде пристаёт... А ты сам знаешь, какие тут у нас живут, чуть не такой, так сразу привяжутся...

В охранники меня, значит. Мордоворота приставить им западло, я должен ходить. Нянькой.

Он полжизни по больницам валялся, – мать набирала уверенности, – ему тяжело адаптироваться – новый город, новая обстановка...

Я пожал плечами. Я был удивлён. Если бы аккордеон над моей головой вдруг заговорил, я бы, наверное, меньше удивился. По больницам он валялся, видите ли... А мне-то что?

Сенька не годится, – говорила мать, – сам знаешь, какой он безответственный...

Сенька не годится, а я, значит, гожусь. Гожусь.

Тебе и делать ничего особо не надо. Просто будешь с ним ходить... Ну, куда вы с этим твоим Ильёй ходите? Он тебе не будет мешать, просто надо так...

Я всё не мог до конца понять – серьёзно она всё или как? Может, это шутка просто? Розыгрыш такой? Хи-хи, ха-ха? И я вдруг подумал: хорошо бы полка с кубками оборвалась, чтобы всё это весёлое железо обрушилось на матушку.

Меня это развеселило бы. Да, развеселило. У меня на лето куча планов, и в эти мои планы совсем не входила дружба с каким-то больным идиотом! Да даже если у меня не было бы целой кучи планов... Да надо мной весь город смеяться будет! Да даже не смеяться, даже хуже! Если честно, то я вообще никак не мог понять, как такое могло случиться?! Я что, вообще не человек, что ли? Тумбочка, табуретка? Вот так, просто взяли и назначили...

Милые родители, заряжайте ружья.

Не, это вообще как? Такое бывает?

И что ты скажешь? – спросила мать. – Что молчишь?

А что мне ей было сказать? Что? Нет, я мог вообще-то, у меня в голове уже скопилось двенадцать километров самых добрых и ласковых слов на разные буквы.

Ты должен нам всем помочь...

Сказала она в сто двадцать девятый раз.

Почему я должен всем помочь?

Понимаешь, это всё, конечно...

Вот сами с ним и дружите. Оба.

Сказал я. И поднялся из-за стола.

Ты как с матерью разговариваешь?! – Мать тоже поднялась.

Ну да, это легче всего. Чуешь, что не прав, – иди в атаку. Вообще-то она на меня никогда не орёт. На Сеньку орёт, но ему по барабану, с него как с гуся.

Жизнь приятно удивляет.

Ты как себя ведёшь?! – Мать выпрямилась и едва не стукнулась затылком о полку.

Никак не веду, – ответил я и направился к выходу.

Не смей огрызаться! – завопила мать.

Я даже испугался, что она сейчас на меня кинется, влепит пощёчину. Наверное, так оно бы и произошло, но дверь неожиданно открылась, и появилась Сарапульцева.

Там Белов пришёл, – пробасила она, – принёс этот... ящик... музыку с кнопками. Включать собирается.

Как включать? – Мать мгновенно перещёлкнулась на работу. – А он знает хоть, куда включать?!

Я проскользнул мимо Сарапульцевой, чуть не растянулся на скользком полу, добрался до двери, выскочил на улицу.

Снаружи было уже темно. Через реку переползала туча, велосипедисты рассосались, и фотосъёмщик тоже рассосался, на ступенях никого, дождь собирался, ветер.

Я не оглядываясь сбежал вниз, поглядел на афишу: всё ли в порядке? Так, для интереса. Всё нормально. «Колесницы богов» продолжали оставаться «Колесницами богов», сеансы: четырнадцать, семнадцать, десять – выведено кривым сарапульцевским почерком. Ветер пах водой, мокрой древесиной, бензином. Я плюнул на палец и исправил, Сарапульцева писала мелом, исправлялось легко. «Колесницы рогов». Вот так.

Полюбовался немножечко, затем пошагал в сторону дома, успеть до дождя. Возле восьмилетки меня окликнули. Я остановился. Оглянулся. Из остановки выглядывал тот самый тип. Оранжевый мурод, колесницы рогов, полночная жаба.

– Скоро дождь пойдёт, – сказал он. – Я люблю под дождём гулять, как в песенке. Только если он не очень холодный. В холодный дождь можно гидрокостюм надеть, а ещё лучше ирландский свитер. Есть такие ирландские свитера, их вяжут из специальной шерсти, она такая жирная, что в любой дождь не промокает. Правда, такие свитера совсем нельзя стирать, если их постирать, то они сразу испортятся. А ещё они немного пахнут. Мне отец хотел такой свитер из Дублина привезти, но потом у него...

И тут я догадался. Да, догадался. Понял. Допёр. Это он и есть. Этот дохляк оранжевый, это он. Тот самый.

Денис. Кажется, Денис. Денис Мертворожев, Денис, блин, Кровопийко. Денис Жиловёртов-Копыто, Гландынаружев-Резак.

Мой новый друг.

Глава 5

Неприятности

Я уже давно заметил. Неприятности притягиваются друг к другу.

Вчера я всё пытался как-то представить, что же произошло. Пытался обдумать... Как мои собственные родители взяли и так со мной поступили... Я здорово бесился, даже уснуть никак не мог, бродил по дому как сумасшедший, скрипел половицами. Никак не мог поверить, хотя и знал, что это на самом деле так. Они меня... Они меня сдали.

Это было... Я никак не мог придумать слово даже, потом всё-таки придумал. Это было мерзко. Мерзко.

Так мерзко и погано, что я даже, как полный придурок, принялся лупить по стене и лупил до тех пор, пока не сбил костяшки. Это меня чуть-чуть успокоило, я достал перекись водорода и залил кулак, кровь зашипела и запузырилась белым. Я смотрел на руку долго, даже не знаю, как долго, будто заворожило меня это пузырение. Потом встряхнулся. И увидел своё отражение в окне.

Я выглядел как человек, который решил в чём-то раскаяться.

Однажды я украл духи. Пять флаконов. Мы пошли в гости, уже не помню к кому, к родственникам кажется. Пока все гости и хозяева сидели за столом, я зашёл в спальню, а там собрал с туалетного столика всю парфюмерию, которую нашёл. Не знаю, зачем я это сделал, совершенно не помню. Но по пути домой мне вдруг стало стыдно. И когда мы вернулись, я признался в хищении. Мать долго ругалась, потом сложила в пакет награбленное и повела меня в милицию.

Возле районного отделения я совсем расплёлся. Почти готов был заплакать, однако ещё держался. До отделения оставалось совсем немного, у меня жутко болел живот, здорово вспотели руки и внутри дрожало, будто у меня разломалось там всё. Когда мы проходили мимо милицейского мотоцикла, я увидел своё отражение в зеркальце.

В милицию меня мать, конечно же, не отвела, но выражение своего лица я запомнил. Тогда я выглядел точно так же, как сейчас.

Жалко. Позорно. Будто в штаны наделал, и все об этом знают. Вот это страшное выражение моего лица во многом мне и помогло.

Пошли они!

Я немного успокоился. И решил немного почитать, начать новую книгу, я давно собирался. Называется «Последняя война». Толстая книжка, сантиметров в пять, не меньше. Тысяча девятьсот шестьдесят второго года издания, бумага ветхая и жёлтая, пахнет макулатурой. И, судя по картинке на обложке, про какие-то лучи. Империалистические лучи.

Пролог тоже ничего, мне понравился. Эсэсовец Зигфрид Шпандау на подводной лодке драпает в Бразилию, но прямо посреди Атлантического океана лодку перехватывают американские эсминцы. После непродолжительной бомбёжки Шпандау командует всплытие, сдаётся в плен. В результате чего в руки империалистических агрессоров попадают чертежи и прототип секретного оружия, способного, само собой, раскокать мир.

Книжка разворачивалась интересно и вообще оказалась удачной, я очень быстро уснул.

А проснулся рано, как обычно. Надо было идти на отработку. На отработку я решил не ходить. Валялся в койке. Скоро в животе забурчало, захотелось есть. Огляделся. Ничего питательного в окрестностях. Значит, придётся идти в большой дом завтракать. А там будет мать. А просто так я на неё не смогу смотреть, никаких сил не хватит...

И я решил немного позлиться. Злость укрепляет, я это давно ещё заметил, позлишься – и легче как-то. Я поставил на подоконник «Последнюю войну», сконцентрировался и стал злиться, старался книгу с подоконника столкнуть. Злобы у меня было через край, однако и в этот раз ничего не получилось, книга даже не сдвинулась, сколько я ни старался. Значит, мало во мне злобы, значит, надо мне и дальше.

Но злобой сыт не будешь, надо и подкрепиться немного. И я всё-таки отправился в большой дом.

Мать и Сенька уже сидели за столом, брякали ложками. Здороваться я не стал, сразу налил себе. Рассольник. Ненавижу рассольник. Он у матери получается синий и страшный, а по вкусу так и вообще кошатиной отдаёт какой-то, причём несвежей. Он всегда у неё такой получается, но сказать об этом нельзя. Во-первых, она сама рассольник уважает. А во-вторых, у нас в погребе бочка солёных огурцов. Их надо куда-то девать.

Так что рассольник у нас два раза в неделю.

Я ел. Если не будешь есть с аппетитом, мать обидится. А Сеньке на все эти церемонии плевать, он молодец. Он не любит перловку, выбирает её из супа и складывает справа от тарелки отдельной горкой, прямо на клеёнку.

Мать ему ничего не говорит. Молчит, хотя она вообще-то не в настроении, я это чувствую. Потому что ложкой гремит по-особому, звук получается раздражённым. Такой танец с саблями, но только не с саблями, а с ложками.

Так мы и брякали, и мамашкино бряканье становилось всё громче и громче, мне это надоело, и я где-то на середине тарелки сказал:

Родионова поработать приглашает. На подсеку. Пойдём, Сенька?

Я слишком мал ещё, у нас с четырнадцати можно работать, – сразу же ответил братец. – Особенно на таком вредном производстве. Там в этих кустах один свинец, а у меня растущий организм. Свинец очень на стекловидное тело плохо влияет. Можно ослепнуть раньше времени.

Сенька подтянул горчичницу, намазал на хлеб ненормально толстым слоем, откусил. Блаженно закрыл глаза.

Я просто видел, как у него в голове происходят термоядерные процессы, мать делала горчицу такой мощности, что мне на кончике ножа хватало. А Сенька мог ложками её есть. Непробиваемость – она во всём непробиваемость.

Прекрати горчицу есть, – рыкнула мать, – гастрит заработаешь.

Обычно матери не жалко горчицы. Но сегодня, видимо, не тот день. Но Сеньке на все эти вопли сморкать через левую ноздрю.

Сказала же – не ешь горчицу! – Мать забрала банку.

Не... – помотал ушами Сенька. – От горчицы мысли прочищаются, от горчицы хорошо... А работать пусть Никита идёт, а я ещё молод.

Ничего себе молод, – хмыкнул я. – Метеорит искать ты не молод, по дорогам шатаешься целыми днями...