Текст книги "Вот мы какие!"

Автор книги: Дзидра Ринкуле-Земзаре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

СЫН КАПИТАНА

Томинь – сын капитана дальнего плавания! Наш Томинь! Тот самый, который мечтал об океанских кораблях, который будто своими глазами видел берега теплых морей, где никогда не бывал, который придумывал всяческие истории про отвагу и находчивость моряков, – этот самый Томинь теперь плавает на настоящем корабле и снимается в фильме где-то на Черном море! И хоть все это только кино, но море-то настоящее, и моряки тоже!

В первом письме, которое мы получили, Томинь писал, что на их корабле сейчас два капитана. Один, который командует кораблем, настоящий. Другой – актер.

Свои письма и красочные открытки Томинь шлет Югите, так они договорились. Но нам тоже разрешается их читать. Когда я увидел цветную открытку с огромными пальмами, то первым делом спросил с завистью:

– Неужели Томинь действительно попал на Кубу?

– Да нет же, – рассмеялась Югита. – В Крыму тоже растут пальмы. Для фильма вовсе не обязательно, чтобы была настоящая Куба. Вот Томинь сам тоже играет малыша, хотя ему уже тринадцать.

В некоторых письмах Томинь подробно пишет о своей роли. Отец его героя оставил сынишку на попечении друга. А у того тоже сын – Педро.

Женю, который играет роль Педро, режиссер отыскал в одной из московских школ. У него черные блестящие волосы и горящие, как угли, глаза. Он русский, но уже неплохо научился говорить по-испански и вполне сходит за южанина.

По сценарию фильма мальчики целыми днями играют во дворе небольшого особнячка, среди фруктовых деревьев. У каменной ограды растет огромный кактус в три человеческих роста.

В перерывах между съемками Томинь с Женей гуляют по берегу моря, качаются на качелях, подвешенных между бамбуковыми деревьями. А рядом стоит столик с фруктами. Апельсинов – ешь сколько влезет, бананов тоже.

Как тут не позавидовать!

В другом письме Томинь восторгается матросом, который присматривает за ним и Женей. Матрос этот из Риги и на судне уже восьмой год. Он живет в одной комнате с ребятами и вечерами, перед сном охотно рассказывает им о своих приключениях на суше и на море. «Морской волк! – пишет Томинь. – А сильный какой! В фильме есть место, где он нас обоих поднимает – одной рукой каждого. Ну, вы сами посмотрите, когда пойдет кино. У него это тоже первая роль в жизни. Первая – и, наверное, последняя, как он сам говорит. Такое прозябание на берегу никак не может устроить моряка».

А вот о своей учебе в Крыму Томинь пишет не с таким восторгом. Киностудия специально для ребят наняла учителя, и он, как в настоящей школе, разъясняет материал, опрашивает, ставит отметки. В конце четверти Томинь получит свой табель, так же как все мы. Не должно быть ни единой двоечки – таково строжайшее требование режиссера-постановщика и директора фильма. Так что учиться приходится на совесть – ведь учитель спрашивает каждый день. В остальном же такая жизнь Томиня вполне устраивает. У него даже есть свой собственный матросский костюм.

Да, Томинь… Теперь он может дать волю своей буйной фантазии. Ведь играть-то ему приходится чуть ли не самого себя со своим воображаемым отцом-капитаном.

Может быть, со временем Томинь сам станет моряком? Ну, не моряком, так артистом. Сказал ведь режиссер, что он – находка для фильма.

Находка… Но ведь Томиня никто не находил. Он сам, по своей собственной воле, отправился на студию, попал на комиссию, испугался, расстроился, начал гримасничать с перепугу. Вот тогда режиссер и заметил в нем ту особенность, ту изюминку, которая и сделала Томиня «находкой».

А Индулис в своем фильме играет подростка. Не южанина, не моряка – самого обычного рижского паренька. Шлялся-шлялся здесь по гавани, пока не связался со спекулянтами и в итоге угодил в колонию для несовершеннолетних.

Ни на какие корабли Индулису не попасть, никуда не надо ехать – фильм снимается здесь же, на студии. От своего участия в съемках он – наш киноартист – не в восторге. «Дубль за дублем. Сплошные мучения!» – вздыхает он.

КТО Я ТАКОЙ?

Ну и придумала же наша классная руководительница! Дала такую тему для сочинения!.. «Кто я такой?» Нет, это что-то небывалое!

Учительница написала на доске план:

1. Успехи в учебе.

2. Мое поведение.

3. Отношение к коллективу.

4. Что я думаю о девочках (девочкам, разумеется, надо было писать, что они думают о нас, мальчишках).

5. Мое место в обществе сейчас и в будущем.

Кто бы ожидал от учительницы Лауране такого подвоха? Думай теперь! Мудри! Характеризуй сам себя! Причем сразу же, тут, сидя в классе, без всякой подготовки. Ни с кем заранее не поговорить, не посоветоваться. И все это за два часа, точнее, за полтора, ведь урок длится всего лишь сорок пять минут.

Итак…

Успехи в учебе.

Этот пункт, кажется, самый легкий. Учусь неплохо. Не отличник, но троек тоже нет. Бывают иногда четверки, в основном же пятерки. Словом, классу за меня краснеть не приходится. Вероятно, я мог бы учиться лучше. Вероятно… Но почему-то я не люблю охотников за пятерками. (Позднее я узнал от Зигурда, что он тоже написал нечто подобное о своей нелюбви к зубрилам.)

Написав это предложение, я задумался. В самом деле, неужели только зубрежкой можно заработать пятерку? Вот, например, по истории и географии, то есть по предметам, которые мне особенно нравятся, пятерки приходят как бы сами собой. Значит, если мне что-то по душе, то зубрежка тут отпадает, и я все учу с удовольствием. Почему же тогда по английскому языку и латышскому письменному у меня не всегда пятерки? Потому что мне неохота заставлять себя. Я делаю только то, что мне интересно. Значит, я неохотно иду на преодоление трудностей, делаю только то, что дается легко. Пасую перед трудностями? А ведь это своего рода трусость…

Перечитал все написанное. Взять бы да перечеркнуть! Но не хватит времени начинать сызнова. Поэтому берусь за следующий пункт.

Мое поведение.

Раньше по поведению у меня были только пятерки. Обычно я не дерусь, не лгу, не обижаю маленьких. Но в прошлой четверти мне снизили отметку по поведению за грубость по отношению к завхозу и попытку скрыть свою вину. Почему это произошло? Кажется, я стал высоко задирать нос. Не смог заставить себя на виду у своих товарищей выполнить распоряжение работника школы, обозлился на него. Плохая черта, что и говорить! Понял я это в тот момент, когда Екаб Берзинь дружески пожал мою руку. Мне стало стыдно за себя!

В остальном же мое поведение как будто не должно вызывать особых нареканий. В автобусах, трамваях я всегда уступаю место старшим людям, женщинам с детьми и даже без детей. С учителями не пререкаюсь. Дома стараюсь маме помогать… И все же я собой недоволен. Понимаю, сколько боли доставил матери в конце первой четверти. Моя отметка по поведению была самым большим браком в классе и сказалась на соревновании с бригадой Павла. Мне кажется, я больше всего походил на автомашину, которая развила приличную скорость, а тормоза не в порядке. Таким образом, если быть честным до конца, я должен признать, что мое поведение меня не очень устраивает.

Отношение к коллективу.

На этот вопрос могу смело ответить одним словом: хорошее. У меня нет врагов. Интересы коллектива для меня важнее моих собственных интересов, и это качество, вероятно, следует оценить положительно.

Что я думаю о девочках?

Сложный вопрос, сразу не ответишь. Но разобраться все-таки надо.

Почему мне нравятся Иголочка и Югита? Только потому, что характер у них похож на мальчишеский? Или еще что-то? И почему такие девчонки, как Карина, Изольда, Сармита и Сильвия, мне не нравятся? Что я о них думаю? Что они зубрилки? А если это вовсе не так? Если, скажем, той же Сармите все предметы даются одинаково легко? Так же, как мне география, история, черчение? И если Сармита к тому же аккуратная, чуткая, всегда готова помочь другим, то, может, я неправ? То же самое и с Изольдой… Не она ли больше всех помогла Томиню, добровольно взяв над ним такое трудное шефство? Мы, ребята, часто называем Изольду сплетницей. Но справедливо ли это? Она просто горячо, иногда даже слишком горячо, вступается за правду и терпеть не может лжи. Так при чем тут – сплетница? И Сармита тоже. Если хорошенько подумать, то такие девчонки заслуживают уважения.

Или вот Яутрита. Что я про нее думаю? Раньше считал: она очень легкомысленная. Теперь же мне кажется, что это не совсем так. Может быть, она просто-напросто нуждается в хороших друзьях. Как она была благодарна мне, когда я принес дрова, растопил печь и посочувствовал ей из-за той неудачи с волосами!

Возможно, о Карине и Сильвии я тоже изменил бы мнение, если бы узнал их поближе. И все-таки ни одна мне не будет нравиться больше, чем Иголочка – в этом я убежден. По-моему, в наше время девочкам нужно быть такими, чтобы они нигде и ни в чем не уступали ребятам, даже, если хотите, в футболе.

Мое место в обществе сейчас и в будущем.

Сейчас я ученик седьмого класса, пионер. Еще недавно мне казалось особенно важно то, что я сын директора школы. Теперь это для меня больше не играет никакой роли – вот какой прогресс! Если я даже был бы сыном знаменитого писателя или министра, мой собственный вес от этого не прибавился бы ни на грамм.

Я член коллектива своего класса, один из двадцати пяти учащихся, которые хотят получить среднее образование и выйти в жизнь, стать полезными людьми. Но вот такой вопрос: необходим ли я своему коллективу? Стал бы класс беднее, изменилось бы в нем что-нибудь, если бы меня вдруг не стало, уехал бы, например?

Откровенно говоря, скорее всего, в классе осталось бы все по-прежнему. А вот ушла бы Иголочка, жизнь класса стала бы беднее. Или Томинь. Сколько времени уже прошло, как он уехал в Крым, а мы ведь до сих пор, можно сказать, тоскуем о нем.

Печально! Наверное, надо мне хорошенько задуматься над тем, как стать более нужным ребятам, своему классу.

А в будущем… По-моему, рано об этом говорить. Скажу только, что решил стать врачом. Понимаю, что уже сейчас нужно начать воспитывать в себе качества, необходимые для данной профессии. Пока еще, скажу прямо, гордиться нечем. Может быть, придется мне учиться у той же Сармиты, Югиты или Изольды – чувствуют ведь они себя лично ответственными за каждое начинание в школе! И у Иголочки тоже. Все ее касается, во все она активно вмешивается, во всем принимает деятельное участие.

Вот таким образом наша классная руководительница получила двадцать пять «Самохарактеристик».

– Когда вы их нам вернете? – поинтересовались мы.

– На сей раз не верну вовсе, – ответила учительница. – Скажу только отметки: одну за содержание, другую за правописание. – Учительница Лауране обвела взглядом класс и снова посмотрела на пачку исписанных листков. – Не забудьте, что в будущем году вы закончите восьмой класс и мне надо будет писать про вас. Вот тут-то эти ваши сочинения сослужат хорошую службу…

– Эх, надо было написать про себя получше! – воскликнул Ояр.

– А нельзя ли их переписать? – тут же предложил Эгил. – Мы еще дома подумаем.

Учительница улыбнулась – она никогда громко не смеялась.

– Что, попались? – пошутила она. – Ничего, у вас впереди еще целый год – и для размышлений, и для добрых дел. – Она опять стала серьезной… – Не забывайте, друзья, откровенность, особенно когда речь идет о своих собственных недостатках, – та же смелость. А такое качество, как смелость, всегда оценивалось очень высоко.

Наверное, не один я откровенно написал все, что думал о себе, так как после этих слов учительницы класс немного успокоился. Вообще-то верно! Гораздо непригляднее хвастаться качествами, которых у тебя нет и в помине.

Интересно, расхвалил ли кто-нибудь в сочинении сам себя? Но об этом мы никогда не узнаем. Учительница Лауране умеет хранить тайны.

ИГРАЕМ СЕБЯ

Раз в неделю мы собираемся на репетицию. Кайя придумала для нашей пьесы оригинальное название: «Играем себя».

Первое время нам казалось, что такое название нисколько не отражает содержание пьесы. Она ведь не только о школе и школьниках. В пьесе много взрослых. Места действия самые разные: магазин, рынок, автобус, улица… Веселые эпизоды сменяются серьезными, серьезные – грустными. Но чем глубже мы вживаемся в роли, тем оправданнее становится в наших глазах необычное название. Ведь разыгрываем мы конфликты в семье, которые возникают из-за капризных детей, избалованных, упрямых подростков, подчас изворотливых и хитрых, нередко доставляющих огорчения взрослым. Положа руку на сердце, приходится признать: да, во многом мы действительно играем самих себя.

Репетиции проходят очень интересно. Кайя великолепный режиссер. Ничего не приказывает делать, не командует. Только скажет иногда:

– Погоди! Подумай, как бы ты поступил на ее месте. Ну разве это не похоже на декламацию? В жизни ты так никогда не говорил бы, верно? А разве на сцене должно быть иначе? Нет, на сцене тоже должно быть так, как в жизни.

Мы думаем, мы вникаем. Мы стараемся не играть, а говорить и действовать, как в жизни. И Кайя хвалит нас:

– Молодцы! Именно так: не играть, а жить!

Вот я и «живу» в качестве будущего композитора, Сильвия становится отличницей, пока только на сцене, Гельмут – избалованным маменькиным сынком. Карина превратилась в пионервожатую, Валдис – в старичка…

Робису труднее вжиться в роль. Хоть и голос у него басовитый, и рост подходящий, а отец семейства не получается у него никак. Непонятно почему, но, произнося слова из роли отца, даже самые простые, Робис говорит только торжественно-приподнятым тоном. Так и кажется, что он взобрался на возвышение и высокомерно взирает оттуда на всех окружающих его девочек и мальчиков. Неужели его собственный отец тоже такой? Или отчим? Откуда у него это странное представление об отце?

– Отец такой же человек, как и все, – в который раз терпеливо втолковывает ему Кайя. – Бывают у него и неудачи, и неприятности на работе. Дети обычно тоже знают об этом, отец просто не в состоянии скрыть все свои неприятности от семьи. А раз так, то он для них не только олицетворение мудрости, старший товарищ, друг, советчик с богатым жизненным опытом, который охотно делится всем, что знает, с детьми… Значит, в голосе отца должны быть сердечность, теплота. В семье он черпает силы, семья – его опора. И это сказывается во всем. Одно дело, когда ты произносишь «Дети!» в железном приказном тоне. Другое – словно приглашаешь себя выслушать. Важна интонация, понимаешь? Как бы сказал твой отец: «Роб!», «Роб?». Или: «Роб…» Это же большая разница!

Робис в который раз начинает произносить текст роли. Ему представляется, что отец чаще всего говорит: «Роб!» – с восклицательным знаком, в приказном тоне. А не: «Роб?» – то есть вроде вы спрашивает: «Ну, а как ты считаешь, сынок?»

– Хорошо, – говорит Кайя. – В таком случае, попытайся изобразить такого отца, который все свои отношения с детьми строит на одних приказах. Но ведь и при этом условии он не будет действовать как командир полка. Отец имеет дело не с подчиненными ему солдатами, а с самыми своими близкими людьми. Ну подумай: ведь ты не можешь не сочувствовать Лолите, своей дочери. У тебя болит за нее сердце, ты переживаешь за ее плохие отметки в школе, за ее нежелание учиться. Ты приказываешь – хорошо, допустим! Ты отдаешь распоряжение – допустим! Но в душе ты желаешь ей только добра, ты веришь, что она может измениться, ты видишь в ней хорошее…

Робис внимательно слушает Кайю. Наверное, она права: каждый видит в своем ребенке хорошее. Даже тогда, когда ругает его.

Голос Робиса начинает звучать мягче. В нем появляется теплота.

Очень может быть, что Кайя, сама, вероятно, того не ведая, помогла ему лучше понять отчима.

– Хорошо! Пошли дальше!..

Индулис-бабушка входит в комнату и, услышав строгие слова отца, тигром бросается на защиту своей внучки.

– Индулис, не переигрывай! – Кайя смеется. – Твоя единственная забота, чтобы Лолита была сыта, хорошо одета и чтобы в школе ее никто не обижал. Старушка убеждена, что учителя ни с того ни с сего взъелись на ее внучку. Не хватало теперь еще, чтобы дома родной отец повышал голос и заставлял нервничать и без того нервного ребенка.

Индулису долго объяснять не надо. Раскинув руки, он заслоняет собой Лолиту, плачущим голосом упрекает отца за его «неверное» отношение к дочке.

У длинноногого Индулиса получается так здорово, что мы все переглядываемся, улыбаемся. Точно! Всем бабушкам их внучки дороже золота.

Кайя энергично хлопает в ладоши:

– Очень хорошо, Индулис! Идем дальше!

Появляется дедушка, то есть Валдис. Сгорбившись, он шаркает по сцене, едва волоча ноги.

Нам опять становится весело.

– Смешно, ничего не скажешь! – Кайя тоже улыбается. – Беда только в том, что в наше время дедушки вовсе не такие уж дряхлые. Многие работают или ходят в клубы пенсионеров, поют в хорах ветеранов труда… Мне кажется, Валдис, ты перестарался. Сколько лет твоему дедушке?

– Шестьдесят пять.

– И что он делает?

– Работает. В типографии.

– Вот видишь! А у тебя получается немощный старец…

Ояру пришлось много думать о том, каким должен быть образ матери.

– Моя мама врач, заведующая хирургическим отделением. В больнице она проводит больше времени, чем дома, – сказал он, когда Кайя предложила ему не переигрывать и сравнить свою собственную мать с той, роль которой он играет в пьесе.

– Значит, очень занятый человек. – Наш режиссер задумалась ненадолго. И тут же последовал вывод: – Такой же ты можешь играть мать на сцене. Идет серьезный разговор с дочерью, а в голове у матери самые разные мысли. Как успеть все сделать по дому – сегодня ведь дежурство в больнице. Как не опоздать на родительское собрание? И как там после операции больной?.. Впору хоть разорваться! А дочери кажется, что мать всегда и все может.

Вскоре Ояр сообразил, что от него требуется.

Смешнее всего получалась у Зигурда роль учительницы.

– Какую из наших учительниц должен он себе представить? – стал ехидничать Мадис после первых же робких слов, произнесенных Зигурдом по тексту. – То ли…

– Будет тебе насмешничать! – оборвала его Кайя.

– Пусть лучше я буду не учительница, а учитель, – жалобно попросил Зигурд. – Какая разница? В пьесе от этого ничего не изменится.

– Серьезно? Ты в самом деле так считаешь? – спросила Кайя. – Ну вот, скажем, на месте вашей классной руководительницы был бы учитель Мурцелис или Аболтынь?.. Нет, ребята, преподаватель-женщина очень отличается от преподавателя-мужчины. Ну, скажем, как в семье отец от матери.

– Ага! Значит, она, как мать, – ухватился за эту мысль Зигурд. – В таком случае, мне надо играть так, как Ояру.

– И да, и нет. Между учительницей и матерью большая разница. У матери ты один, а у классной руководительницы вон вас сколько. Она должна думать обо всех, никого не выделять.

– Как же это изобразить на сцене? – недоумевал Зигурд.

Нам тоже было непонятно, чего добивается Кайя. Как показать, что учительница заботится обо всех, а не об одном? Ерунда какая-то!

– Давайте тогда изменим текст, – предложил Эгил. – Вставим слова об этой всеобщей заботе – и тогда полный порядок.

Кайя покачала головой.

– Почему обязательно текст? А взгляд? Знаете, как можно много сказать одними только глазами? Вот какие, например, глаза у вашей классной руководительницы?

– Серо-зеленые.

– Спокойные.

– И…

– И? – допытывалась Кайя.

Трудно было тут обойтись одним словом.

– Ну… Она вроде видит всех…

– Говорит с одним, а обращается как будто к каждому в отдельности…

Вот так в ходе репетиций все постепенно становилось на место – слова, движения, взгляды. Каждая следующая репетиция проходила лучше предыдущей, нам самим становилось все интереснее. Теперь рядом с обычной школьной жизнью для нас существовала еще одна – на сцене. Наверное, это и была та самая правда жизни, о которой так настойчиво втолковывала нам Кайя – жизнь в образах.

Самое, пожалуй, удивительное, что за время разучивания ролей мы сами в чем-то изменились. Даже Гельмута нельзя было узнать. Казалось, он в жизни стремился четко отделить себя от Эльмара, которого играл, – трусливого, избалованного, ленивого, готового при удобном случае взвалить на других свою собственную вину. Гельмут стал взрослее, что ли. Так как характер Эльмара в чем-то совпадал с его собственным. Гельмут смог вдруг увидеть себя вроде бы со стороны…

К Новому году спектакль был готов. Премьера состоялась на школьной сцене. В зале сидели наши отцы и матери, дедушки и бабушки. И ребята, разумеется, тоже. Странно, но такое количество зрителей нас вовсе не смутило. Даже наоборот, мы почувствовали себя смелее, увереннее.

Премьера стала настоящим событием, рдним из самых крупных во всей нашей школьной жизни. Уже после первого действия за кулисы пришел Павел и воскликнул, совсем как Томинь:

– Потрясающе!

Кайе он пожал руку:

– Да это же сама жизнь!

Павел тут же предложил в День Советской Армии показать наш спектакль на сцене клуба судоверфи.

– После торжественной части, – сказал он. – Отличный подарок рабочим. Будет над чем задуматься и взрослым, и детям… А от вас я просто в восторге, Кайя! От вас и всех ваших актеров.

– Спасибо, – только и смогла вымолвить наша Кайя, густо покраснев.

Предложение Павла нас очень обрадовало. Играть на клубной сцене – это уж что-то вроде гастролей!

Второе действие мы сыграли еще лучше и заработали бурю аплодисментов – школьный зал такого еще не слышал. Вызвали на сцену Кайю. И вот тут только мы сообразили, что надо же поднести ей цветы. Эх, головы дубовые!

Но, оказывается, о цветах позаботились – моя мама! Она долго держала руку Кайи.

– Я просто поражена, Кайя! Какое богатое воображение! И нам, педагогам, тоже было чему поучиться.

Не преувеличивает ли мать заслуг Кайи? Наверное, нет. Обычно она не склонна к похвалам.

Это было нашим первым большим успехом в так называемой внеклассной пионерской работе. Мы чувствовали себя на седьмом небе.

Во время зимних каникул у Индулиса начались съемки. Поэтому роль бабушки во время спектакля в клубе судоверфи исполнял Дирт.

На первых репетициях у него получалось куда хуже, чем у Индулиса. Но постепенно и он вошел в роль. Дирт, в отличие от Индулиса, небольшого роста, и когда он преображался в суетливую старуху, которая во все вмешивалась, со всеми ругалась из-за своей любимой внучечки, готова была из-за нее сразиться хоть с самим змеем семиглавым, выходило очень смешно.