Текст книги "Вот мы какие!"

Автор книги: Дзидра Ринкуле-Земзаре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

ОТЕЦ ТОМИНЯ

Ни для кого не секрет, что отец нашего Томиня – капитан морского корабля. Так же, как и у Югиты. Но ее отец погиб несколько лет назад, спасая норвежское судно. А отец Томиня как плавал, так и продолжает плавать по морям и океанам.

Томинь охотно рассказывал о своем отце, были бы только желающие послушать. Многие приключения бравого моряка мы уже знали наизусть.

Вот, например, однажды его судно перевозило трактора и автомашины для кубинских друзей. Большинство членов экипажа шло на Кубу впервые, настроение было приподнятым, праздничным. Но уже в открытом море барометр стал стремительно падать. Томинь даже точно показывал это место на карте – география была, пожалуй, единственным предметом, по которому он получал твердые четверки. А дальше… Томинь рассказывал так, что можно было заслушаться. Даже в книгах мне не попадались такие красочные описания бури. Все началось с едва заметного шевеления вантов и антенн. Но вскоре шторм набрал силу и с воем обрушился на корабль, словно стая голодных волков. Водный простор наполнился горбатыми белыми спинами огромных волн. Серые нагромождения туч проносились над мачтами корабля, словно долгогривые кони. Отец не покидал капитанского мостика ни днем, ни ночью. Громовым голосом, уверенно и твердо отдавал он команды. (Рассказывая о мужестве отца, обычно косноязычный Томинь становился на редкость красноречивым).

На этот раз буря была особенно сильной и бушевала, как утверждал Томинь, восемь суток. Корабль то взлетал на гребень гигантской волны, то безудержно летел в отвесную бездонную пропасть – и временами казалось, что вот-вот он разлетится на тысячи кусков. Тем не менее команда не теряла спокойствия и уверенности, каждый делал свое дело. И моряки победили!

Томинь рассказывал взахлеб, и у меня появлялось ощущение, что я сам нахожусь на терпящем бедствие корабле, а его храбрый отец – вот он, рядом со мной!

Глаза Томиня сверкали. Он непрерывно размахивал руками, словно сам боролся со страшной стихией, и вроде бы вырастал прямо на глазах, хотя его вихрастая голова по-прежнему оставалась на уровне моих плеч.

Про своего отца мне, к сожалению, ничего такого рассказывать не приходится. Он погиб в автомобильной катастрофе, когда я был еще совсем маленьким. И профессия у него была далеко не героическая – архитектор.

Однажды мы попросили Томиня, чтобы он показал фотокарточку своего отца.

– Ладно, принесу, – почему-то насупился он.

И он действительно принес. Фотокарточка шла из рук в руки. На ней был снят во весь рост бравый капитан. В полной морской форме, с блестящим якорьком на фуражке и золотыми галунами – фото было цветным. Лицо капитана темное, обожженное солнцем и обветренное. Голубые глаза добродушные, улыбчивые.

– Так это же… не отец Томиня! – воскликнула Изольда.

Опять вылезла! Этой всезнайке всегда и все известно лучше, чем другим!

– Сгинь! – зло выкрикнул Томинь. – Болтает тут! – и поспешно сунул фотокарточку в нагрудный карман.

– Не верьте ему!

Изольда страшная спорщица. Если кто-то скажет «да», Изольда из-за упрямства непременно заявит «нет». Если другие что-либо отрицают, она тут же ринется в бой доказывать обратное. Такой уж характер!

– Как ты можешь так говорить? – взялся я за нее. – Откуда, думаешь, Томиню так здорово все известно про корабли и моряков?

– Так я же знаю его отца! Никакой он не капитан, а сантехник. И с Томинем давно уже не живет. У него другая семья.

Да, Изольда умела испортить настроение. Мы так растерялись, что даже не могли ей возразить.

– Врешь! Врешь ты все! – вопил Томинь не своим голосом.

– А на фотокарточке – американский киноартист! – Изольда ткнула в карман Томиня длиннющим указательным пальцем. – Я сама видела его в кино. А вы-то развесили уши!

– Ну и пусть! – неожиданно встала Югита на защиту Томиня. – Твое-то какое дело? Растрещалась, как сорока: «Другая семья, другая семья»… Легче тебе теперь стало, да?

– Пусть не врет! – Изольда твердо стояла на своем. – Настоящий Мюнхаузен!

– А ты… А ты… У-у! – горестно взвыл Томинь, сжав кулаки, и умолк.

Мы тоже молчали. Таким несчастным он выглядел, что ни у кого не повернулся язык спросить, а как же в действительности обстоит дело.

С тех пор Томинь никому больше не рассказывает о далеких морских походах своего отца.

А жаль…

«ПРОШУ СЛОВА!»

После того как классная руководительница похвалила сочинение Сармиты «Лучшие минуты моей жизни», я, улучив удобный момент, выкрал из парты тетрадь. Потом мы хохотали всю перемену. Это было бесподобно! Оказывается, наша великая зубрила мечтает стать лошадиным доктором. Все сочинение от начала и до конца – про четвероногих!

«Мне очень нравилось ходить с тетей Марией на ферму, – писала она в своем шедевре. – Сколько там коров! И у каждой свое имя. Буренка. Белуха. Пеструха. Милка. Цыганка…

Мне нравилось гладить их блестящую шерсть, широкие лбы, угощать пучками травы.

Дядя Юрис, муж моей тети, работает конюхом. Он тоже разрешал мне помогать кое в чем. Постепенно я так привыкла к лошадям, что дня не проходило, чтобы не сбегала на конюшню. Лошади узнавали меня, тихо ржали, словно приветствуя, обнюхивали мои карманы, тыкались в ладони своими бархатными мордами, отыскивая ломти хлеба или кусочки сахара, который я обычно приносила с собой.

«Разбалуешь мне их», – говорил дядя, посмеиваясь в бороду. Дядя тоже любит лошадей. Он рассуждает вслух, а те задумчиво слушают. Ведь лошади так умны и чутки.

Дядя научил меня ездить верхом. Ох и здорово было, когда я впервые выехала из конюшни на вороном коне!

Со свинаркой Мартой я часто ходила смотреть свиней. Как раз в это время у многих маток появились поросята. Они лежали рядком, ровненькие, словно розовенькие подушечки. Никогда бы не подумала раньше, что поросята могут быть такими миленькими.

В деревне я не скучала ни дня. Помогала ухаживать за животными, готовить и раздавать корм, чистила хлев и конюшни.

Сдружилась я и с тремя собаками. Джина – красивая, белая-пребелая, только уши и кончик морды черные. Типсис, наоборот, весь рябой, как цветная фасолинка. Дядя Юрис сказал, что он – помесь финской лайки с таксой.

Очень смешной песик. И какой ревнивый! Он никому не разрешал прикоснуться к дядиным ботинками. Дяде же не дозволялось трогать вещи тети Марии. Типсис добровольно взялся оберегать и мое добро. Удивительно, с какой точностью он определял, кому что принадлежит.

Но самые сердечные отношения у меня установились с пастушьей собакой Амой. Когда коров выгоняли в поле, мы обе с ней ложились в высокую траву, и я начинала объяснять ей, что в селе у собак жизнь куда привольнее, чем в городе, где их водят в наморднике и на поводке. Конечно, я знала, что Ама не вполне меня понимает. Но мне нравилось смотреть, как она слушает. Вглядывается пристально своими карими печальными глазами, голову склонит набок. А то вдруг тихо взвизгнет, словно удивляясь. Или хвостом замашет, как будто обрадовалась чему-то.

Но тут заболела Джина. Ветеринар сказал, у нее чумка. У Джины обвисли уши, стали слезиться глаза. Она ничего не ела, только спала. Дядя Юрис уже решил, что конец, пропала собака. Но я ухаживала за ней, лечила. И вот тут почувствовала впервые, что значит помогать в беде животному, которое даже не может сказать, где и что у него болит. Какими благодарными глазами смотрела на меня Джина, когда ей стало полегче! И тут я поняла, что лечить животных – это почетное дело, не менее важное, чем лечить людей. И я нашла свое призвание…»

Мы хвостом ходили за Сармитой, то ржали по-лошадиному, то хрюкали, то блеяли, словно овцы. Особенно нас веселили «розовенькие подушечки». Сармита разозлилась не на шутку. Но мы не унимались:

– Хрюшечки-свинушечки! Поросятики-цыплятики, все вы мои братики! – сочинял на ходу поэт Эгил. – Кролики-несушки, уточки-индюшки! Доктор лошадиный, термометр длинный…

Здорово у него получалось! Сармита что-то кричала, возмущалась, а мы – ноль внимания.

Чего только не напридумывали! Мадис даже песню сочинил:

Да здравствуют лошадь и воробей!

Tpa-ля-ля-ля-ля, тра-ля-ля-ля-ля…

И дворник лопату хватает скорей!

Тра-ля-ля-ля-ля-ля, тра-ля-ля-ля-ля!

И что-то там еще про лошадиные яблоки…

После перемены, на втором уроке латышского языка (у нас они обычно сдвоенные), только вошла учительница, как Сармита подняла руку:

– Можно сказать?.. Пожалуйста! Я очень прошу!

Получив разрешение, она вышла к учительскому столу, повернулась к классу и начала запальчиво*.

– Только что на перемене меня высмеивали, называли лошадиным доктором и всякое такое. Издевались над свиньями, коровами, лошадьми. А я их люблю, так и знайте! Тут некоторые мечтают стать летчиками, космонавтами, актерами, а кое-кто уже чувствует себя готовым капитаном дальнего плавания. А на самом деле кто вы такие? Избалованные маменькины сынки – вот кто! Молочко-то пить вы умеете, это необходимо для вашего здоровья. А в хлев зайти боитесь – как бы башмачки не замарать. Шницели и лангеты вам подавай, а над скотницей посмеиваетесь. А вот для меня поросенок приятнее и милее, чем патлатый дуралей!

Вот ты, Эгил, стишки сатирические пишешь для стенгазеты. На перемене и про меня быстренько насочинял: «Хрюшечки-свинушечки, кошечки-собачки…» А помнишь, как было с твоим бедным Микой? Почему ему приходилось шастать по помойкам – это всем известно. Почему у него такая жалкая участь? Потому что тебе, маленькому, потребовался котенок для игр. А теперь у тебя совсем другие интересы. Теперь Мика тебе уже стал не нужен.

А Мадис? Песенку на перемене спел: «Да здравствуют лошадь и воробей», с какими-то там намеками на лошадиный навоз. Ну, а как насчет лестницы в нашем доме, которую ты всю усеял огрызками яблок? А про лифт не забыл? Ты же все его стенки изрезал ножом, как дикарь пещеру… И ты еще что-то поешь про лошадей!

Вот вы какие на самом деле. Герои!

Пожалуй, хватит, – Сармита повернулась к учительнице. – Я сказала все, что хотела.

Пошла на свое место и села. Щеки пылают. В глазах огонь.

Наша классная руководительница, которая во время длинной речи Сармиты не произнесла ни единого слова, сказала после паузы приглушенным голосом:

– Ты все правильно сказала, Сармита.

Мы чувствовали себя так, словно нас выпороли. Сидели, опустив глаза, и разглядывали так хорошо знакомые парты.

На следующей перемене я вернул Сармите тетрадь. Попытался наладить отношения. Не подлизываясь, не упрашивая, а так, как это принято между нами, мальчишками.

– Да уж ладно! Что было, то было, ага?

Сармита не сказала в ответ ни «ага», ни «да». Только как-то странно посмотрела на меня.

Но она не сказала и «нет».

А это тоже многое значило.

ПОТРЯСАЮЩЕ!

Вот Комарик придумала так придумала! Завела себе заместителей! Да, да, заместителей – как же иначе их назвать? Нашему отряду, например, обещан рабочий с завода, отличный пловец и к тому же еще гимнаст. В параллельный класс, где одни девчонки, придет практикантка из швейной фабрики, к шестиклашкам – учитель бальных танцев из Дворца пионеров. Все они – наши младшие пионерские вожатые. Хотя ни один из них не моложе Комарика. Даже старше.

У пятых и четвертых классов тоже появились младшие пионерские вожатые – из десятиклассников нашей школы. Так что Комарик – ах, простите, старшая пионервожатая Кайя! – сама Кайя может теперь только ходить и командовать.

Но мы ведь не забыли, что она нам наобещала. Взяли и напомнили: а как насчет пьесы?

– Не все сразу, – ответила Комарик. – Сначала познакомитесь с заводским товарищем.

– А когда он придет?

– Как только немного освободится.

Больше ничего старшая пионервожатая не сказала. Даже про то, откуда он, с какого завода. Об этом мы могли только гадать. С текстильной фабрики? С радиозавода ВЭФ? А может быть, с Рижского вагоностроительного?

Потолковали и решили, что, наверное, она сама толком не знает. Пообещала лишь бы отвязаться.

Но мы ошибались. Он появился в тот момент, когда его меньше всего ждали – на большой перемене. Вошел в класс вместе с Кайей. Невысокий, худощавый, светло-серые глаза на смуглом лице. Пришел – и первым делом улыбнулся. Улыбка была открытой и дружеской. Казалось, она говорила: «Вот он я! Прямо с завода – и к вам. Видите, какие натруженные руки. Чуточку неловко мне тут, среди вас, с непривычки. Ну что, будем друзьями?»

– Павел Волков, – представила Кайя. – Работает на рижской судостроительной верфи.

Я заметил, что с тех пор как послышалось слово «верфь», Югита глаз не сводила с Павла Волкова. Корабли для Югиты – самое главное на свете. Еще в пятом классе на листке с вопросом «Кем я хочу стать?» она написала: «Капитаном дальнего плавания».

Мы доказывали ей, что это не женское дело. Где там!

– Ну и пусть. А я все равно пойду во флот.

Два раза в неделю она занималась в судомодельном кружке на станции юных техников, и, говорят, получалось у нее лучше, чем у иных ребят. А вот Томинь туда не попал: двойки у него не редкие гости, не только по русскому языку, и классная руководительница не разрешила. Вечно он что-нибудь да не успевает выучить. Югита же управляется со всем. Она у нас и председатель совета отряда, и редактор стенной газеты, и руководитель октябрятской звездочки, и непременный участник всяких внеклассных дел. А учится только на «четыре» и «пять», хотя к зубрилам ее и не причислишь. У Югиты светлая голова и мальчишеская хватка. Так же, как и Иголочка, она с самого раннего детства лазила по деревьям, строгала лодочки из сосновой коры, играла в войну с ребятами, в то время как другие девчонки пеленали куколок. Я узнал об этом от Иголочки, они живут в одном доме. Только вот в футбол Югита не играет, а в остальном она – свой парень. А с Томинем их вообще водой не разольешь, оба словно помешались на кораблях и море. Удивительно ли, что теперь они не спускали с судоремонтника глаз.

Для начала Павел Волков с каждым познакомился. Имена и фамилии записал в свою книжечку.

Мы сгорали от любопытства:

– Можно вопрос?.. Вы давно работаете на верфи?

– Второй год.

– А мы сможем туда, к вам, попасть?

– Почему бы и нет? Я вас проведу.

– Чем вы занимаетесь в свободное время?

– О, многим.

– Музыкой тоже?

– Тоже.

– А на каком инструменте играете?

– На аккордеоне, на гитаре.

– А петь вам нравится?

– Кому это, интересно, не нравится петь?

Казалось, нашим вопросам не будет конца. Вот встала Югита. На скуластом мальчишеском лице глаза светились, как два уголька.

Наверное, и Павел не смог не обратить внимания на ее горящий взгляд.

– Ты хочешь что-то сказать? – спросил он.

– Хочу. – Югита шагнула вперед. – А вы плавали на корабле?

– Вон оно что! Я служил матросом на Балтийском флоте.

– А почему ушли? – в голосе Томиня явно слышался упрек.

– Хочу ремонтировать суда. И потом я учусь в институте.

«Сколько же ему лет?» – все гадал я, вглядываясь в лицо Павла Волкова, по возрасту он вполне мог бы быть моим старшим братом. И на груди так хорошо знакомый всем нам комсомольский значок.

А вопросы все продолжались.

– Что будет делать наш пионерский отряд?

– Об этом я уже подумал, – оживился ремонтник. – Видите ли, на верфи я работаю в бригаде. Ну, и вы тоже вроде как бригада. Мы делаем свое дело – и вы тоже. Что, если обеим нашим бригадам вступить в соревнование? Первое условие – работать без брака.

– А какая у нас работа? – сразу встревожился Томинь. – Ни плана, ни деталей.

– Тихо! – дернул Дирт своего беспокойного соседа, – Может, нас возьмут помогать туда, на судоремонтную верфь.

Но Павел Волков покачал головой:

– Ваш брак – двойки.

У Томиня сразу вытянулось лицо:

– А я… А мне…

– Дальше! – продолжал Павел, сделав знак Томиню, чтобы помолчал. – Ни одного пропущенного урока без уважительной причины! Никаких опозданий на занятия! Активно участвовать в общественной работе, бороться за дружный коллектив, за стопроцентный порядок и дисциплину. Идет?

– А вы? Нам, значит, и то, и другое, и третье. А вам?

– И нам тоже. Вы возьмете свои обязательства, мы свои.

– И контролировать?

– И контролировать. Взаимно. Мы вас, вы нас. Идет?

– Так – идет!

– Отлично, товарищ Волков!

– Зовите меня – Павел. Значит, я могу сообщить своей бригаде, что в принципе мы с вами договорились соревноваться?

Мы ответили единодушным «да».

Павел рассказал нам, что надо будет сделать. На следующей неделе наш отряд явится на верфь. Там на совместном собрании с членами ремонтной бригады подробно обсудим условия соревнования. После чего обе стороны в торжественной обстановке поставят свои подписи и под обязательствами.

– А нам разрешат посмотреть какое-нибудь судно? – Томинь не мог усидеть спокойно.

– Осмотрим и судно. Все посмотрим. Можем даже организовать встречу с корабельными командами.

– Ур-ра!

Тут уж не только один Томинь – все мы, сияя от восторга, дружно захлопали.

Это был великолепный денек. Многообещающий, интересный. Что ж, соревноваться так соревноваться! Все нужно хорошенько обдумать, спланировать. Что делать с двойками Томиня, с его вечно грязными руками? Как добиться, чтобы Яутрита не опаздывала на занятия, когда ее мама в командировке? Как расшевелить тех, кто не очень-то активен в общественной работе?

Ну что, Мадис? Что, Изольда, Гельмут, Индулис? Теперь вы уже не сможете сказать, что в нашем пионерском отряде нет ничего интересного.

– Я попрошу Павла, пусть обучит нас матросской пляске, – Томинь был в полном восторге. – Он же сам матрос. Потрясающе!

ВОДЯНАЯ ВОЙНА

Все началось с водяного пистолета – обыкновенной детской игрушки, которую Гельмут приволок с собой в школу и из-за которой мы, мальчишки, словно разума лишились. В тот день мы ничего другого не видели и не слышали. Томинь, когда его на уроке географии вызвали к доске, ничего не мог ответить. В итоге – двойка. Я заработал троечку по латышскому, хотя грамматика – моя сильная сторона. Отличник Вилнис со всеми своими математическими мозгами еле-еле удержался на четверке.

Вот так! И все из-за этого самого водяного пистолета, который незаметно переходил из рук в руки и заставлял нас забывать и про учителей, и про класс, и про то, что пришли мы сюда учиться, а не играть.

На переменах мы липли к Гельмуту, как металлические опилки к магниту.

– Где купил? Сколько стоит?

Гельмут важничал:

– Попробуй купи такой!.. Это импортный. Да, да! Из ГДР. Тетка подарила.

Ах, счастливчик Гельмут! Почему же ни у кого больше из нас нет такой расчудесной тетки?.. Чего Гельмут не мог достичь семь лет – за все эти годы он так и не приобрел себе друга в классе, – он добился теперь за один-единственный день. Все ребята вдруг стали его лучшими друзьями. Куда бы Гельмут ни направлялся, мы окружали его, как придворные короля.

Кто знает, сколько бы это продолжалось, если через день или два Мадис не ворвался бы в класс с новостью:

– Ребята! В универмаге полно водяных пистолетов из ГДР! Целый вагон! Такие же, как у Гельмута!

После уроков мы все как на крыльях понеслись в универмаг. Точно! Красивые, блестящие, словно лакированные, лежат водяные пистолеты на прилавке. И длинный хвост мальчишек! Больших, поменьше и совсем еще пацанов. Нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, ждут не дождутся своей очереди.

– Что делать? Где взять деньги?

– Как же все-таки заполучить эти пистолетики?

Сбились в кучу и стали мудрить, морща лбы. Попросить у родителей? Дадут, держи карман шире!

У Зигиса возникла идея:

– Придумал, ребята! Завтра ведь платить за школьные обеды. А что, если из этих денег?..

Мы обрадовались. Неделю вполне можно обойтись без обедов. Пистолет этого стоит.

Так и сделали. Классная руководительница очень удивилась, когда все мальчишки вдруг разом отказались от обедов.

– Почему, ребята? – озабоченно спросила она. – Неужели в школьной столовой стали хуже готовить?

Мы в ответ несли всякую чепуху. У кого-то разболелся живот, кто-то потерял деньги, кому-то мать стала давать с собой бутерброды. Неловко, конечно, выкручиваться и врать. Зато уже на следующий день водяной пистолет был у каждого.

С нетерпением ждали большой перемены, чтобы проверить пистолеты на деле. И когда наконец зазвенел звонок, мы, словно сговорившись, рванули к рукомойникам. Зарядили пистолеты водой – и грянул бой! Били струйками друг другу в глаза, в уши, в волосы. Забыв, что находимся в школе, скакали как ненормальные, орали, визжали, свистели, носились. Нам казалось, что мы в открытом море. Идет морское сражение. Бьет шрапнель, рвутся мины, падают с визгом авиабомбы.

В самый разгар битвы примчался Гельмут. Что-то он кричал, размахивал руками, но мы были слишком увлечены игрой. Однако Гельмут не унимался:

– Иде-ет!

Предупреждение дошло до нас с опозданием. За спиной Гельмута стоял дежурный учитель Аболтынь. Уж не знаю, как случилось, что и в него попала струя. Воинственные крики вмиг сменились мертвой тишиной. Только теперь мы заметили свой собственный жалкий вид, залитый водой пол.

И этот возмущенный взгляд учителя!..

Аболтынь известен всей школе своей строгостью. Сам бывший офицер, он преподает у нас физкультуру и всегда требует порядка и дисциплины.

Что теперь будет? Скорее всего, Аболтынь сообщит директору… Да, приятного мало!

Мы едва решались поднять глаза на учителя. Он же молча смотрел на нас. Вероятно, раздумывал, как с нами быть.

– Сдать оружие! – наконец приказал Аболтынь и шагнул вперед, повелительно протянув руку.

Один за другим отдавали мы ему пистолеты. Он разоружил всех до последнего.

Мы тяжело вздыхали. Неужели нельзя было поосмотрительнее? Испытали бы свои пистолеты дома. Трудно, что ли, переждать два-три часа?

– А теперь за работу! – приказал учитель. – Взять тряпки, ведра – и через пять минут чтобы все у меня было в полном порядке. – И добавил, по-прежнему строго глядя на нас: – По крайней мере, уборщице польза от вашей водяной войны – не надо будет мыть пол.

Мы облегченно вздохнули. Кажется, пронесло… Взялись за дело. Вытирали, отжимали тряпки, как умели. Надраивали не только пол – подоконники, стекла, даже в коридоре убрали, туда тоже натекли лужицы. Кто нас нахваливал, кто насмешничал. Мы молчали. А что говорить? Хорошо хоть, что так. Могло быть куда хуже.

О пистолетах никому и вспоминать больше не хотелось. Пусть теперь они там, в универмаге, хоть пушками водяными все прилавки завалят!