355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джулз Денби » Булыжник под сердцем » Текст книги (страница 15)
Булыжник под сердцем
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 18:00

Текст книги "Булыжник под сердцем"


Автор книги: Джулз Денби



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

32

В ту ночь я крепко спала – наверное, слишком вымоталась. Проснулась поздно и долю секунды не соображала, где я. Мне снилось, что я дома и снизу доносятся голоса родителей. Я резко проснулась: снизу и впрямь доносились голоса – Джейми и Шона.

Накинув ночнушку, я спустилась с чердака и услышала, как хлопнула дверь. Не задумываясь, я влетела в старую комнату Моджо и выглянула из бокового окна на Харди-стрит, как в ту ночь на вечеринке. Я шпионила за Шоном тогда и шпионю сейчас.

Он открыл дверь своего побитого синего фургона; высветленные пряди волос сверкали в холодном морозном свете. Чтобы лучше было видно, я наклонилась к стеклу, опершись на подоконник. Шон открыл дверь фургона. Что-то было в этой сцене – что-то неуловимое, оно вертелось в голове. Что-то связанное с… нет, улетело.

Я уже собралась уйти, как вдруг он посмотрел наверх. Прямо на меня. Взгляд его слепых ледяных глаз сомкнулся с моим, и мое сердце бешено заколотилось. Он знал, что за ним наблюдают. Но как? Откуда?

Наверное, он запомнил, как я подглядывала за ним на вечеринке. Нет, странно – такое обычно не запоминают. Да, но это же Шон. Он помешан на всякой военщине – слежка, неизменная готовность, никто не застанет врасплох. Он часами распинался о спецназовцах, проводящих «разведку» в «зоне боевых действий» или «операции под глубоким прикрытием», в ходе которых «оперативники» постоянно должны быть начеку и ни о чем не забывать. Ничего не оставлять на волю случая. Значит, он у нас оперативник. А я тогда кто? Враг?

Все это промелькнуло в голове за долю секунды. Наверное, я выглядела как полная идиотка, а вот Шон показался мне… Невозмутимым. Спокойным. Даже задумчивым. Словно что-то высчитывал по ходу дела. Или взвешивал. В белесом зимнем свете его мрачное лицо было мертвенно-бледным, а прозрачные глаза – холодными и пугающими. Да, я испугалась. Теперь, когда я смотрела на него, и половины моей храбрости не осталось, а ведь он был за окном.

Я отвела взгляд и попятилась – подальше от Шона. Тот развернулся, залез в фургон и уехал. Слава богу, не бросился в ярости обратно в дом. По нему не скажешь, что он злился, – скорее наоборот. Но я знала, что Шон бурлил от ярости, – знала, и все тут. Не знаю почему. Может, потому, что я тоже бурлила. Да уж, два сапога пара.

Но Шона переполняло бешенство, потому что он злобный ублюдок. А я кипела праведным гневом мстителя – да! Конечно, я себя немного успокоила этой мыслью, но, если честно, я разозлилась, потому что этот козел меня напугал.

Внезапно мне стало дурно в темной отвратительной комнате – в комнате, где страдал Моджо. Я взлетела наверх, разделась, залезла в душ, а потом, немного успокоившись, пошла вниз к Джейми – делиться новостями и планом побега.

33

Когда я спустилась в гостиную, Джейми, конечно же, заваривала чай. Я уселась на диван, а она хлопотала вокруг с чашками и тостами. Я ничего не стала говорить до еды – лучше на сытый желудок.

Наконец Джейми стряхнула на пол крошки со своей клетчатой фланелевой рубашки и устроилась в кресле у камина, подсунув голые ноги под себя. Она сияла, она была счастлива. Ох ты черт.

– Послушай, Лил, это так странно. – Джейми покачала головой, потом задумчиво кивнула. – То есть правда странно. Я думала, ну, знаешь… я же говорила, да? Я считала, Шон – напрасная трата времени, я собиралась его бросить, честно. Но, блин, – какой поворот. Невероятно. Совершенно другой человек! Он так и сказал: «Джей, я совершенно другой человек. Ты открыла мне глаза». Он долго говорил, как по-детски себя вел, как глупо убегал к этой Лизе; он хочет, чтобы у нас было будущее. Сказал, что не догадывался, как привязан ко мне, пока не понял, что может меня потерять. Ладно, ладно, я знаю, о чем ты думаешь, – но он совершенно не врал, я же видела – никакой лжи, все открыто и прямо. Он честно изменился. Конечно, у нас бывают разногласия – у кого их нет? Но, знаешь, компромисс, и если ты встанешь на позиции другого человека, – это ключ к зрелым отношениям…

– Он не видел Лизу несколько лет. Он трахается с тетушкой Ланой.

Слова упали из моих уст, словно камень в пруд. Джейми умолкла, не договорив.

– А еще он избил Моджо, Джейми. И изрезал ему лицо осколком от бутылки. Шрамы останутся на всю жизнь. Поэтому Моджо уехал. Господи, господи, Джейми, твой Шон – господи, он же монстр. Он постоянно врет, он постоянно тебе врет. Не… послушай, это правда. Я звонила Лизе. Честно. Это она мне рассказала… И я видела Моджо. Это ужасно. Его лицо… я…

И я все выложила Джейми. День к вечеру окрашивался золотом, приветливо шипела конфорка, но мы не могли согреться. Я рассказывала леденящие, холодные вещи, и Джейми слушала меня, как ребенок, которому объясняют, что такое смерть. Когда я договорила, нас обеих трясло, по щекам текли слезы. Чтобы хоть как-то отвлечься, я поставила чайник.

– Значит, это тоже ложь? – тихо спросила она. – Очередная ложь. О господи, Моджо. Не может быть. Где он, Лили? Почему не хочет меня видеть? Я люблю его – он мой друг… Лили, почему он не захотел встретиться со мной?

Я не могла сказать, что Моджо во всем винит ее. Просто не могла. Может, потом, когда все устаканится. Я принесла чайник, но нам было не до чая. Я пересказала ей разговор с Лизой – о Лане Пауэрс, о насилии, порнографии и садомазо. Джейми отвернулась и прикрыла глаза. Я не могла вычислить, о чем она думает, – ее лицо опало и словно скукожилось. Пару минут мы сидели в тишине.

– Она наверху, – прошептала Джейми.

– Кто?

– Сумка – сумка Шона. Та, которую он всегда носит с собой. Он оставил ее в нашей – в моей комнате. Когда мы вернулись, он куда-то опаздывал и бросил сумку на кровать. Она наверху.

Я встала:

– Пойдем, посмотрим. Проверим, правда ли это. Если Лиза все выдумала, я извинюсь или как-нибудь. Если нет – прости уж. Пойдем.

– Я… я не могу… он взбесится. Если Шон узнает, он взбесится. Я обещала ему не трогать его вещи. У него на эту тему пунктик – я не могу…

В ярости я развернула ее к себе:

– Забей, слышишь? Забей! И на него тоже. И на его ебаные игры. Джейми! Подумай о Моджо! Подумай о своих настоящих друзьях! Шон псих. Джейми, он ебнут на голову. Он опасен! Пойдем наверх и докажем это раз и навсегда!

Я дрожала от злости на нее – и на него. Мы медленно поднялись по ступенькам. Джейми тихо всхлипывала, вытирая слезы рукавом.

Ее двойная кровать стояла за дверью у окна. Занавески были отдернуты, и поднявшийся ветер сотрясал шаткие большие оконные рамы. Я всегда считала, что в комнате невыносимо сквозит.

Кровать у Джейми была дешевая, поставленная еще владельцем, с изголовьем и изножьем под медь – расходящиеся полукругом металлические трубки с большими полированными шарами. Кровать отражалась в единственном дорогом предмете мебели – зеркале в полный рост, купленном несколько лет назад на барахолке.

В комнате царил беспорядок – на полу, на комоде, на каминной полке, везде валялись книги, одежда, косметика, расчески, плюшевые медведи, грязные чашки и тарелки из-под тостов. Я бы здесь не выжила и пары секунд. Вот уж воистину, на вкус и цвет…

Я смотрела куда угодно, только не на чертову сумку, валявшуюся на кровати посреди бардака. Я знала, стоит мне – нам – ее открыть, и все. Все изменится, так или иначе. Переменятся наши жизни и наша дружба – к лучшему или к худшему. Я не знала, куда.

Джейми задумчиво нагнулась и зажгла маленький газовый камин – такие стояли во всех комнатах, кроме чердака. Мы их называли «брэдфордское центральное отопление».

Мы медлили – каждая по своим причинам. Но это нужно сделать. Я сгребла сумку – она оказалась довольно легкой, – и плюхнула на пол. Расстегнула молнию и развернула, чтобы падал свет из окна. Спиной к двери мы уселись на пол, как дети с новой, интересной, но не очень красивой игрушкой.

И что мы увидели? Носки. Грязные спортивные носки. Сердце у меня упало. Да, мне должно было полегчать – но не полегчало. Мы перебирали грязное белье Шона, и я чувствовала, как от Джейми поднимается волна надежды. Было неприятно, что она мне до сих пор не верит, что она хочет верить ему, а не мне.

Я отодвинула грязное белье. Оказалось, его не так и много – всего лишь тонкий слой. А под ним – да, вы угадали – журналы. Новые, старые, по большей части небольшого формата. Да, с жестким порно. Не буду вдаваться в детали – думаю, вы без особого труда представите, что мы увидели, – то, на что я заставила смотреть Джейми. Не знаю, лично я не понимаю радости от пыток. А на этих фото над женщинами жестоко надругались. Жгли. Били. Резали. Издевались. Женщин, похоже, это не особо развлекало. Никакие дурацкие костюмы и модные декорации не скрывали, что женщины искренне страдают, им взаправду больно. Они не выглядели «сексуальными» и «знойными». Они напоминали несчастных наркоманок и жертв, которые вот так зарабатывают. Там нашлось и доминирование: со скучающими лицами и в идиотских костюмах женщины били распростертые куски плоти, которые в реальном мире называли себя мужчинами. Сплошь боль и унижения – люди мочились друг другу в рот и совали разные предметы в зады. Честно признаться, мне стало дурно.

Я кинула журналы на пол, а Джейми подобрала и молча пялилась на них, словно пытаясь их понять – или понять Шона. Я порылась в сумке и извлекла несколько мешочков; один был непромокаемый, и его я открыла первым.

Джейми сидела и рыдала, как скорбящая Мадонна, с грудой вульгарных журналов на коленях.

В мешочке лежали предметы гигиены и раствор для линз – странно, Шон пользовался одноразовыми. Может, раствор от прошлых линз? Нет, бутылочки новые. Я извлекла две коробочки и поднесла к окну. В одной плавала пара зеленых линз. Да уж, мистер Тщеславие. Цветные линзы, ой, ой, ой. Впрочем, с такими глазами, как у Шона, я бы тоже обзавелась. Странно, никогда их на нем не видела… Во второй коробке лежали карие.

– Джейми! Джейми! Шон когда-нибудь носил цветные контактные линзы, зеленые или коричневые?

– Что? Нет. Только обычные. Он близорукий, как я… О, Лили, прости меня, ты была права…

Я не слушала. Что-то тревожило меня, снова не давая покоя – как тогда у окна. Никак не понять что… Я открыла в мешочке внутренний карман и извлекла несколько коробок театрального грима разных оттенков. Один – темно-коричневый. Темно-коричневый?

В голове начала складываться головоломка – точно калейдоскоп из кусочков. На автопилоте я открыла второй мешок.

В нем обнаружился моток проволоки – толстый кабель, скрепленный двумя зажимами. Я недоуменно уставилась на него.

На проволоке висело… я даже не поняла, что… похоже на грибы, на сушеные грибы, только…

Что-то блеснуло. Сережка! Золотое колечко. Это не грибы. Не грибы. Это уши. Блядь, блядь, блядь, уши! Надетые на проволоку человеческие уши!

Закружилась голова, накатила слабость, меня обволокло холодной потной белизной. Все вокруг замедлилось. Рука с проволокой затряслась. Я услышала, как Джейми, словно из-под воды, спрашивает: «Что это?…»

Карие контактные линзы. Грим. Темно-синий фургон. Эта – эта штука в моей руке. Дальше все случилось сразу – я поняла, кто такой Шон, не успела Джейми вытащить опасную бритву, черную шелковую маску и перчатки. Точно, это же все камуфляж! Надень дешевый черный спортивный костюм и маску, из голубых глаз сделай карие, где видно кожу – закрась гримом. Темной ночью в темном переулке обкуренная девушка, перепуганная вусмерть… белый парень превращается в черного, белый…

Лезвие в дрожащей руке Джейми было чем-то испачкано. Кровью. Кровью. О боже, о господи, о господи. Я не свихнулась. Это по правде.

Онемев от ужаса, мы посмотрели друг на друга – и тут я увидела красную светящуюся точку на руке. Я непонимающе пялилась на нее – что за фигня? И тут Джейми ахнула.

Я развернулась к двери. Джейми, белая как простыня, глядела в дверной проем. Там стоял Шон. Он улыбался. Я его не слышала, вообще не слышала, как кто-нибудь поднимался по ступенькам – ни звука. В руке у него поблескивала большая черная пушка с лазерным прицелом. Она была направлена на нас. Я не могла вдохнуть.

– Так-так-так, чем тут занимаются мои девочки? Я предполагал что-то такое, когда увидел в окне эту ниггершу. Но потом отвлекся – какая ошибка, ах, какая ошибка. Но я подумал, моя потрясающая женщина не ослушается меня. Верно? Она не станет копаться в моих вещах, я ведь ее попросил. Но ты непослушная девочка, а, Джей? Ты непослушная плохая девочка, и теперь… – Шон заметил, что у меня в руках. Его улыбка потухла. – Положи на место, ты, черномазая, сука любопытная. Они мои, мои. Это доказательства. Они потребуют предъявить доказательства. Что я убивал. Положи наместо… Господи, вы, суки тупые, посмотрите, что вы наделали, что вы наделали… теперь все всплывет, это вы виноваты, идиотки…

Я бросила эту гадость обратно в спортивную сумку. Мысли скакали, и я за ними не успевала. Я услышала голос Джейми:

– Шон… Шон, прошу тебя… это же не настоящая пушка? Это модель, да? Шон, дорогой, ты меня пугаешь…

Грохот – выстрел нечеловечески грохнул в маленькой комнате. Я мгновенно оглохла. Задохнулась едким дымом, закашлялась, но себя не слышала. Выстрел был как удар, на секунду все чувства отключились. Я увидела медную гильзу, выпавшую из пушки. Она вертелась на линолеуме у двери. И сверкала. Шона отдачей отбросило к дверям. Он бешено махал руками, пытаясь удержаться на ногах. Слух возвращался, и я разобрала дикий крик Джейми. И еще кто-то кричал – я.

В воздухе висело облако пыли – на стене отсутствовал большой кусок штукатурки. Пыль плыла в лучах вечернего солнца. Пушка – черт, пушка настоящая. Я еле соображала. Правда, сообразила, что Шон явно не умеет с ней обращаться. Он не ожидал отдачи. Кретин, дебил, он может выстрелить в любую секунду, он даже не понимает, что делает… Мы все погибнем, этот болван, этот безмозглый ублюдочный мудак убьет нас из пушки, из которой даже толком не умеет стрелять.

На секунду гнев пересилил страхи. Я встала на колени и заорала со всей дури:

– Полиция! Помогите! На помощь! Полиция! Гэри, Гэри, Рина, вызывайте полицию. Это Шон, он…

Тут Шон подошел ко мне и ударил в челюсть. Я рухнула на четвереньки, из разбитой губы полилась кровь. Он ударил меня снова – по голове.

Я отрубилась.

34

Потом это назвали осадой. Не знаю, насколько правильно – продлилось ли оно достаточно для осады. Периодически, когда я была в сознании, мне это больше напоминало пьесу. Неважно.

Когда я очухалась, оказалось, что я на кровати. Полулежу, привязанная к изножью, лицом к изголовью и окну. Каждое запястье крепко обмотано толстым проводом. Еще одним проводом руки связаны вместе за спиной. Какая-то вроде цепь притиснула меня к изножью. Под спину кто-то подложил подушку. Ноги просто связаны вместе – я слишком маленькая, до изголовья не достаю. Так вот чем Шон связывал Джейми, подумала я. Обычным, нахуй, проводом. Ни тебе черных шелковых шарфов, ни кожаных наручников ручной работы. Господи.

Это Джейми подложила подушку – и помогла меня связать. Потом меня спрашивали, не злилась ли я на нее. А что ей было делать? Иначе Шон бы меня убил. Я знаю. Я для него не имела значения. Я была вещью, как многие другие. За всю «осаду» он ни разу не назвал меня по имени – только «эта», или «черномазая», или «сука». Для него я не была даже человеком – так, падалью, как те женщины, которых он убил. И вскоре это стало предельно ясно. Это хуже всего – понимать, что, живая или мертвая, ты ничего не значишь. Все равно что быть невидимкой, беспомощной. Я к этому не привыкла – в отличие от Джейми, которая всегда так жила, пока не вышла на сцену. Джейми пыталась мне объяснять, я кивала, но не понимала. Зато поняла теперь. Худшая разновидность ебли мозга.

Ну, в общем, когда я в первый раз очнулась, я ощущала боль. Голова раскалывалась. Рот и губы распухли. Передний зуб сломался, а гвоздик пирсинга врезался в нижнюю губу, медленно разрывая мягкие ткани тем больше, чем сильнее они опухали. Плечи горели; ноги совершенно онемели. У меня болело все, и я едва сосредоточивалась на происходящем; помню только, что комната провоняла, буквально провоняла Шоном. Кислый животный запах. Я от него задыхалась и давилась.

– Что… Джейми, что… – Я закашлялась, харкая кровью.

Джейми, которая сидела у комода, подогнув под себя ноги, бросилась ко мне. Шон наставил на нее пушку и в ярости заорал:

– Стоять! Не двигайся, блядь, слышишь? Оставь эту суку в покое! Оставь…

Зазвонил телефон у кровати. Я – мы все подпрыгнули, сердце у меня застучало. Господи, так глупо, так банально. Такой приятный домашний звук. Пожалуйста, господи, пусть это не моя мама.

Шон наклонился, не сводя прицела с Джейми, и снял трубку. Я так боялась, как бы этот чертов пистолет не выстрелил, что почти не разбирала слов. Я почти забыла про Джейми, но заметила, что та снова сидит на коленях и умоляюще смотрит на меня огромными глазами. Я незаметно кивнула ей, а потом прислушалась к разговору:

– …Кто? Суперинтендент Оутс? Оу-кто? Оуэн? Суперинтендент Оуэн. Хорошо. А вы знаете, кто я? Да, верно. Ночной Душегуб. Что? Да, мне прекрасно видно из окна – а, блядь, замечательно, я подойду к окну, а ваши ребята мне голову снесут? Вы меня за идиота принимаете? Не шутите со мной, или я пришью этих двух сучек… Да, блядь. Огромная пушка. К вашему сведению, суперинтендент Оуэн, это «Дезерт Игл» 44-й калибр, лазерный прицел… да, высверленные… у меня их кучи. Штука получше, чем игрушки ваших мальчиков, а? Пушка для настоящего мужчины, да… В Манчестере, а где вы думали? Что? Нет уж. Да мне похуй. Ребята из спецназа с вами уже связались? Из СПЕЦНАЗА. Да, да. Значит, свяжутся. И вам с вашими мальчиками придется разойтись по домам. Да. Нет, хватит, все, пошел нахуй – здесь я решаю.

Шон бросил трубку и подошел ко мне. О господи, лишь бы копы не решили поиграть в героев. Господи, пусть они не наделают глупостей, прошу тебя. Шон встал надо мной, сжимая пушку и улыбаясь как маньяк. Вдавил дуло мне в висок и подозвал Джейми:

– На колени, скотина. Ты слышала? Слышала? Это все черномазая сука виновата, эта блядина тут орала во все горло, это она меня заставила… Блядь, тут полно колов! И за это ты сдохнешь. Слышишь? Сдохнешь! – орал Шон, глядя на Джейми и тыча пушкой в меня.

Я чувствовала масляный холод металла и запах – едкий, почти горелый. Джейми зарыдала:

– Нет, Шон, пожалуйста, ты обещал. Не убивай ее. Ты обещал мне.

Он не обращал на нее внимания, он бормотал и вопил:

– Это звонили копы. Су-пер-ин-тен-дент, ебать его, Оуэн. Крутой парень, ихний главный. О да. О да. Ничего, скоро они узнают, кто тут главный. Они все там. Снайперы. Стрелки. Но это я, я решаю, когда стрелять!

– Нет! – закашлялась я.

Шон сунул дуло мне в рот. Металл задел нерв сломанного зуба, и я задохнулась от боли. Из глаз потекли слезы. Мне не хватало воздуха. Я запаниковала.

Странная вещь – страх. Я вдруг почувствовала, насколько хрупко мое тело – органы в костяной клетке, покрытой пленкой, чтобы все это не вытекло. Ее так легко разрезать, так легко сломать. Я впервые в жизни поняла, что смертна, что могу умереть. Перестать существовать, исчезнуть, кануть в забвение. Странная отчужденность охватывала меня – словно разум отдал швартовы и уплыл. Я поняла, что боюсь не того, что Шон выстрелит, а того, что он это сделает случайно. Мое тело вдруг расслабилось – и с ним мочевой пузырь. Я описалась. Я вдыхала запах мочи, ощущала горячую влагу, но меня это не волновало. Я была далеко, так далеко… Я только помнила, что мне нужно встретиться в кафе с мамой… Мои дорогие мама и папа, вы такие хорошие и добрые… Простите меня, я… Я услышала вопль Джейми, и Шон отдернул пушку:

– Господи! Эта грязная сука обоссалась! Ебаная тварь, господи Иисусе!

Он шарахнулся в отвращении.

Джейми не на шутку испугалась – за меня, не за себя. Она шептала, чтобы я не дергалась и не волновалась, изливая на меня поток ласковых имен и эпитетов. Она прикоснулась через перила к моим волосам, а затем поползла вдоль кровати:

– Шон! Шон, прошу тебя, не убивай ее. Пожалуйста… Послушай, я сделаю то, что ты хотел. Помнишь, мы еще спорили? Я не хотела тебя злить, честно. Я сделаю, как ты хочешь, обещаю. Клянусь могилой моей бабушки. Только не трогай ее. Это же Лили, Шон. Лили, Лили… Не трогай ее, я все сделаю, клянусь.

Шон стоял сбоку от окна. Его голова дернулась к Джейми:

– Неужели? – Он облизнул губы. Язык красный и заостренный. Какая мерзость.

– Да, Шон, честно, обещаю. Только…

– Ладно, ладно – черт с ней, с черномазой, черт с ней – давай, доставай. Только аккуратно.

Медленно, на карачках, Джейми поползла к комоду. Шон жадно за ней наблюдал. Джейми открыла маленький верхний ящик и вынула листок бумаги.

Я то теряла сознание, то оклемывалась. Я ощущала только боль и чудовищную усталость. В газетах потом писали: «Испуганные женщины молили о пощаде, пока убийца-психопат Шон Пауэрс выкрикивал из окна верхнего этажа оскорбления в адрес полиции, угрожая незарегистрированным пистолетом…» Он не выкрикивал. Мы не молили.

Мы слушали, как Джейми зачитывает Шону контракт раба.

Она развернула скомканную бумагу и села на корточки, всхлипывая.

Шон рассмеялся и направил на нее пушку:

– Давай, читай.

В голубом свете из окна Шон напоминал проволочный каркас: красивое лицо походило на череп, кожа – на свернувшееся молоко.

Джейми всхлипывала и шмыгала носом, тыльной стороной ладони вытирая лицо. Из окна доносился треск раций, грохот машин, голоса… В комнате было темно – только горел газовый камин, да иногда по потолку проносилась вспышка света. Джейми начала медленно читать вслух:

– Я, Джемайма Оливия Джерард, также известная как Джейми Джи, торжественно клянусь всем, что у меня есть святого, что по своей доброй воле объявляю себя отныне и вовеки веков рабыней и единоличной собственностью… – ее голос дрогнул, и она посмотрела на меня. Я закрыла глаза. -…Шона Пауэрса, отныне моего законного хозяина и единоличного господина. Обязуюсь всегда исполнять его желания, подчиняться ему во всем и разорвать все связи с моей прежней жизнью, семьей и друзьями, если он того пожелает. Вся моя собственность теперь принадлежит ему, он волен поступать с ней как хочет, а у меня будет лишь то, что он мне даст. Мое тело принадлежит ему, он вправе делать с ним что пожелает. У меня нет ни своей души, ни сердца, ни разума, только то, что разрешит мне хозяин, отныне и впредь. Я вырежу знак рабства на своем теле, как символ моего подчинения. Подпись…

– Давай – ты знаешь, что делать, давай. Подписывайся. Кровью – это нужно сделать кровью, я объяснял. – Он говорил настойчиво и невнятно.

Я снова открыла глаза. Джейми расстегнула и сняла рубашку, затем лифчик. Она больше не плакала. Плакала я.

Я смотрела на ее грудь, всю испещренную отметинами: в основном укусами и полузажившими шрамами. Фиолетовые синяки цветами распускались под бледной тонкой кожей.

Шон вручил Джейми кошмарную опасную бритву.

– Давай, – прошипел он.

Она взяла лезвие и, приложив его к груди, начала вырезать. Сначала первую букву, похожую на руну «Р». Я поняла: чтобы спасти меня, Джейми придется написать на своем теле «раб». Я так не могла. Я рванула путы и заорала:

– Нет, Джейми, нет!

Шон плавно, как змея в броске, двинулся ко мне и заехал по лицу. Моя голова запрокинулась, все расплылось. Я пыталась не потерять сознание, пока мир вокруг расцветал болью и белым огнем.

Джейми остановилась. Кровь текла по ее животу, впитываясь в джинсы. Шон безжалостно смеялся:

– Да, да, продолжай, давай, да… – и так до бесконечности.

Он тер себя и смеялся; он так радовался, что его фантазии осуществляются, что даже не заметил, как Джейми перестала вырезать и посмотрела на меня – в глазах печаль и стыд. Я поймала ее взгляд и попыталась безмолвно передать, что все равно люблю ее. Что я ее простила. На какую-то секунду мы остались одни, выкинув Шона нахуй.

И он это почувствовал. Ненависть вспыхнула в нем по-. жаром, скрутила все тело. Он схватил Джейми за руку и потащил к окну, высунулся вместе с ней и стал орать оскорбления полиции.

Пристрелите его, отчаянно умоляла я, прошу вас, пристрелите его, пристрелите… Но они не могли – из-за Джейми. Полуголой, окровавленной, наполовину высунувшейся из окна, в глазах – сама преисподняя.

«Во время вчерашней осады подружка убийцы Джейми высунулась из окна спальни и, смеясь, показывала полицейским обнаженную грудь. Очевидно, падшая знаменитость вырезала на груди инициалы любимого, которые демонстрировала собравшимся внизу офицерам…»

Вы видели это фото? В окне? Его печатали повсюду. Обычно под заголовками вроде: «Драма заложников Душегуба» или «Ужасы осады логова маньяка». Бедная моя девочка. Шон высунул ее в окно ровно на секунду, а потом втянул в комнату. Но эта фотография ее уничтожила.

Снова зазвонил телефон, и Шон снял трубку. Теперь он выглядел изможденным – словно очнулся от кошмара. Кожа казалась восковой, пальцы в крови Джейми. Пушка в руке дрожала. Пистолет был большой, уродливый и угловатый. Наверное, очень тяжелый и неудобный, особенно с этим лазерным прицелом – сколько Шон его продержит? И сколько мы уже тут сидим – несколько часов? Шон начинал уставать. Что касается меня, лишь тогда я по-настоящему поняла, что такое боль. Пока Шон говорил, я попыталась сесть повыше.

– Какого хуя вам опять надо? Да, с ней все в порядке, а что, есть разница? Нет, не можете – о чем вам с ними говорить? Это я тут командую, ясно? Да, послушайте, они уже звонили? Как кто? Спецназ? Вы не в курсе? Мне что, пристрелить этих сучек? Нет? Ладно, ладно, я понял, доказательства – им нужны доказательства, да? Хорошо, вот…

Он положил пушку на пол и полез в сумку. Мое сердце подпрыгнуло. Давай, Джейми, хватай пистолет, давай, давай, ну же… Не обращая внимание на резкую боль, я повернула голову, и наши глаза встретились. Джейми бросила застегивать рубашку и медленно поползла к пушке.

Шон кинул проволоку со страшным грузом в окно, быстро пригнулся и сгреб пушку и телефон. От разочарования я беззвучно разрыдалась.

– …Вот, передайте им… доказательство моих убийств… Как во Вьетнаме с узкоглазыми, как в фильмах про Вьетнам… Они будут меня умолять на них работать, умолять… нет! Нет! Только не семью! Мне не нужна здесь семья, не надо! Нет, никакой семьи – или я избавлюсь от этих сук, клянусь, клянусь, я… – и Шон снова бросил трубку.

Он принялся наворачивать круги по комнате, обсуждая сам с собой, что со всем этим делать. Окно по-прежнему было открыто. Я слышала полицейские сирены и искренне надеялась, что копы ничего такого не сделают, не толкнут его под локоть. Несмотря на камин, было холодно. Я сотрясалась в спазмах. Если я выберусь живой, думала я, – если – я уже никогда не буду прежней. Я слышала, как Шон орет на Джейми, что она его ослушалась и надела рубашку, что она бесполезная безмозглая уродина. Что это все ее вина, и она за все заплатит. Он ходил туда-сюда мимо нее и всякий раз бил ботинком по бокам и бедрам, а Джейми стояла на коленях и дрожала.

И вдруг Шон сломался. Словно кукла, что лишилась кукловода, он вдруг упал в гнутое деревянное кресло возле зеркала, и пушка закачалась в его руке.

Джейми подняла голову и посмотрела на него. Я дернула путы, чтобы видеть обоих.

– Шон, отпусти нас. Отпусти, ничего хорошего не выйдет. Милый, ты ведь не хочешь нам зла. Все и так знают, что ты настоящий мужчина. Докажи, что ты сильный, отпусти нас. Или отпусти хотя бы Лили – я останусь с тобой, я все равно люблю тебя, Шон. Будь сильным, отпусти Лили…

В ответ он наотмашь ударил Джейми по липу. Она упала, из носа потекла кровь.

– Заткнись, дрянь! – брызжа слюной, заорал он. – Я вижу, к чему ты клонишь! Я не идиот! Пытаешься обвести меня вокруг пальца! Все вы, суки, одинаковые! Грязные, грязные – всегда заставляете парня делать, что вам нужно! Ноете, ползаете вокруг меня! Блядь, всю мою жизнь! Как Лана и говорила! А всё потому, что я красивый! Потому что вам хочется трахнуть меня, использовать меня, грязные, мерзкие бляди! Нюхаете меня, будто у вас течка! Жалкие животные!

Джейми приподнялась на локте и попыталась вытереть с лица кровь. Шон подошел и врезал ей по локтю – она жестко ударилась об пол. Я закричала:

– Шон! Прекрати! Послушай, там полицейский вертолет – это спецназ, они пришли!

Джейми посмотрела на меня и затрясла головой, капли крови разлетелись в стороны, точно алые бусины. Я знала – это опасно, даже глупо, – но я должна была как-то его отвлечь. Что-то сделать. Сопротивляться. Не умереть, рыдая. И это был мой последний рывок. Я снова упала, дрожа.

Шон подошел к окну и выглянул наружу, уставив пушку в потолок.

– Это они, Шон, они пришли. – Джейми говорила тихо и уверенно, дожимая, где не дожала я, – словно спецназ и впрямь явился увезти Шона к его загадочному предназначению.

– Заткнись – тссс! – огрызнулся Шон, словно обиженный ребенок. – Не вижу… Похоже, это они, у них было достаточно времени…

– И что будет, если это они, Шон? – спокойно переспросила Джейми. Прекрасная актриса – голос четкий и ровный. Будто внезапно она оказалась на сцене – надела сценическую маску, полный самоконтроль и внимание. Я вглядывалась, старалась ее рассмотреть – мороз по коже, она вдруг стала актрисой Джейми, точно все это напряжение дало тот же эффект, что и страх сцены. В ее вены хлынул адреналин, и она превратилась в другую Джейми – ту, которую зрители считали умной и сильной. Не знаю, почему так произошло; оставалось только молиться, чтобы это не исчезло – ради нас обеих.

– Я уйду с ними. – Он говорил с ней как с идиоткой. – Им нужны такие парни, как я. Куда, думаешь, попадают все великие убийцы? В тюрьму? Ха! Чушь. Только для виду, чтобы народ не волновался. Нет, их обучают, создают из них элитные кадры, специальные войска, наемных убийц. Да, я об этом читал – секретная информация, еле достал, – но я понял, главное показать им себя – и все! И тогда она – они – воспримут меня серьезно. Я потому и выбирал такие цели, которые нужно убирать тихо. Ага. Вручную. Как ниндзя. Им нужны такие люди.

Он уселся и прижал пушку к груди, словно ребенка. Несколько секунд он смотрел в никуда, будто в трансе. У него постоянно менялось настроение – эмоции скользили по лицу, как круги на воде. Я наблюдала за ним, и мне казалось, что он… не знаю, как это сказать, – истончается. Словно поток психической энергии, что хлещет из него, разрушает его изнутри. Жуть. Как в передачах про дикую природу, где насекомое откладывает яйца в чужую личинку, а потом куколка медленно выедает эту личинку – еще живую – изнутри.

Наконец Шон вернулся – словно откуда-то издалека. – Видишь? – он помахал пушкой передДжейми. – Я выложил за нее пятьсот фунтов, и еще пятьдесят патронов за так. Тот парень знал, кому продавать, да уж… Нужно было достать такую раньше, пришить этих сук из него, но… Лане бы не понравилось, она больше любит ножи… Она… она… пусть она теперь меня заметит, я уже не ребенок… Это я убил Симону, знаешь. Мы играли в отеле, мне было шестнадцать… она умоляла нас, толстая шлюха… она любила, чтоб ее душили, когда она кончает… И я… Я не остановился, сделал вид, что не слышу стоп-слова, и она умерла. Но это не я виноват, не я. Симона меня бесила – вечно шныряла вокруг Ланы, гнала меня, пыталась от меня избавиться, словно я мусор. Дрянь. Лана сказала, зря я так, это же она была сверху, а не я. Как она злилась. А на меня ей плевать, знаешь? Она говорит, я теперь для нее слишком взрослый… это нечестно, это… Я все делал для нее, это нечестно…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю