Текст книги "Король гор. Человек со сломанным ухом"

Автор книги: Эдмон Абу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Прощание закончилось, и труп опустили в землю. В могилу кинули горсть цветов, буханку хлеба, яблоко и вылили немного смоляного вина. Во всем этом он меньше всего нуждался. Затем могилу быстро засыпали, быстрее, чем мне бы хотелось. Какой-то бандит напомнил, что нужно найти две палки и сделать из них крест. На это Хаджи-Ставрос ответил:

– Не волнуйся. Сделаем крест из палок для милорда.

Можете себе представить, как бешено застучало сердце в моей груди. Какие еще палки? Какое отношение ко мне имеют палки?

Король подал знак ординарцу, и тот сбегал в кабинет и принес две длинные жерди, вырезанные из александрийского лавра. Хаджи-Ставрос взял похоронные носилки, отнес их на могилу, положил на свежевырытую землю, приподнял один конец и с улыбкой сказал мне:

– Это для вас я стараюсь. Разуйтесь, пожалуйста.

Возможно, в моих глазах, полных ужаса и тоски, он прочитал немой вопрос. Во всяком случае, он сам дал ответ на вопрос, который я не осмелился задать:

– Я не злой человек и не люблю излишнюю жестокость. Поэтому я выбрал для вас наказание,

которое пойдет вам на пользу, а нас избавит от необходимости охранять вас. В последние дни у вас проснулось маниакальное желание совершить побег. Надеюсь, что после того, как вы получите двадцать ударов палкой по ступням, вам уже не понадобится охранник, и на какое-то время у вас пропадет страсть к путешествиям. Я хорошо знаком с этой пыткой. В молодости меня ей подвергли турки, и я на собственном опыте знаю, что от этого не умирают. Предупреждаю, что процедура эта мучительная и вы будете кричать. Василий услышит вас и будет нами доволен.

После такого заявления в голове сразу мелькнула мысль, что будет лучше, если я сразу воспользуюсь своими ногами, пока они остаются в моем распоряжении. Но у меня вдруг отказала воля, и я потерял способность переставлять ноги. Хаджи-Ставрос поднял меня, причем сделал это он с такой же легкостью, с какой мы подбираем на дороге насекомое. Я был связан и разут столь быстро, что ни одна моя мысль не успела выйти из мозга и достичь конечностей. Я так и не понял, во что они уперли мои ноги и как их удержали на месте после первого удара палкой. Увидев, как передо мной мелькнули две жерди, одна справа, другая слева, я закрыл глаза и стал ждать. Ожидание длилось не больше десятой доли секунды, но за этот короткий период я успел послать благословение отцу, поцелуй Мэри-Энн и больше тысячи проклятий, поделив их между миссис Саймонс и Джоном Харрисом.

Мне так и не удалось потерять сознание. Как я уже говорил, такая способность у меня отсутствует. Поэтому я помню все, что происходило во время экзекуции. Я ощутил все удары палкой, один за другим. Первый из них оказался настолько болезненным, что в других, как мне показалось, уже не было необходимости. Палачи нацелили удар в середину ступни, чуть ниже выгиба, располо-

женного перед пяткой, на который приходится вес человеческого тела. Как ни странно, больно было не в ступне. Мне показалось, что все кости моих бедных ног разлетелись вдребезги. Второй удар пришелся чуть ниже, точно по пятке. Он до основания сотряс весь позвоночник и наполнил страшным гулом мой трепещущий мозг и череп, который едва не развалился на тысячу частей. Третий удар пришелся по пальцам ног и вызвал острую реакцию организма, в результате которой онемела вся нижняя часть тела и на мгновение мне показалось, что палка достала до кончика носа. Полагаю, что после него из меня первый раз брызнула кровь. Дальше удары шли в том же порядке, по тем же местам и с равными интервалами. Первые два удара я смог перенести молча, но после третьего я закричал, после четвертого вопил, а после пятого и всех последующих ударов только стонал. После десятого удара моя плоть обессилела до такой степени, что я замолчал. Но несмотря на упадок физических сил организм продолжал четко реагировать на физическое воздействие. Я был не в состоянии открыть глаза, но при этом самый легкий шум вызывал у меня нестерпимую резь в ушах. Я слышал каждое произнесенное рядом со мной слово. Если когда-нибудь я стану практикующим врачом, то это наблюдение может мне пригодиться. Вы ведь знаете, что врачи не стесняются выносить приговор больному, стоя в двух шагах от его кровати, и они даже не думают о том, что несчастный может их слышать. Я услышал, как молодой бандит сказал Королю:

– Он умер. Зачем понапрасну утруждать людей?

На это Хаджи-Ставрос ответил:

– Не беспокойся. В свое время я получил подряд шестьдесят ударов и уже через два дня танцевал как ни в чем не бывало.

– Как тебе это удалось?

– Я намазал ноги помадой, придуманной одним нехорошим итальянцем по имени Луиджи-Бей... Что там у нас? Сколько ударов он получил?

– Семнадцать.

– Еще три, дети мои, и постарайтесь бить как следует. Но палки уже не достигали цели. Последние удары пришлись по кровоточащей плоти. Я уже ничего не чувствовал и был практически парализован.

Меня подняли с носилок, развязали веревки, наложили на ноги тряпки, смоченные в холодной воде, и заставили выпить большой стакан вина. Гнев охватил меня раньше, чем ко мне вернулись силы. Не знаю, били ли вас когда-нибудь, как меня, но мне неведомо что-либо более оскорбительное, чем телесное наказание. Мне невыносима мысль, что царь природы может хотя бы на минуту стать рабом отвратительной палки. Какой смысл в том, чтобы родиться в XIX веке, овладеть силой пара и электричества, разгадать добрую половину тайн природы, постичь все, чего добилась наука в деле благополучия и безопасности человека, научиться лечить воспаления, знать, как не заразиться оспой, уметь разбивать камни в мочевом пузыре и при этом не иметь возможности защитить себя от презренной палки! По-моему, это слишком! Если бы я был солдатом и подвергся телесному наказанию, я непременно поубивал бы своих начальников.

Когда я понял, что сижу на вязкой земле и мои ноги свело от боли, а руки безжизненно повисли, когда я увидел избивших меня людей, того, кто приказал меня бить, и тех, кто наблюдал за избиением, накатившие гнев, стыд, чувство оскорбленного достоинства и попранных прав, мой возмущенный разум вызвали в моем растерзанном теле прилив ненависти, возмущения и жажду мести. Мне все стало безразлично: интересы, расчеты, осторожность, собственное будущее. Я желал лишь одного – выплеснуть наружу все душившие меня слова и чувства. В ту же минуту из моего рта полился поток безумных проклятий и оскорблений, а излившаяся желчь до самых глаз забрызгала мне желтой пеной все лицо. Я, конечно, не оратор, и, как ни старался, мне так и не удалось овладеть искусством красноречия, но возмущение, способное раскрыть в человеке даже поэтический дар, достигло внутри меня такого накала, что я целых четверть часа без остановки изливал на головы бандитов проклятья, достойные пленных кантабрийцев²⁴24
  Кантабрийцы, или кантабры, – жители современной испанской провинции Кантабрия. Во время завоевания Иберийского полуострова древними римлянами, кантабры пользовались репутацией необузданных и независимых горцев.


[Закрыть], которые умирали с проклятьем на устах и плевали в лицо победившим римлянам. Я высказал Королю гор все, что может оскорбить в человеке его гордость и самые дорогие ему чувства. Я уподобил его нечистым животным и усомнился в том, что он принадлежит к человеческому роду. Я оскорбил его мать, его жену, его дочь и все его потомство. Мне хотелось бы в точности повторить все, что я заставил его выслушать, но в спо-

коином состоянии я не смогу подобрать нужные выражения. Я вытягивал из себя слова, которых не найти в словаре, но которые всем были понятны. В этом я уверен, потому что слушавшие меня каторжники рычали и выли, как воет свора собак, по которым прошелся кнут погонщика.

Но напрасно я жадно следил за старым паликаром, пытаясь заметить, когда у него дрогнут мышцы лица и покроется морщинами лоб. Ни единой эмоции не отразилось на его лице. Он застыл, как мраморный бюст, и даже ни разу не моргнул. На все мои оскорбления Король отвечал заносчивым и презрительным спокойствием. Такая его реакция едва не довела меня до безумия. В какой-то момент у меня начался бред. Красная, как кровь, пелена застлала мои глаза. Я резко вскочил на свои полумертвые ноги, увидел пистолет за поясом у какого-то бандита, вырвал его, взвел курок, прицелился в Короля и в упор выстрелил, после чего упал навзничь и прошептал: «Я отомщен!»

Король сам помог мне встать. Я смотрел на него в полном оцепенении, слов-

но на моих глазах он вышел из врат ада. На его лице не было следов волнения. Он спокойно улыбался, как и положено бессмертному. А ведь я, сударь, не промахнулся! Моя пуля попала ему в лоб всего на сантиметр выше левой брови, о чем свидетельствовал оставшийся кровавый след. То ли пистолет был плохо заряжен, то ли порох был не хорош, а скорее всего, пуля лишь скользнула по кости черепа, но, как бы то ни было, пистолетная пуля оставила на его лице лишь царапину!

Неуязвимый монстр ласково усадил меня на землю, наклонился ко мне, потянул меня за ухо и сказал:

– Молодой человек, зачем пытаться сделать невозможное? Я предупреждал вас, что пули не берут мою голову, а вы знаете, что я никогда не лгу. Я ведь говорил вам, что Ибрагим приказал семерым египтянам расстрелять меня, но они так и не смогли меня убить. Надеюсь, вы не считаете себя сильнее семерых египтян. А вы знаете, что для человека, рожденного на севере, у вас весьма твердая рука? Впрочем, это дело ваше. Черт побери, если бы моя мать, о которой вы только что неуважительно отозвались, не сделала меня таким прочным, я давно бы уже был в могиле. Любой другой на моем месте давно бы погиб, ну а меня такие вещи только омолаживают. Все это напоминает мне старые добрые времена. В вашем возрасте я рисковал жизнью четыре раза на дню и становился только крепче. Вообще, я на вас не сержусь и прощаю

этот приступ горячности. Но поскольку мои подданные не заговорены от пуль, и вы способны совершить новую оплошность, мы поступим с вашими руками так же, как поступили с ногами. Ничто не мешает мне приступить к этому немедленно, однако, чтобы не подорвать ваше здоровье, я подожду до завтра. Вы убедились в том, что палка – это благородное оружие, не убивающее людей, и на собственном примере доказали, что один битый стоит двух небитых. Завтрашняя церемония развлечет вас. Обычно пленники не знают, чем им заняться. Именно от безделья вы наделали столько глупостей. Что же касается всего остального, то вам не стоит волноваться. Как только за вас заплатят выкуп, я сразу вылечу ваши раны. У меня еще остался бальзам Луиджи-Бея. За два дня вы встанете на ноги и сможете танцевать на балу, причем ваша партнерша никогда не узнает, что вы подверглись порке.

В отличие от Короля, я не грек и оскорбления ранят меня так же сильно, как удары. Поэтому я показал старому негодяю кулак и изо всех сил выкрикнул:

– Нет, подонок, за меня никогда не заплатят выкуп! Нет, я ни у кого не просил денег! Ты получишь только мою голову, которая тебе ни к чему. Если она так тебе нужна, бери ее немедленно. Этим ты окажешь мне услугу, а заодно и себе. Ты на две недели сократишь мои муки и избавишь меня от необходимости видеть тебя, что для меня хуже всего. Ты сэкономишь на моем двухнедельном питании. Не упусти эту возможность, это все, что ты от меня получишь!

Он улыбнулся, пожал плечами и ответил:

– Та-та-та! Вот они, молодые люди, во всем им надо дойти до края! Что за привычка ставить телегу впереди лошади. Если бы я вас послушал, то потом горько бы сожалел, как и вы сами. Англичанки заплатили, я это

знаю. Я хорошо разбираюсь в женщинах, хотя давно не имею с ними никаких дел. Сами посудите, что скажут люди, если сегодня я вас убью, а завтра поступит выкуп? Поднимется шум. Все начнут говорить, что я не держу слово, а мои будущие пленники предпочтут, чтобы их зарезали, как баранов, но не попросят у родственников ни одного сантима. Так что не будем портить репутацию профессии.

– Так ты думаешь, ловкач ты этакий, что англичанки тебе заплатили? Да, они заплатили, но так, как ты этого заслуживаешь.

– Вы очень добры.

– Их выкуп обойдется тебе в восемьдесят тысяч франков, ты понял? Восемьдесят тысяч франков ты выложишь из своего кармана!

– Не надо говорить глупости, а то люди подумают, что палками вам били по голове.

– Я говорю, как есть. Ты помнишь имена своих пленниц?

– Нет, но я их записал.

– Я помогу тебе вспомнить. Даму зовут миссис Саймонс.

– Ну и что?

– Она партнер лондонского банкирского дома Барли.

– Моего банка?

– Именно так!

– Откуда тебе известно имя моего банкира?

– А ты забыл, как диктовал при мне письма?

– Какое это имеет значение? Они не могут украсть мои деньги. Это ведь не греки, это англичане. Там есть суды... Я подам жалобу!

– В суде ты проиграешь. У них есть расписка.

– Ты прав. Но как вышло, что я выдал им расписку?

– Это же я тебе посоветовал, бедняга!

– Подонок! Подлая собака! Исчадие ада! Ты меня разорил! Ты меня предал! Ты меня обокрал! Восемьдесят тысяч франков! И все из моего кармана! Если бы эти Барли были банкирами моей компании, я потерял бы только свою часть. Но в этом банке только мои деньги, и я потеряю все. А ты уверен, что она компаньон дома Барли?

– Как и в том, что сегодня умру.

– Нет, ты умрешь только завтра. Ты еще мало страдал. Ты получишь свое за эти восемьдесят тысяч франков. Какую бы пытку для тебя придумать? Восемьдесят тысяч франков! Восемьдесят тысяч смертей для тебя и то было бы мало. То, что я сделал с предателем, который украл сорок три тысячи франков, это шутка, детская забава по сравнению с тем, что я сделаю с тобой. Он и двух часов не орал. Я придумаю кое-что получше. А если существуют два банкирских дома с одинаковым именем?

– Кавендиш-сквер, тридцать один!

– Да, так и есть. Какой же ты дурак! Чем предавать меня, лучше бы ты мне все рассказал. Я бы потребовал с нее в два раза больше, и она заплатила бы мне сполна. Эх, ну зачем я дал эту расписку? Никогда больше не дам... Нет, нет! Это было в первый и последний раз!.. «Получено сто тысяч франков от миссис Саймонс!» Какая идиотская фраза! Неужели я так продиктовал? Кстати, я ведь не подписал!.. Да, но моя печать заменяет подпись. У них там штук двадцать моих писем. Зачем ты попросил расписку? Что ты хотел получить от этих женщин? Чтобы они заплатили за тебя выкуп?.. Везде сплошной эгоизм!.. Ты должен был признаться мне. Я отпустил бы тебя без выкупа и мог бы даже приплатить. Если ты действительно бедный, то должен понимать, как приятно иметь деньги. Ты хоть можешь себе представить, что это такое – восемьдесят тысяч франков? Знаешь, сколько места они занимают в комнате? Сколько там золотых монет и сколько денег можно заработать, имея восемьдесят тысяч франков? Несчастный, это же целое состояние! Ты украл у меня состояние! Ты разорил мою дочь, а она единственное существо на свете, которое я люблю. Только для нее я работаю. Тебе ведь знакомо состояние наших дел. Ты знаешь, что я целый год бегаю по горам, чтобы заработать сорок тысяч франков. Ты лишил меня двух лет жизни, словно я целых два года проспал!

Наконец-то мне удалось обнаружить у него слабое место! Старый паликар был ранен в самое сердце. Я знал, что мой расчет верен, не надеялся на пощаду и все же испытывал горькую радость оттого, что сорвал с этого каменного лица маску невозмутимости. Я с удовольстви-

ем наблюдал, как по его морщинистому лицу пробегают конвульсии отчаяния. Так потерпевший кораблекрушение, затерянный в бушующем море, с надеждой смотрит на волну, которой суждено его поглотить. Я чувствовал себя мыслящей былинкой, раздавленной всей тяжестью мироздания, которая, умирая, утешается сознанием собственного превосходства, и с гордостью подумал: «Пусть я умру в страшных муках, но останусь владыкой своего владыки и палачом своего палача».

Глава VII ДЖОН ХАРРИС

Иороль лелеял свою месть, как человек после трех дней голодовки лелеет мысль о вкусной еде. Он по очереди примерялся к каждому блюду. Я имею в виду варианты страшных казней. Он облизывал пересохшие губы, но так и не решил, с чего начать и какую казнь для меня выбрать. Казалось, что слишком сильный голод лишил его аппетита. Он стучал себя по голове, словно пытался выбить из нее какую-нибудь идею, но идеи проносились так быстро, что он не успевал за них ухватиться.

– Не молчите! – кричал он своим подданным. – Посоветуйте хоть что-нибудь. Зачем вы мне нужны, если не можете дать совет? Неужели мне придется ждать, пока вернется корфинянин или из могилы прозвучит голос Василия? Придумайте своими тупыми головами казнь, которая потянет на восемьдесят тысяч франков!

Юный ординарец сказал хозяину:

– Я придумал. У тебя один офицер умер, другой пропал, а третий ранен. Отдай их должности нам. Пообещай тем, кто придумает самую хорошую казнь, что они получат должности Софоклиса, корфинянина и Василия.

Лицо Хаджи-Ставроса озарила довольная улыбка. Он потрепал юношу за щеку и сказал:

– У тебя есть амбиции, мальчик. В добрый час. Амбиция – это движущая сила отваги. Я согласен выставить освободившиеся места на конкурс. Это очень современная идея, очень европейская, мне она нравится. В знак благодарности я первым выслушаю тебя, и если ты предложишь что-то стоящее, то станешь наследником Василия.

– Я предлагаю, – сказал мальчик, – вырвать у милорда несколько зубов, вставить ему в рот удила и, взнуздав, заставить бегать до тех пор, пока он не умрет от усталости.

– У него слишком сильно болят ноги, он и двух шагов не пробежит. Ну а вы что молчите?

Тамбурис, Мустакас, Колцида, Милотис, говорите, я вас слушаю.

– Лично я, – сказал Колцида, – предлагаю засунуть ему подмышки горячие яйца и раздавить их. Я испробовал этот способ на жене Мегара и получил большое удовольствие.

– Ну а я, – сказал Тамбурис, – предлагаю уложить его на землю, а сверху придавить куском скалы, весом фунтов этак пятьсот. От такого вываливается язык и человек харкает кровью. Это очень красиво.

– Я, – сказал Милотис, – залил бы ему в ноздри уксус и загнал бы под ногти булавки. Он станет чихать, как бешеный, и не будет знать, куда деть руки.

Мустакас служил в банде поваром. Он предложил поджарить меня на медленном огне.

Лицо Короля расплылось от удовольствия.

Монах присутствовал на совещании и не вмешивался в обсуждение. Неожиданно он почувствовал ко мне жалость, насколько вообще был способен на такое чувство, и, напрягая отпущенный ему природой ум, решил мне помочь.

– Мустакас, – сказал он, – слишком злой человек. Милорда можно мучить, не сжигая его живьем. Если вы будете кормить его соленым мясом и не дадите воды, то долго он не протянет. Он будет сильно страдать, и Король удовлетворит свое чувство мести, не навлекая на себя гнев Божий. В моем совете нет никакой корысти. Мне от этого ничего не перепадет. Я просто хочу, чтобы все были довольны, ведь монастырь и так получил свою десятину.

– Погоди, добрый старик, – перебил его кафеджи, – у меня тоже есть идея и она лучше твоей. Я приговариваю милорда к голодной смерти. Пусть

другие мучают его, как хотят. Я не буду им мешать. Но я встану на часах подле его рта и позабочусь о том, чтобы в него не попало ни капли воды и ни крошки хлеба. Усталость удвоит его голод, от ран он еще больше захочет пить и то, что сделают другие, обернется в мою пользу. Что скажете, сир? Не правда ли, я предложил дельную идею? Пусть за это меня назначат на место Василия.

– Идите все к черту, – сказал Король. – Вы бы не так заговорили, если бы эта сволочь у вас самих украла восемьдесят тысяч франков. Отнесите его в лагерь и делайте с ним, что хотите. Но горе тому, кто по собственной глупости случайно его убьет. Этот человек должен умереть от моей руки. Я хочу, чтобы он доставил мне удовольствие на всю украденную сумму. Я по капле выжму у него всю кровь, как выжимают деньги у плохого должника.

Вы и представить себе не можете, сударь, как цепляется за жизнь любой, даже самый несчастный, человек. Разумеется, я очень хотел умереть и был бы счастлив, если бы смерть пришла мгновенно. Однако я возрадовался, когда услышал угрозу Хаджи-Ставроса и благословил его требование продлить мои мучения. Неожиданно проснувшийся инстинкт надежды согрел мне сердце. Если бы в тот момент какая-нибудь добрая душа предложила мне застрелиться, то я бы, пожалуй, два раза подумал.

Четыре бандита подняли меня за руки и за ноги и, как орущую колоду, отнесли в кабинет Короля. Мой вопль разбудил спавшего Софоклиса. Он подозвал товарищей, потребовал, чтобы ему все рассказали в подробностях и пожелал взглянуть на меня с близкого расстояния. Бандиты с пониманием отнеслись к капризу больного человека и бросили меня на землю в двух футах от Софоклиса.

– Милорд, – сказал он, – мы находимся в одинаковом положении, но я готов поспорить, что встану на ноги раньше вас. Похоже, мне уже ищут замену. До чего несправедливы эти люди! Мою должность выставили на конкурс! Что ж, я тоже приму в нем участие и верну свое законное место в наших рядах. Вы поможете мне в этом деле и своими стонами покажете всем, что Софоклис еще жив. Сейчас вас свяжут по рукам и ногам, и я обязуюсь одной рукой мучить вас так же лихо, как мучил бы самый ловкий из этих господ.

Чтобы угодить этому негодяю, мне связали руки. Он повернулся ко мне и стал по одному вырывать у меня волосы, демонстрируя терпение и старание, каким отличаются опытные специалисты по эпиляции. Когда я понял, в чем заключается пытка, то решил, что раненый, тронутый моим бедственным состоянием и смягчившийся от собственных страданий, решил отвлечь от меня внимание товарищей и дать мне возможность передохнуть. Вырывание одного волоса причиняет слабую боль, не сильнее, чем укол булавкой. Потеря первых двадцати волос не очень меня опечалила, и я пожелал им доброго пути. Но совсем скоро я запел совсем по-другому. Кожа головы, раздраженная множеством микротравм, воспалилась. Вследствие этого зуд, сначала легкий, затем довольно сильный, а потом и нестерпимый, охватил всю мою голову. Я попытался почесать голову и сразу понял, почему этот гад велел меня связать. От беспомощности мне стало еще хуже. Каждый раз, когда рука Софоклиса приближалась к моей шевелюре, я чувствовал, как по телу пробегает волна болезненной дрожи. Затем необычно сильный зуд распространился по рукам и ногам. Перевозбужденная нервная система покрыла все тело бесчисленными болевыми точками, которые жгли сильнее, чем туника Деяниры²⁵25
  Жена Геракла, поверившая умирающему кентавру Нессу и накинувшая на мужа тунику, смоченную отравленной кровью кентавра.


[Закрыть]. Я катался по земле, умолял о пощаде и сожа-

лел о том, что меня не бьют палками по стопам. Палач почувствовал жалость ко мне, когда у него самого иссякли силы, заболели глаза и отяжелела голова. Тогда он запустил руку в мою шевелюру, сильно дернул за волосы и отвалился, заставив меня испустить крик отчаяния.

– Теперь моя очередь, – сказал Мустакас. – Ты полежишь у огня и сам решишь, насколько я лучше Софоклиса и достоин ли я стать помощником Короля.

Он поднял меня, словно перышко, отнес в лагерь и уложил на груду смолистых дров, затем разрезал веревки и раздел меня, оставив из всей одежды одни лишь штаны.

– Будешь помогать мне на кухне, – сказал он. – Мы вместе разожжем огонь и приготовим Королю обед.

Он разжег костер и уложил меня на спину в полуметре от пылающего

огня. Дрова потрескивали, и вокруг градом сыпались горящие угли. Когда жар стал нестерпимым, я на руках отполз от костра, но он подошел, держа в руках сковороду, и ногой затолкал меня поближе к огню.

– Смотри и учись, – сказал он. – Вот потроха трех ягнят. Ими можно накормить двадцать человек. Король выберет самые нежные куски, а остальное раздаст товарищам. Тебе ничего не достанется. Все, что я приготовлю, ты будешь есть одними глазами.

Вскоре на сковороде зашипело мясо, и этот звук напомнил мне, что со вчерашнего дня я ничего не ел. Мой желудок встал на сторону врагов. Так у меня стало одним врагом больше. Мустакас поднес сковороду к моим глазам, чтобы продемонстрировать, как аппетитно выглядит его мясо, и специально дал вдохнуть умопомрачительный запах жареного ягненка. Неожиданно он вспомнил, что забыл положить приправы, и побежал за солью и перцем, доверив мне следить за сковородой. Я сразу решил стащить несколько кусочков мяса. Но бандиты находились

– Смотри и учись в двух шагах и были начеку. «Эх! – подумал я, – если бы при мне был мой пакетик с мышьяком». И куда я его подевал? В коробке его точно нет. Засунув руку в карман, я обнаружил смятый пакетик и шепотку волшебного порошка, который мог бы меня спасти или хотя бы за меня отомстить.

Мустакас вернулся в тот момент, когда я занес правую руку над сковородой. Он перехватил мою руку, пробуравил меня огненным взглядом и с откровенной угрозой в голосе сказал:

– Я знаю, что ты сделал.

Я бессильно уронил руку, а повар грозно прорычал:

– Ты что-то бросил в обед Короля.

– Что же я такое бросил?

– Какое-то зелье. Но это неважно. Знай, несчастный милорд, Хаджи-Ставрос настоящий колдун, не то, что ты. Я подам ему обед и сам поем, а ты не получишь ни кусочка.

– На здоровье!

Он оставил меня у огня, поручив заботам дюжины разбойников, жевавших пеклеванный хлеб и горькие оливы. Эти спартанцы следили за мной около двух часов, поддерживали огонь и были заботливы, как сиделки. Если я пытался хоть немного отодвинуться от пыточного огня, они сразу начинали кричать: «Будь осторожен, ты простудишься!» – и горящими палками загоняли меня на прежнее место. Спина у меня покрылась красными пятнами, на коже вздулись пузыри, я опалил брови и волосы, и все мое тело источало запах жженого рога. Тем не менее я мысленно потирал руки, предвкушая, как Король попробует моей стряпни и до конца дня на Парнасе появится новый покойник.

Вскоре сотрапезники Хаджи-Ставроса вернулись в лагерь. Все выглядели сытыми и имели цветущий вид. «Так-

так, – подумал я, – скоро ваш благостный вид слетит, словно маска, и вы проклянете каждый съеденный на пиру кусок, приправленный моим зельем!» Знаменитая Локу-ста²⁶26
  Римская отравительница, ее услугами пользовались императоры Калигула и Нерон.


[Закрыть] была бы мною очень довольна. Если у человека есть основание кого-то ненавидеть, то ему очень приятно наблюдать, как с виду здоровое существо ходит туда-сюда, смеется, поет и при этом носит в своем желудке семена смерти, которые с минуты на минуту должны прорасти и пожрать своего кормильца. Примерно те же чувства испытывает хороший врач при виде умирающего больного, которого он непременно спасет от смерти. Разница лишь в том, что Локуста, в отличие от врача, занималась медициной наоборот и, точно так же, как и я, спасала от жизни.

Неожиданно мои пышущие ненавистью размышления прервал какой-то необычный шум. Послышался собачий лай, и на плато появился человек, за которым бежала свора собак. Оказалось, что это был Димитрий, сын Христо-дула. Несколько брошенных бандитами камней разогнали его эскорт. Еще издалека Димитрий начал кричать:

– Король! Я должен поговорить с Королем!

Когда он подошел поближе, я собрал последние силы и позвал его. Увидев, в каком я состоянии, он поразился и закричал:

– Что вы наделали! Бедная девочка!

– Дорогой Димитрий, – обратился я к нему, – откуда ты взялся? Неужели за меня заплатят выкуп?

– Об этом и речь! Но вам нечего бояться, я принес добрые вести. То есть они добрые только для вас, а для меня, для него, для нее и вообще для всех они крайне недобрые. Мне надо срочно увидеться с Хаджи-Ставросом. Нельзя терять ни минуты. Пока я не вернусь, вам не причинят

никакого зла, иначе она умрет! Не смейте трогать милорда, от этого зависит ваша жизнь. Король порежет вас на куски. Ведите меня к Королю!

Мир так устроен, что люди готовы подчиняться каждому, кто говорит начальственным тоном. Между тем голос этого паренька звучал так властно и говорил он таким непререкаемым тоном, что мои остолбеневшие охранники даже перестали удерживать меня у огня. Я отполз на пару метров, прислонил свое измученное тело к прохладной скале и стал ждать прибытия Хаджи-Ставроса.

Король появился и выглядел не менее взволнованным и возбужденным, чем Димитрий. Он взял меня на руки, словно больное дитя, и мгновенно перенес в ту роковую комнату, где упокоился Василий. Там он с материнской заботой уложил меня на свой ковер, отступил на два шага и бросил на меня взгляд, в котором странным образом смешались ненависть и жалость. Затем он сказал Димитрию:

– Дитя мое, впервые в жизни я оставляю безнаказанным такое преступление. Он убил Василия, но это еще ничего. Он хотел убить меня, и даже это я ему прощаю. Но этот негодяй обокрал меня! Он умыкнул не менее восьмидесяти тысяч франков из приданного Фотини! Я пытался придумать казнь, достойную такого преступления. Можешь не сомневаться, я бы что-нибудь придумал... Несчастный я человек! Ну почему я не укротил свой гнев? Я поступил с ним очень сурово. А теперь страдать придется ей. Если бы она получила двадцать ударов палкой по своим маленьким ножкам, я бы ее больше не увидел. Мужчины от этого не умирают. Но женщины! Пятнадцатилетний ребенок!

Он выгнал из комнаты всех толпившихся вокруг меня бандитов, осторожно размотал окровавленные тряпки, которыми обернули мои ноги, послал ординарца за баль-

замом Луиджи-Бея, а сам уселся на мокрую траву, взял в руки мои ступни и стал рассматривать раны. Невозможно поверить, но глаза его были полны слез!

– Бедное дитя, – сказал он, – вы, должно быть, ужасно страдаете. Простите меня. Я старая скотина, горный волк, настоящий паликар! С двадцати лет мне прививали жестокость. Но вы видите, у меня доброе сердце, ведь я сожалею о содеянном. Я несчастней, чем вы, потому что у вас сухие глаза, а я плачу. Я немедленно отпускаю вас на свободу. Хотя нет, вы не можете так просто уйти. Сначала я вас вылечу. У меня есть чудодейственный бальзам, я буду ухаживать за вами, как за собственным сыном, и вы быстро поправитесь. Необходимо, чтобы уже завтра вы могли ходить. Я не вынесу, если она лишний день проведет в руках вашего друга. Небом вас заклинаю, не рассказывайте никому о нашей сегодняшней ссоре! Вы знаете, я никогда не испытывал к вам ненависти и всегда вам об этом говорил. Вы мне симпатичны, я верю вам. Я посвятил вас в свои самые сокровенные тайны. Вспомните, пока не умер Василий, мы были друзьями. Из-за вспышки гнева вы забыли, как хорошо я к вам относился. Вы ведь

не хотите, чтобы разорвалось мое отцовское сердце. Вы благородный молодой человек, и ваш друг, должно быть, похож на вас.

– Но о ком вы говорите?

– О ком? Об этом проклятом Харрисе! Об этом американском исчадии ада! Об этом гнусном пирате, похитителе детей, убийце юных девушек, об этой гадине, которую я хотел бы поймать и искрошить собственными руками, стереть вас обоих в пыль и развеять эту пыль в горах! Все вы одинаковы, европейцы, раса предателей! Вы не осмеливаетесь нападать на мужчин, вы способны лишь убивать детей. Читай, что он мне написал, а потом скажи, есть ли на свете казнь, достойная такого преступления!