Текст книги "Вот мы какие!"

Автор книги: Дзидра Ринкуле-Земзаре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

ШЛЕМ ТОМИНЯ

Легко себе представить, с какой гордостью мы передали в школьную столовую мешки с заработанной картошкой, которую привезли с собой в автобусе.

В тот же день нашему классу предстояло дежурить в столовой. Обычно назначались четверо дежурных. Мы с Томинем вызвались добровольцами. Он заявил, что будет чистить картошку, так как теперь здорово освоил это дело.

Еще пошли Иголочка и Сармита.

Приподнятое настроение не покидало нас с самого утра. Еще бы: повара принялись подробно расспрашивать, как нам работалось в деревне и вообще, как там идет уборка в эту мокрынь.

Мы рассказывали подробно и обстоятельно, словно большие знатоки сельского хозяйства. Не стали скрывать и своих приключений, о которых, быть может, и следовало промолчать. Обе женщины хохотали от души, когда Томинь изобразил, как уронил карманный фонарик.

– Да нет, я нисколько не испугался, не подумайте! – оправдывался Томинь. – Просто у меня чуть дрогнула рука и…

Как раз в этот день завхоз передал для столовой новые тарелки и несколько небольших котелков.

– Для чего такие? – удивился Томинь. – На кухне полно больших котлов. Да и что сваришь в таких маленьких?

– А в них и не варят, – пояснила Сармита. – В них хранят. Желатин, всякие приправы…

– А стеклянные банки на что? – возразил Томинь.

– Стеклянные могут разбиться.

Томинь вертел в руках котелок. Вдруг, ни с того ни с сего, Томиню пришла мысль напялить его себе на голову. Надел, прихлопнул по дну ладонью.

– Ну как, смотрится?

Получилось и в самом деле неплохо. Томинь напоминал средневекового рыцаря в шлеме. Но Иголочке почему-то показалось, что кухня не слишком подходящее место для подобных шуток.

– Пришли работать, значит, работайте, а не балуйтесь!

Ее тут же поддержала Сармита:

– Что будет, если все мальчишки начнут надевать на себя котелки? Элементарные нормы гигиены…

В это время никого из поваров на кухне не было, они отправились в кладовую за продуктами. Вообще-то повара наши добродушные и терпеливые, но мне тоже показалось, что на сей раз Томинь зашел слишком далеко. Все-таки здесь готовятся обеды.

– Ну-ка, снимай сейчас же! – потребовал я.

Он послушался. Но вот несчастье: котелок словно прирос к голове. Напялить-то его Томинь каким-то образом напялил, а обратно – никак!

– Неужели голова могла раздаться вширь? – недоумевал Томинь.

Мы все трое стали ему помогать. Представьте себе, ничего не получалось!

Вернулись повара.

– Что там у вас? С ума посходили, что ли? Зачем насадили котелок ему на голову?

– Не мы! – мигом отозвались девчонки. – Он сам!

Фигура Томиня вся скривилась от усилий:

– Ч-черт!.. Никак не снимается!

Повара заволновались. Такой глупый случай!

– Когда пробка застревает в горлышке, бутылку нагревают, – вспомнила Иголочка.

Сармита встревожилась:

– Ты предлагаешь нагреть котелок? Прямо на его голове?

– А как же еще снять?

– Надо позвать учителя труда, – предложила одна из женщин. – Он-то уж, наверное, знает способ.

– Распилит котелок, – зловеще предсказала Иголочка.

Сармита совсем перепугалась:

– А если заденет кость?

Томинь запаниковал. Чем сильнее он тянул котелок, тем плотнее тот насаживался на голову.

Ничего не поделаешь, пришлось звать Мурцелиса, учителя физики.

Слух о «шлеме» Томиня быстро разнесся по всей школе: ведь к кабинету физики пришлось идти по длиннющему коридору. Чего только не наслышался бедный Томинь:

– Ого, в пожарники поступил!

– Мотокроссист!..

– Один парнишка в соседней квартире напялил на голову ночной горшок, – рассказывал какой-то десятиклассник. – Мать повезла его в травматологическую больницу. Об этом даже в газете было. Как бы и о тебе не написали, слышишь, Томинь…

В кабинете физики Томинь провел почти час. Всех других болельщиков Мурделис выставил за дверь.

– Лучше будет, если мы с ним займемся сами, – сказал он.

Томинь потом рассказывал, что голову нагревать не пришлось. А вот в теплую воду совать – совал. Он явился в класс весь мокрый, с влажными липкими прядями, и был очень похож на цыпленка, только что вылупившегося из яйца.

Такой уж человек! Вечно с ним случаются самые невероятные вещи!

ИНАЧЕ НЕЛЬЗЯ…

Жизнь снова вернулась в свою привычную колею. С успехом прошел вечер, на котором Павел показывал цветные диапозитивы о кораблях. Мы с увлечением репетировали пьесу, хотели к Новому году показать премьеру.

Словом, все шло хорошо. И вдруг… Вдруг произошло такое, о чем даже вспоминать не хочется.

Нынешняя осень выдалась на редкость дождливой. Школьная уборщица жаловалась, что в коридор без конца наносят с улицы грязь, и она не успевает ее убирать.

Незадолго до праздника Великого Октября решили провести генеральную уборку школы. Помыть окна, привести в порядок классы и учебные кабинеты, прибрать во дворе.

Утром того злосчастного дня в дверях школы учеников встречал завхоз Екаб Берзинь:

– Не забудьте: после уроков на генеральную уборку. – Тут он заметил меня и остановил жестом. – А ты, парень, почему не вытер ноги? Ну-ка, вернись!

Я остановился в растерянности. Остановились и другие ученики, выжидая с любопытством, что будет дальше. Впорхнула в вестибюль стайка девчонок. Я почувствовал, что краснею, и обозлился. Вот ведь какой, выставил меня на посмешище.

– Ну, Гунар? – завхоз ждал выполнения своего приказа.

Я гордо поднял голову и прошел мимо завхоза. Кто-то схватил меня за локоть и потащил за собой, потом повернулся к Берзиню и бросил через плечо, да так громко, что услышали все:

– Трезор!..

Это был мой одноклассник Робис. Он с давних пор враждовал с завхозом. Дотошный старик не раз и не два ловил его на всяческих проделках.

– Только подумать! – подталкивая меня к дверям класса, жужжал над ухом Робис. – Указывать он еще будет! Будто твоя мать и вовсе не директор…

Я с досадой поводил плечами. «Трезор»… Теперь завхоз наверняка пожалуется классной руководительнице. Узнает мать…

После уроков наш класс направили убирать листья и выравнивать дорожки в школьном саду. Я нехотя взял лопату. Не было ни малейшего желания снова встречаться с Берзинем.

Дробно постукивали лопаты, прибивая гравий. Ребята весело переговаривались. И тут во дворе появился завхоз. Я нахмурился. Опять во мне поднялись обида и злость. Ишь, чего надумал! Чтобы я, как первоклашка, у всех на глазах ему в угоду послушно драил башмаки! Нет, правильно я сделал, что не поддался.

Завхоз шел прямо на меня. Сейчас подойдет, опять что-то заставит делать. Нет уж! Я воткнул лопату в землю и не спеша двинулся к спортплощадке. Потом свернул на дорожку, которая вела к школе. Пока Берзинь будет околачиваться во дворе, мне там делать нечего.

В школьном коридоре было необычно тихо. По пути в свой класс я остановился у доски объявлений. На ней висело извещение о сегодняшней уборке, подписанное завхозом. Его размашистая подпись казалась мне похожей на ползучую гусеницу. Я презрительно усмехнулся. Карандаш будто сам собой очутился у меня в руке и с невероятной быстротой вывел рядом с подписью шесть букв: «Трезор». Взгляд скользнул по другому объявлению, рядом, о предстоящей встрече с ветеранами войны.

Я снова вышел во двор. Первое, что услышал, был довольный голос завхоза:

– Видите, ребятки, как много могут сделать ваши маленькие руки, если дружно взяться за дело.

Он вовсю нахваливал малышей из первых классов. А те и рады стараться! Из кожи лезут вон, чтобы побыстрее убрать опавшие листья.

Схватив лопату, я со злостью вонзил ее в гравий. Не нужны мне ни его похвалы, ни поучения, ни замечания!

– Товарищ Берзинь! Подойдите сюда! – В дверях школы с тревожным лицом стояла уборщица. – Прямо не верится! – Она покачала седой головой.

Берзиню тоже не поверится, когда он под своей подписью прочитает слово «Трезор»!

Вскоре завхоз опять появился в школьном саду. Взгляд хмурый, глаза прищурены. Постоял, наблюдая, как мы работаем.

– Тенисон! Это ведь ты, кажется, утром обозвал меня недобрым словом, так?

Робис молча опустил голову.

Так и не дождавшись ответа, Берзинь продолжал:

– И этого тебе показалось мало, так? Ты еще счел нужным написать его на объявлении, под моей подписью.

Робис захлопал глазами.

– Под какой подписью?

– Вот! – завхоз протянул ему снятый с доски листок. – Твоя работа?

– Нет, это не я.

Лицо Берзиня стало еще темнее.

– Я все-таки считал, у тебя хватит духу повиниться. Никогда не поздно признать свою ошибку и поправить дело. Вот я и прождал весь день, думал, явишься с извинениями. А вместо извинений… пожалуйста! – Он Потряс листком. – Словом, мне теперь придется рассказать о твоем поступке.

– Пожалуйста! – разозлился Робис. – Я не писал.

– Как знаешь!

Тяжелой походкой старик двинулся со двора.

Странно! На меня не пало ни тени подозрения. И утром он мне ничего не сказал. Подумал, что я не расслышал его приказа вернуться назад и вытереть ноги? Вряд ли. Скорее всего, старик не захотел придираться ко мне. Как ни говори, сын директора.

Посмотрим, посмотрим, что будет дальше.

Обещание свое Берзинь сдержал. Уже на следующий день у нас в классе состоялся пионерский сбор. Кайя сообщила о происшедшем. Робис, весь потный, оскорбленный, негодующий, стоял перед нами.

– Я не писал! Вот честное пионерское – не я! – отпирался он. – Что вы все ко мне привязались!

– А ты думал, что сможешь безнаказанно марать честь всего класса? – воскликнула председатель отряда Югита. – Это просто неслыханно!

– А я говорю: зря вы на меня навалились!

– Но завхоза оскорбил именно ты! – напомнила Иголочка. – Я сама слышала. Это что, по-твоему, допустимо? В любом случае – ты виноват!

Робис молча опустился на свое место. По лицу струился пот. Со всех сторон кричали:

– Боится признаться!

– Трус! Самый настоящий трус!

Каково мне было слышать все это? Я потел, пожалуй, не меньше, чем Робис. Мелькнула мысль, что следует встать на защиту товарища. Но я тут же отогнал ее. Ведь если бы Робис тогда, у двери, не обозвал завхоза Трезором, мне самому бы такое слово и в голову не пришло. Значит, не очень уж я виноват.

В сборе участвовала и классная руководительница. В руке у нее было злосчастное объявление. Но она мол-чала.

Когда все высказались, Кайя спросила, не хочет ли учительница Лауране сказать что-нибудь. Классная руководительница расправила свернутый листок и спросила, глядя прямо на меня:

– А Гунар Стребейко так ничего и не скажет?

Я вздрогнул.

– А почему?.. Разве обязательно?

– Ты слышал, как Тенисон назвал товарища Берзиня оскорбительным словом?

– Слышал.

– И ты считаешь, он поступил правильно?

– Не-е…

– Тебя, я вижу, совершенно не трогает, что он поступил так возмутительно! А ведь Тенисон твой товарищ.

Я почувствовал, что краснею все больше.

– Ладно! Мы можем и иначе установить истину. По почерку, например. Не думаю, что виновного придется долго разыскивать.

Вскоре после сбора дежурный учитель позвал меня в кабинет директора. Мать не стала ходить вокруг да около:

– Знаешь ли ты, Гунар, кто написал это слово?

Я замялся. Было трудно соврать матери. Я знал, как она меня любит, знал, что я для нее единственный близкий человек – ведь мы так рано потеряли отца. «Ты должен вырасти настоящим человеком, таким, каким был твой отец». А вот сейчас я какой человек? Настоящий?

– Нет, не знаю, – услышал я свой собственный тихий голос.

Если Берзинь ничего не сказал матери об утреннем происшествии, разумно ли будет признаваться? Ведь не я придумал слово «Трезор», не я бросил его в лицо Берзиню. Написал – да. Но разве написать – это хуже, чем открыто издеваться?

– Виновный обнаружен, – твердо сказала мать. – Он будет наказан. Строго наказан.

– Кто же это?

У меня перехватило дыхание. Я почувствовал в своем голосе страх.

– Скоро узнаешь… – Рука матери легла на мое плечо. – А теперь иди.

Я пошел к двери. Не дойдя до нее, остановился.

– Мам! – Я вернулся обратно. – А если тот ученик вовсе не виноват?

– Чего ты боишься? – мать испытующе посмотрела на меня. – Почему это тебя так заботит?

– Если накажут невиновного, то будет ужасно.

– Почему ты считаешь – невиновного?

Молчать больше нельзя было.

– Я знаю, кто виноват. И могу тебе назвать его. Если только…

По лицу матери метнулась тень.

– Если только?..

– Если ты никому не скажешь, – выдохнул я и в тот же момент пожалел об этом.

– Вот чего ты ждешь от меня! – В ее голосе звучали горечь и отчуждение.

– Но мам!.. Ты ведь даже не знаешь кто! – воскликнул я.

– Помни – ты пионер! Я жду честного и откровенного разговора. Без всяких «если».

– Это ужасно! – Я, горбясь, оперся о кресло у письменного стола. На глаза навернулись слезы. – Нет! Ты даже не можешь себе представить!

– Я все могу представить. Говори смело!

– Мам!.. Это… я. Но не говори, не говори никому! – бормотал я, стискивая ее руку.

– Нет, сын. Ты признался – это хорошо. Но твою вину я не скрою. Иди!

Не было смысла упрашивать ее – свою мать я знал хорошо. Нехотя вышел из кабинета.

Может, она передумает? Я еще надеялся на это. Но в глубине души понимал: вряд ли, слово у матери твердое.

И все-таки – а вдруг?..

Противоречивые чувства боролись во мне. Я то успокаивался, то мне опять становилось не по себе. То возникала надежда, то снова впадал в отчаяние.

Вечером, приготовив уроки, стал ждать возвращения матери. Хотелось поговорить с ней, пообещать, что больше никогда-никогда… Может быть, простит. Только этот раз! Самый-самый последний! Главное, чтобы никому не сказала. Стыд-то какой!

Мать пришла поздно – в школе долго заседал педагогический совет. Выглядела она бледной и уставшей. Молча сняла пальто, помыла руки, села за стол. Я, как обычно, когда она задерживалась, разогрел ужин, заварил чай. Ждал: вот сейчас мать заговорит со мной. Но она все молчала.

Сел за свой столик и стал перебирать тетради, учебники. Раскрыл книгу, начал читать, зажав ладонями голову. Но мысли были далеко от книги. Сказала ли мать обо мне на педагогическом совете? Что поставили по поведению? Пятерку, как всегда, или…

Но почему, почему же она все молчит?

Взгляд невольно задержался на фотокарточке отца, прислоненной к книгам на моем столике. На серьезном, мужественном лице словно читался немой упрек.

– Гунар! – убирая со стола, позвала мать.

– Да?

– На педагогическом совете постановили…

Я стремительно оттолкнул кресло и повернулся к матери. Неужели она решилась? Позор мне! Позор ей самой!

– … постановили снизить тебе отметку по поведению. Иначе нельзя.

– Не может быть! – закричал я. – Ты меня предала! Предала, да!

– Гунар! Гунар!.. И ты считаешь это предательством?

До самой ночи я не разговаривал с матерью. И утром тоже. Лишь вечером следующего дня, перед сном, я подошел к полуоткрытой двери ее спальни. До этого пытался заснуть, но никак не получалось. Сниженная оценка по поведению в четверти не могла не повлиять на результаты соревнования с бригадой Павла. И это меня очень беспокоило. Как мне влетит от ребят!

Света в спальне не было. Казалось, мать уже спит. На цыпочках подобрался к постели и склонился над ней.

– Мамочка! – прошептал я. – Ты плачешь?!

Теплые руки обвились вокруг моей шеи.

– Мальчик мой! Ты должен быть сильным! Очень сильным!! Мало признать свою ошибку, нужно уметь ее исправлять.

Я приник к матери и прислушался к сильным, частым ударам ее сердца. Все опять хорошо! Мать любит меня как прежде, когда я был еще совсем маленьким! Ничего не изменилось, ровным счетом ничего!

Поцеловал ее, пожелал спокойной ночи и вышел из спальни.

И вот последний день четверти. Я пришел в школу празднично одетый. В классе царило веселье. У нас не оказалось ни одного отстающего – величайшее достижение! Мое настроение тоже стало быстро улучшаться. Скорее всего, мать только попугала меня. Иначе с чего бы ей так тщательно гладить мой костюм? С чего бы у моей кровати с утра появиться новой белой сорочке?

Звучит долгий громкий звонок, и все сходятся в школьном зале. Сквозь чистые стекла струятся лучи крупного осеннего солнца. В их свете ярче горят кумачовые лозунги на стенах, наши красные пионерские галстуки.

На трибуне – директор школы. Она говорит о результатах только что окончившейся четверти.

– На первом месте седьмой «А». Но в том же классе ученику Гунару Стребейко…

Чувствую, все взгляды обращены ко мне. Опустив глаза, стою среди своих товарищей.

– … снижена отметка за недостойное поведение и попытку скрыть свою вину.

Голос матери тверд.

В заде тишина. Кажется, все слышат, как бешено стучит мое сердце, как у меня перехватывает дыхание.

Значит, тo, чего я так боялся, чему не хотел верить до последней минуты, все-таки произошло!

Все кончено! Она мне больше не мать. Уйду от нее! Не вернусь домой! Умру!.. И она обо мне никогда больше не узнает…

Я сглатываю слюну. Бедняжка! Как ей придется страдать!

– Снижена также оценка по поведению ученику Тенисону за грубость по отношению к работнику школы, – продолжает звучать уверенный директорский голос.

Чья-то рука прикоснулась к моему локтю. Робис! Хочет что-то сказать? Выразить сочувствие? Да нет вроде. Просто на его круглом бесшабашном лице появилось новое выражение. Необычная для него серьезность, что ли.

Я поднимаю взгляд и вижу другое лицо: сухое, морщинистое, печальное, с добродушными глазами под густыми кустиками седых бровей. Екаб Берзинь стоит, прислонившись спиной к стене, и смотрит на меня.

Я быстро отвернулся. Потом стал украдкой наблюдать за своими товарищами, за классной руководительницей, другими учителями. Презирают меня? Злятся? Смеются надо мной?

Да им просто не было до меня никакого дела! Никому! Все, все до единого смотрели на мою мать, которая продолжала свое сообщение. И как смотрели! С уважением!

И тут неожиданно я встретился глазами с матерью.

«Мальчик мой! Ты должен быть сильным. Очень сильным!» – снова послышались мне ее слова, произнесенные в ночной тиши.

Все уже стали расходиться, а во мне все еще шла борьба. И так уж случилось, что неожиданно для самого себя я заступил дорогу завхозу. Что-то забормотал, извиняясь, не глядя на него, смешался, умолк, начал снова. И почувствовал вдруг его крепкое рукопожатие…

После торжественной части должна была состояться встреча с ветеранами войны. Мы ждали, когда появятся гости.

Октябрята с цветами стояли по краям сцены, словно оловянные солдатики. И вот появились ветераны. Трое, все седовласые. Идут неторопливо, торжественно. И один из них – уж не показалось ли мне? – Екаб Берзинь. На груди поблескивают ордена и медали.

Как?! Наш завхоз? Орденоносец? Герой войны?

В полной растерянности я смотрел на Робиса, он на меня. Ну не подлецы ли мы! Как теперь искупить свою вину перед ним?

НЕБОЛЬШОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ТЕМЫ

Как обычно бывает? Учитель входит в класс, вызывает одного ученика, другого, ставит отметки. Кого похвалит, кого поругает, потом объясняет новый материал – и все!

Обычно – но только не с учителем Ургой! Он рассказывает – и вдруг умолкает на полуслове. Словно что-то вспоминает, что-то мысленно взвешивает, в чем-то сомневается: то ли говорить, то ли нет?.. А когда мы потихоньку начинаем шуметь, не сердится, только скажет негромко:

– Спокойствие, друзья, спокойствие!.. Небольшое отступление от темы…

Таким отступлением чаще всего бывают воспоминания о войне. Наверное, потому, что учитель Урга преподает нам историю, а в истории, как известно, полным-полно войн. Северная война, крестовые походы, первая мировая война… Но отступления учителя Урги не просто дополнение к предмету, который он преподает. Это его личные воспоминания, впечатления долгих дней Великой Отечественной войны.

Учитель Урга человек странный. Можно даже сказать, чудак. Прежде всего, учитель Урга холост. Прямо удивительно, что он не женился. Хоть ему далеко за пятьдесят, а до сих пор еще привлекательный. Высокий ростом. Волосы, правда, седые, но густые, и, честно говоря, мы даже представить себе не можем, как бы он выглядел, скажем, с каштановыми волосами. Именно такое серебро с голубоватым отливом, по-моему, ему больше всего к лицу. И глаза у него светло-серые, под стать волосам. Одни только брови смоляно-черные, будто углем нарисованы.

А еще учитель Урга иногда хромает. Но далеко не всегда. Особенно он возвысился в наших глазах с того момента, как мы узнали, что у него «блуждающий осколок» в ноге, временами причиняющий сильную боль – даже трудно ходить.

Вряд ли мы узнали бы об этом, если бы однажды Мадину перед уроком истории не взбрело в голову передразнить учителя Ургу. Взбив волосы, старательно волоча левую ногу и довольно удачно подражая голосу учителя, он забормотал:

– Спокойствие, друзья, спокойствие!.. Небольшое отступление от темы…

Класс покатывался со смеху. У Мадиса получалось очень и очень похоже.

Мы не заметили, как к двери подошла наша классная руководительница. Увидели ее, когда было уже поздно. Мадис не успел даже добежать до своей парты.

Подойдя к учительскому столу, она приказала Мадису причесаться и сесть на место. Потом сообщила:

– Учителя Урги сегодня не будет.

– Как?

– Почему?

– Что с ним случилось?

– Он плохо себя чувствует…

Вот тогда классная руководительница и рассказала нам о «блуждающем осколке», который мучит учителя истории уже много лет. Он был тяжело ранен на фронте, перенес несколько сложных операций. А этот осколок так и не смогли извлечь. Учитель Урга терпит и никогда не жалуется.

– Ничего не скажешь, Мадис, ты очень удачно посмеялся над человеком, которым мы все гордимся…

Мадис за своей партой весь съежился.

Теперь мы смотрели на учителя Ургу совсем другими глазами. Конечно, он говорил нам о своих боевых друзьях, о бесстрашных девушках-санинструкторах, самоотверженно помогавших раненым бойцам, о молодой женщине-офицере, которая в восемнадцать лет встала в ряды защитников Родины, дралась против фашистов с оружием в руках, прошла через невероятные испытания и была смертельно ранена в последние дни войны. Но о себе самом ни слова…

Узнали мы от классной руководительницы о наградах, их наш учитель истории получил за храбрость в боях. Он – инвалид, мог бы не работать, имел полное право отдыхать и лечиться в лучших санаториях. Но весь смысл своей жизни он видел единственно в работе.

Когда учитель Урга после болезни снова появился в школе, мы были, наверное, самыми примерными учениками на его уроках.

– Послушайте, а ведь наша классная руководительница тоже не замужем, – заметил как-то Робис.

– Ну и что?

– Вы разве не слышали, с каким восторгом она говорила об учителе Урге?

– Так он же герой! – Иголочка не находила в этом ничего примечательного.

Но Робис многозначительно усмехнулся:

– Думаешь, только поэтому?

– А как по-твоему, учитель Урга интересный, видный из себя? – Он продолжал загадочно улыбаться.

Ах, Робис, Робис! Вечно у него какие-то взрослые разговоры, этим, кстати, он отличается от всех прочих наших мальчишек. Например, Робис во всех подробностях рассказывал нам, почему его мать третий раз замужем:

– Первый муж откинул копыта, потому что был много старше ее и к тому же сердечник. Второго – моего отца – она бросила, потому что не сошлись характерами. Зато нынешний, отчим, парень что надо! К тому же чемпион республики по легкой атлетике. Не пьет, не курит. Мама говорит: «Отец тот, кто воспитывает». Отчим считает, что из меня выйдет толк. И вообще мы с ним друзья.

– А твой настоящий отец? – поинтересовалась Сармита.

– А что ему? Женился снова, платит алименты.

Теперь у Робиса новая идея. Нашей классной руководительнице учитель истории наверняка небезразличен. Неужели мы ничего не знаем о том, что происходит после уроков в кабинете литературы?

– А что? Что происходит? – мы все недоумевали.

– Пьют кофе.

– Ну и что? Что тут особенного?

– А кто именно, вы знаете? – следует контрвопрос.

Это мы знаем точно:

– Конечно, учительница Лауране.

– Да, Лауране, верно. И еще… учитель Урга, к вашему сведению! Я сам слышал, как она его приглашала: «Товарищ Урга, не согласились бы вы…»

– А он?

– По-моему, сначала растерялся. Но все-таки не отказал.

– Здорово! – обрадовался Ояр. – Еще одна вполне приличная парочка!

– Как тебе не стыдно! – Изольда и здесь не сумела обойтись без поучений. – Нельзя так говорить об учителях!

– А что тут плохого, если он… если она… если они…

Дальше Ояр не успел.

– Ты имеешь в виду, если они поженятся? – вмешалась Сармита. – Конечно, ничего плохого. Только не положено ученикам совать нос в личную жизнь учителей.

Робис стал рассуждать дальше:

– Итак, одно мы уже знаем твердо: классной руководительнице учитель Урга небезразличен. А ему она нравится или не нравится? Это еще необходимо выяснить.

Тут уж взвилась Иголочка:

– Как это – не нравится! Она просто не может не нравиться! Такая красивая, такая умная, такая сердечная!

– Этого не всегда достаточно, чтобы завладеть сердцем мужчины.

– Ах ты, умник-разумник! – окончательно вышла из себя Иголочка. – А что еще нужно, по-твоему?

– Нечего ссориться, – стал их успокаивать Зигис. – Как говорят старики, поживем – увидим.

– Все-таки разница в летах слишком большая, – озабоченно высказался Мадис. – Он мог бы вполне быть ее отцом.

Тут неожиданно взорвался Робис:

– Ну да, отцом! Ерунда какая! Мужчина в самом расцвете сил. А вот ее смело можно зачислять в старые девы.

– Иди ты знаешь куда! – Иголочка даже занесла над ним кулак.

– Вот был бы праздник: свадьба классной руководительницы с учителем Ургой! – размечтался Агрис. – Интересно, нас бы пригласили?

Мы сами чувствовали, что заходим слишком далеко, но уже никак не могли остановиться – слишком Заманчивыми рисовались предстоящие события.

– Никакой свадьбы не будет. У учителя Урги есть другая, – заявила молчавшая до сих пор Сильвия.

– С чего ты взяла? – заорал Робис. – Приснилось, что ли?

Но Сильвия от своего не отступала.

– Я знаю! По субботним вечерам мы едем с ним в одном автобусе. И у него в руках всегда цветы. Красные, между прочим.

Зигурд пояснил:

– Красные цветы означают любовь.

Это была сенсация!

– Ух ты! И зимой едет?

– И зимой.

– И ты считаешь, он едет к ней? – стали мы расспрашивать дальше.

– Наверняка.

– А к кому именно?

Сильвия пожала плечами и стала теребить косы:

– Вот этого я не могу сказать. Я выхожу на своей остановке, а он едет дальше.

Робис поставил задачу:

– Выяснить!

– Потрясающе! – бубнил Томинь. – Давайте я возьмусь!

– Ты? – рассмеялся Мадис. – Ну нет, у тебя слишком развитое воображение. А тут требуется человек с трезвым взглядом на жизнь.

Таким человеком была единогласно признана Карина. В первую же субботу она должна была сесть в автобус, которым, как утверждала Сильвия, едет учитель Урга.

Договорились созвониться с ней и узнать, что она выяснит. Но когда я поздно вечером позвонил Карине, она ответила, что это не телефонный разговор. Дело слишком серьезное.

Другим она сказала то же самое.

– Ну и Карина! – не очень разборчиво мычал Томинь в трубку телефона-автомата. – Не представляю, что произошло. Заварила, наверное, какую-нибудь кашу, а теперь не знает, как расхлебать. Согласен?..

Так мы гадали до понедельника. Карина сидела на уроках с непроницаемым лицом. Лишь после школы, на улице, она заявила:

– Хотите знать, езжайте со мной. Тогда все увидите сами.

Лицо ее при этом продолжало хранить какое-то особо торжественное выражение.

– Скажи хотя бы, что она собой представляет? – попробовал выпытать Робис. – Старая или молодая? Красивая или уродина?

Где там!

– Я сказала: поедете вместе со мной после занятий – увидите сами.

И больше ни слова. Опять – в который уже раз! – наша староста показала характер.

О чем мы только не толковали, сидя в автобусе! Что подумает избранница учителя Урги, увидев нашу толпу? И вообще, что за дурацкая идея ехать к совершенно незнакомому человеку? Какой здесь смысл?

Как же мы поразились, когда вышли на остановке вслед за Кариной и она повела нас… к воротам кладбища.

Все вдруг стало на свои места. Сильвия, пунцово-красная, опустила голову. Ей было стыдно. Нам тоже. Еще бы! Разве мало рассказывал учитель истории о своих соратниках, которых давно уже нет в живых. А мы взяли и поверили сплетнице Сильвии: у него кто-то есть!

– Ясно! – угрюмо произнес Робис. Он был разочарован и зол. – И это нельзя было рассказать нам в двух словах? Что нет никакой невесты. Что учитель Урга просто ехал на кладбище. Нет, обязательно потребовалось тащить за собой на другой конец света!

Мы тоже чувствовали себя обманутыми. Действия Карины казались непонятными и бессмысленными, но она молчала. Не оправдывалась, ничего не объясняла, лишь продолжала идти впереди всех. Серьезная, торжественная, не обращая внимания на град упреков, которыми мы ее осыпали.

Но вот Карина остановилась у небольшого памятника на тщательно ухоженной могилке:

– Смотрите, те самые красные цветы!

Мы прочитали строчки, выбитые в граните:

За жизнь пошла Ты в смертный бой;

Теперь цветы у ног Твоих.

Погибла Ты, но образ Твой

Навеки жив в сердцах живых…

С того вечера никто больше не заводил речь о симпатии нашей классной руководительницы к учителю истории.

Все же после уроков из кабинета литературы по всей школе часто распространялся аппетитный запах кофе. И учитель Урга тоже заходил туда на чашечку.