Текст книги "Последние дни Сталина"

Автор книги: Джошуа Рубинштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Этот то и дело повторявшийся сценарий, в котором менялось место (Кремль или дача) и время (февраль или март) якобы имевшей место встречи, а также личность того, кто осмелился бросить Сталину вызов (Каганович или все-таки Ворошилов?), не был подтвержден никакими фактами и распространялся исключительно для того, чтобы наследники Сталина смогли дистанцироваться от его преступлений, в которых они так или иначе были замешаны[180]180
  Антон Антонов-Овсеенко позднее утверждал, что именно Молотов вступил в конфликт со Сталиным, когда речь зашла о депортации евреев. Эта версия крайне маловероятна, учитывая абсолютно лакейское отношение Молотова к своему хозяину. См. Antonov-Ovseenko, The Time of Stalin, 290.


[Закрыть]. В воспоминаниях, которые Хрущев надиктовал после своего отстранения от власти в 1964 году – и которые должны были послужить наиболее надежной защитой его наследия, – он ни разу не упоминает о подобном эпизоде, ни в связи с антисемитизмом Сталина, ни при описании его смерти. Группа людей, руки которых были в крови бесчисленных жертв – в ходе коллективизации, голода на Украине, чисток в армии и в самой партии, – теперь всячески подчеркивала, что они больше не могли подчиняться и нашли в себе моральные силы помешать новой волне репрессий, на этот раз против евреев. Но подобного противостояния не было, и до того дня, когда Сталин упал и потерял сознание, никто с ним не спорил. Он продолжал контролировать ситуацию, внушая им страх до самого конца[181]181
  Стефан Сташевский, одно время бывший крупным функционером Польской коммунистической партии, утверждал, что 20 марта 1956 года Хрущев в разговоре с высокопоставленными членами партии и правительства в Варшаве рассказал, как ближе к концу 1952 года Сталин поручил Президиуму «организовать вооруженные группы» с целью убийства евреев. См. Teresa Toranska. «Them»: Stalin's Polish Puppets (New York: Harper & Row, 1987), 171. В том же интервью Сташевский говорил, что Хрущев обсуждал дело против Еврейского антифашистского комитета и что члены комитета, в том числе Илья Эренбург, приходили просить Сталина поселить евреев в Крыму после того, как оттуда выслали крымских татар и Крым «опустел». Но подобной встречи со Сталиным никогда не было. Члены комитета встречались только с Молотовым. Что касается Эренбурга, то он никогда не поддерживал идею о каком-то специальном месте поселения для советских евреев. Он энергично выступал против официальных обращений с просьбой об организации еврейских поселений в Крыму и долгое время был противником создания особой еврейской автономии с административным центром – Биробиджаном.


[Закрыть].

Мнимый план депортации евреев долгое время связывали с запутанной историей о коллективном письме, которое должно было быть опубликовано в Правде за подписями десятков видных еврейских деятелей. Хотя и этот эпизод окутан туманом, существуют документы и личные воспоминания, проливающие некоторый свет на то, что происходило на самом деле[182]182
  Этот эпизод был всесторонне изучен двумя российскими исследователями, см. статьи в российско-еврейском журнале Лехаим («Ради жизни»): первая написана в сентябре 2002 года Геннадием Костырченко и рассказывает о том, что вера в планируемую депортацию евреев берет начало в общей склонности верить во многие мифы о советском периоде, а вторая статья, вышедшая в феврале 2004 года, посвящена фильму Аркадия Ваксберга, в котором автор заявляет о существовании плана депортации. См. также Фрезинский Б. Я. Илья Эренбург в годы сталинского госантисемитизма (полемика с г. Костырченко) // Писатели и советские вожди. – М.: Эллис Лак, 2008. ― С. 544–588. В этих статьях приводятся варианты «коллективного письма в Правду». Дэвид Бранденбергер также приводит обзор большого количества подобной литературы в своей рецензии на книгу Брента и Наумова «Последние преступления Сталина» (Stalin's Last Crimes), см. David Brandenberger, в журнале Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, vol. 6, no. 1, Winter 2005 (New Series), 187–204.


[Закрыть].

В конце января власти стали подготавливать текст адресованного Сталину письма, которое должны были подписать видные еврейские деятели культуры и науки, а также представители военных ведомств. В число потенциальных подписантов включили даже Лазаря Кагановича[183]183
  Каганович отказывался подписать письмо, объясняя Сталину, что он не еврейский работник культуры, а член Президиума. Ставить свою подпись, как если бы он был простым еврейским писателем или композитором, было ниже его достоинства. Но если необходимо, он готов подписать письмо как член Президиума. См. Чуев Ф. И. Так говорил Каганович. – М., 1992. – С. 173–177.


[Закрыть]. К некоторым обращались индивидуально, других массово вызвали в редакцию Правды, рассчитывая, что они поставят свои подписи на месте. Текст этого письма – по крайней мере, его первоначальный вариант, который показывали людям, – впоследствии так и не был обнаружен, и те, кто упоминали о нем, могли поделиться лишь общим впечатлением от прочитанного. Но мы знаем, что письмо сильно их напугало. Поэтесса Маргарита Алигер сидела рядом с Василием Гроссманом в редакции Правды, когда они оба подписывали письмо. Гроссман был очень расстроен и бормотал, что сразу же после собрания ему нужно встретиться с Эренбургом. В интервью Алигер также вспоминала, как двое незнакомых ей работников культуры встали и начали громко протестовать против письма, отказываясь ставить свои подписи[184]184
  Работая над биографией Эренбурга, я совершил две поездки в Москву, где в апреле 1982 года взял интервью у Семена Липкина, друга Василия Гроссмана, а в мае 1988 года у Маргариты Алигер.


[Закрыть].

К Илье Эренбургу нашли другой подход. В своих воспоминаниях он мог лишь намекать на то, что ему пришлось пережить, оставив короткий и загадочный рассказ о событиях того февраля:

События должны были развернуться дальше. Я пропускаю рассказ о том, как пытался воспрепятствовать появлению в печати одного коллективного письма. К счастью, затея, воистину безумная, не была осуществлена. Тогда я думал, что мне удалось письмом переубедить Сталина, теперь мне кажется, что дело замешкалось и Сталин не успел сделать того, что хотел. Конечно, эта история – глава моей биографии, но я считаю, что не настало время об этом говорить[185]185
  Эренбург И. Г. Указ. соч. Т. III. С. 228.


[Закрыть].

В разговоре со своим другом, московским художником Борисом Биргером, Эренбург раскрыл множество подробностей, касающихся этого эпизода[186]186
  И Эренбург, и его жена Любовь Козинцева по-своему описывали то, что произошло с их другом, московским художником Борисом Биргером. Биргер записал эту историю и передал ее неопубликованную рукопись исследователю из Санкт-Петербурга Борису Фрезинскому, ведущему биографу Эренбурга. Кроме того, в мае 1984 года я лично интервьюировал Биргера в Москве. Стоит заметить, что в конце 1960-х Биргер был связан с зарождающимся московским движением правозащитников. Он подписывал петиции в защиту политических заключенных, что привело к его исключению из партии и потере места в Союзе художников. Биргер стал близким другом академика Андрея Сахарова и его жены Елены Боннэр. Когда я встречался с ним в мае 1984 года, Боннэр только что задержали в Горьком (где Сахаров с января 1984 года находился в ссылке) и не дали ей вернуться в Москву. Вскоре ее осудят за «антисоветскую клевету». Биргер планировал встретить ее на вокзале в Москве; когда я приехал к нему, он показал мне телеграмму от Боннэр с указанием времени прибытия поезда. Но она так и не приехала.


[Закрыть]. Кремль поручил сбор подписей двум широко известным в Москве деятелям еврейской национальности – историку и академику Исааку Минцу и сотруднику редакции ТАСС Якову Хавинсону, известному под псевдонимом М. Маринин. Примерно через две недели после объявления о раскрытии заговора врачей они приехали к Эренбургу на его подмосковную дачу и стали уговаривать подписать коллективное письмо, которое должно было появиться на страницах Правды. Однако Эренбург отказался ставить свою подпись и выставил их вон. В тот момент Эренбургу показалось, что они прибыли к нему по собственной инициативе.

Еще одного писателя, Вениамина Каверина, вызвали в редакцию Правды. Когда Хавинсон показал ему письмо, Каверин спросил, подписал ли его Эренбург. Ему ответили, что с Эренбургом все согласовано и он подпишет. Каверин не поверил Хавинсону. Он объяснил, что ему нужно подумать, после чего вышел из здания Правды и направился прямо к Эренбургу домой. Эренбург подтвердил, что ничего не подписывал и что разговор с Минцем и Хавинсоном был «предварительный». Что касается подписи, он посоветовал поступать «так, как вы сочтете нужным». В конце концов Каверин оказался одним из немногих, кто не стал подписывать письмо[187]187
  См. Каверин В. А. Эпилог. – М.: Московский рабочий, 1989. Страницы, где автор описывает этот инцидент, – 316–320.


[Закрыть].

Но Минц и Хавинсон еще не закончили с Эренбургом. Ближе к концу месяца они приехали к нему в квартиру на улице Горького в центре Москвы. Эренбург вновь отказался ставить свою подпись, сказав им, что это может «принести вред» стране. Затем он предложил несколько редакторских поправок, призванных смягчить тон письма и создать впечатление, что, какие бы планы ни обсуждались, они не коснутся всех евреев без разбора. Минц и Хавинсон привезли поправки Эренбурга Маленкову, а тот показал их Сталину. Диктатор одобрил изменения, и в результате появился еще один вариант письма. Но вопрос о подписании письма самим Эренбургом оставался открытым. Маленков приказал Минцу и Хавинсону получить его подпись.

Они вернулись в его московскую квартиру 3 февраля, на сей раз полные решимости выполнить свое поручение. Когда Эренбург отказался подписывать даже этот вариант с изменениями, они дали ему понять, что на его подписи настаивает сам Сталин. Сегодня, по прошествии более шестидесяти лет, исследователям удалось найти вариант письма с внесенными Эренбургом правками – тот самый, который Минц и Хавинсон показывали ему вечером 3 февраля.

Это по-прежнему был отвратительный и шокирующий образчик антисемитской демагогии. В нем признавалась вина арестованных врачей и содержалось требование «самого сурового наказания» преступников. Это означало расстрел. Наиболее радикальный абзац гласил: «Повысить бдительность, разгромить и до конца выкорчевать буржуазный национализм – таков долг трудящихся евреев – советских патриотов, сторонников свободы народов».

В этом варианте нет упоминаний о разветвленном заговоре с участием масс советских евреев, обвинений в подрывной деятельности «пятой колонны», как и призывов к коллективной ответственности за преступления обвиняемых врачей, призывов к депортациям или каким-либо массовым репрессиям. В конце письма, в одном из последних абзацев, признается, что «громадное большинство еврейского населения является другом русского народа. Никакими ухищрениями врагам не удастся подорвать доверие советских евреев к русскому народу, не удастся рассорить их с великим русским народом».

Мысль о том, что «это коллективное еврейское письмо» могло быть частью плана по депортации советских евреев, нельзя полностью отвергать, но гораздо более вероятным представляется, что Минцу и Хавинсону поручили настроить известных еврейских деятелей на необходимость выступить с осуждением врачей и прочих мнимых еврейских националистов и что именно эта «безумная» идея так обеспокоила Эренбурга и остальных. Это означало развязывание междоусобной борьбы – охоту на ведьм – натравливание одной группы евреев на другую, принуждение людей к тому, чтобы либо клеймить «еврейских буржуазных националистов», либо самим стать мишенью подобных обвинений. По сути это была попытка морального шантажа, направленного на нравственное и эмоциональное опустошение советских евреев. Ничего подобного Эренбург не хотел.

К огорчению Минца и Хавинсона, Эренбург настоял на том, что сам напишет Сталину. Пока он работал в своем кабинете, составляя и переписывая личное письмо Сталину, Минц и Хавинсон разговаривали с его женой Любовью Козинцевой. Они пытались запугать ее, красочно описывая, что случится с ней и c ее мужем, если Эренбург откажется поставить подпись. Как она рассказывала годы спустя, этот час был «не только одним из самых страшных в ее жизни, но и самым омерзительным», и все, что она могла сделать, это постараться не упасть перед ними в обморок. Когда Эренбург закончил работу и вернулся в прихожую, Минц и Хавинсон предприняли еще одну попытку переубедить его, но он отказался продолжать разговор и выпроводил их, требуя, чтобы они доставили Сталину его собственное письмо, которое он вручил им в отпечатанном виде.

Эренбург понимал, что взывать к Сталину с позиций морали бессмысленно. В почтительном и уважительном тоне он обратил внимание Сталина на то, что публикация такого открытого письма, «подписанного учеными, писателями, композиторами и т. д., может раздуть отвратительную антисоветскую пропаганду». Она негативно повлияет на «расширение и укрепление мирового движения за мир», на чем советская пропаганда и западные коммунистические партии делали особый акцент. «В тексте „Письма“ имеется определение „еврейский народ“», – продолжает Эренбург и тут же напоминает Сталину, что такая формулировка «может ободрить националистов и смутить людей, еще не осознавших, что еврейской нации нет» – тезис, который сам Сталин долгое время отстаивал, но которому, как подчеркивает Эренбург, текст коллективного письма прямо противоречит[188]188
  Письмо Эренбурга Сталину нашлось в архиве на сталинской даче через несколько месяцев после смерти диктатора. В январе 1997 года его напечатали в московском журнале Источник (№ 1. С. 141–146) со всеми архивными ссылками. В статье также приводится текст коллективного письма, которое он в конце концов подписал.


[Закрыть].

Минц и Хавинсон привезли письмо Эренбурга Дмитрию Шепилову, редактору Правды. Тот прочел его, после чего пригласил Эренбурга к себе в кабинет. Он предупредил Эренбурга, что, если он передаст письмо дальше, для Эренбурга это будет «равносильно приговору». Он также подтвердил, что коллективное письмо было написано по инициативе Сталина. Но Эренбург продолжал настаивать на своем, заявив, что вернется к вопросу о подписании только после того, как получит ответ от Сталина. «Шепилов – по словам Бориса Биргера – довольно ясно дал понять И. Г., что тот просто сошел с ума. Разговор продолжался около двух часов. Шепилов закончил его, сказав, что он сделал все, что мог для И. Г., и раз он так настаивает, то передаст письмо Сталину, а дальше пусть И. Г. пеняет на себя. И. Г. уехал от Шепилова в полной уверенности, что его в ближайшие дни арестуют».

Письмо Эренбурга дошло до Сталина в середине февраля. Диктатор ответил, что считает совершенно необходимым, чтобы под коллективным письмом в Правду стояла подпись Эренбурга. Он также распорядился, чтобы Шепилов набросал новый, «более мягкий» вариант, из которого были убраны многие демагогические элементы более раннего текста. Эренбурга вновь вызвали в Правду, где он, наконец, поставил свою подпись. Вернувшись домой, он ожидал, что коллективное письмо евреев, датированное 20 февраля 1953 года, появится в Правде в ближайшие дни. Но этого не произошло.

Текст этого окончательного варианта коллективного письма сохранился. Если Сталин действительно планировал переселить советских евреев и хотел использовать для этого коллективное письмо в Правду, то в окончательном варианте нет ни малейшего намека на это. Речь в нем идет почти исключительно о враждебных силах за рубежом, в особенности об империализме в лице Соединенных Штатов и сионизме в лице Израиля. Израиль теперь стал «американской вотчиной», «плацдармом» на службе американского империализма. Кроме того, коллективное письмо возлагало на правительство Израиля ответственность за взрыв на территории советской миссии в Тель-Авиве. Что касается несчастных врачей, в письме повторялись первоначальные обвинения, прозвучавшие 13 января. Упоминалась их предательская деятельность по заданию американской разведки, их попытка подло убить советских лидеров и подорвать оборону страны. Как подчеркивалось в письме, «только люди без чести и совести, продавшие свою душу и тело империалистам, могли пойти на такие чудовищные преступления». Но не было призывов к расправе, обвинений в подрывной деятельности «пятой колонны», признания коллективной ответственности за преступления обвиняемых врачей. Окончательный вариант письма включал осуждение антисемитизма как «страшного пережитка прошлого», далее следовало, как и в предыдущей редакции, заверение в том, что «никакими ухищрениями врагам не удастся подорвать доверие еврейского народа к русскому народу, не удастся рассорить нас с великим русским народом». Наконец, единственной рекомендуемой мерой было издание специальной газеты «в целях правдивой информации о положении трудящихся евреев» для еврейских масс в СССР и за рубежом. Если учесть, что первоначальное письмо по-настоящему ужаснуло Эренбурга и многих других, это смягченное коллективное письмо в Правду оставляет отчетливое впечатление, что Сталин пересмотрел свой первоначальный план, каким бы он ни был. Ведь фактически Эренбург пытался убедить Сталина, что предложения, содержавшиеся в первоначальном варианте письма в Правду, могут разрушить западные коммунистические партии, и именно это прагматическое соображение, скорее всего, повлияло на окончательное решение диктатора.

Волна пропаганды не спадала весь февраль, и казалось, что «дело врачей» близится к какой-то ужасной развязке, финальному акту, призванному продемонстрировать всю предательскую сущность врачей и непоколебимую решимость советской власти покарать своих врагов – реальных или воображаемых. Что любопытно и нуждается в объяснении, так это то, что и в Правде, и в Известиях последние материалы с обвинениями врачей вышли 20 февраля. Это была статья о письмах поддержки, адресованных Лидии Тимашук. При жизни Сталина лишь он один мог своим приказом остановить общественную кампанию. А врачи так и не предстали перед судом, несмотря на обещание в первоначальном сообщении ТАСС, что следствие будет закончено в ближайшее время. Либо расследование «дела врачей» так и не было завершено, либо у Сталина появились сомнения в том, что его нужно продолжать. Главное, что в Правде так и не появилось никакого коллективного заявления от имени евреев. Что-то заставило Сталина передумать, или, как написал Солженицын, «велел ему Бог… выйти из ребер вон», что окончательно поставило крест на этих планах[189]189
  Solzhenitsyn, The Gulag Archipelago, vol. I, 92.


[Закрыть]. После того как Сталина хватил удар, власть очень скоро перешла в другие руки. А запущенная против евреев машина уничтожения – куда бы она ни двигалась – была полностью выключена. Иногда мечты тирана остаются всего лишь мечтами.

Смерть Сталина не положила конец многим неприятным событиям. Февраль сменился мартом, а антиеврейская кампания по инерции продолжалась. 6 марта, через день после смерти Сталина, вышел секретный указ, отменявший награждение Соломона Михоэлса орденом Ленина, как если бы какой-то бюрократ, сидя в своем опрятном кабинете, внезапно с опозданием вспомнил об этом награждении и решил исправить ошибку, прежде чем вышестоящее начальство заметит его недосмотр. Убитый в 1948-м и осужденный в 1953 году Михоэлс не мог покоиться с миром[190]190
  См. Костырченко Г. В. Тайная политика Хрущева: власть, интеллигенция, еврейский вопрос. – М.: Международные отношения, 2012. – С. 15. Орден Ленина был возвращен по указу Президиума от 30 апреля 1953 года, см. в Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации. 1938–1953 / Под ред. Г. В. Костырченко. – М.: Материк, 2005. – С. 119.


[Закрыть].

В Союзе писателей сразу же после объявления о «деле врачей» начали циркулировать сообщения о том, что слишком многие его члены неоправданно долго ничего не публикуют, что они превратились в «балласт» и что они стремятся получать материальную помощь для пребывания в комфортабельных домах отдыха. Члены, о которых шла речь, почти всегда оказывались евреями, вступившими в Союз писателей еще при его основании в 1934 году, когда секция пишущих на идише литераторов стала частью более широкого объединения. Под давлением Центрального комитета руководители Союза писателей провели тщательную ревизию членских списков и уже 23 марта пообещали партии и лично Хрущеву исключить из своих рядов «критиков-космополитов» и прочие нежелательные элементы[191]191
  Там же. С. 257.


[Закрыть].

На следующий же день Константин Симонов, бывший тогда главным редактором Литературной газеты (печатного органа Союза писателей), приступил к выполнению этого обещания. Направив в ЦК письмо от имени руководства Союза, он приложил к нему список еврейских писателей, которых необходимо было изгнать из рядов. Он назвал их «мертвым грузом»[192]192
  Там же. С. 254.


[Закрыть]. Подобный поступок был особенно постыден для Симонова. В июле 1944 года он приезжал в польский Люблин всего через несколько дней после освобождения Майданека – первого действовавшего концентрационного лагеря, освобожденного войсками союзников. Его статья в трех частях, опубликованная в газете Красная Звезда в августе, была самым первым рассказом о том, что стояло за нацистской индустрией смерти: Симонов показал, как десятки тысяч евреев со всех концов Европы свозились туда для последующего убийства в газовых камерах. А в январе 1953 года, в разгар сталинской антиеврейской истерии, клеветническая кампания затронула и самого Симонова, его обвиняли в том, что, будучи евреем, он скрывал свое происхождение в подрывных целях[193]193
  Подробный рассказ об этом инциденте см. в книге Orlando Figes, The Whisperers: Private Life in Stalin's Russia (New York: Metropolitan, 2007), 519–520.


[Закрыть]. Симонов отверг слухи, но не преминул подтвердить свою преданность Сталину и режиму, участвуя в антисемитской травле.

Даже в первый день после объявления о смерти Сталина, когда его тело торжественно покоилось в гробу, Хрущеву пришла анонимная жалоба на то, что 95 процентов музыкантов, играющих в Колонном зале, – евреи, а их музыка «звучит неискренне». Свою кляузу автор продолжил комментарием, что само слово «еврей» вызывает «чувство отвращения и омерзения». К этому грязному письму, явно вдохновленному многомесячной пропагандой в советских средствах массовой информации, отнеслись со всей серьезностью. Пять дней спустя – на фоне драматических событий, последовавших за смертью Сталина, когда взгляды всего мира были обращены к Москве, – Хрущеву прислали утешительную новость, что евреи в оркестре составляют всего 35,7 процента, что в прошлый сезон в его состав было принято больше русских музыкантов, чем евреев, и что еще десять исполнителей скоро уйдут на пенсию – среди них двое русских и восемь евреев. К осени «оркестр пополнится (по конкурсу) новыми музыкантами коренной национальности»[194]194
  Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации. 1938–1953/ Под ред. Г. В. Костырченко. – М.: Материк, 2005. —Указ. соч. С. 345–346.


[Закрыть]. Сталин был мертв, но антисемитизм, который он насаждал в Кремле, пережил его.

4. Кремль движется дальше

Сталин умер, но созданный им режим устоял. Не было толп, свергающих его статуи или штурмующих стены Кремля. Никто не врывался в тюрьмы и трудовые лагеря. После десятилетий жесточайшего террора и безостановочной пропаганды население было парализовано страхом. Оно и не думало бунтовать. Со страниц Правды и с плакатов на улицах по-прежнему смотрели мрачные лица знакомых людей в сером. Они выжили и теперь были готовы вести страну дальше. Утверждая свои притязания на законную власть, они занимались еще и решением деликатной задачи – последними проводами Сталина.

Внимательное изучение страниц Правды дает представление о том, как они импровизировали. Когда появилось первое сообщение о болезни вождя, официальные бюллетени занимали первые страницы целиком, фотографий Сталина не было. Но 6 марта, вместе с новостью о его смерти, на первой полосе в широкой черной рамке появился живой героический образ Сталина. Одетый в маршальский мундир, с правой рукой, по-наполеоновски засунутой между пуговиц кителя, он выглядел таким же властным, каким публика привыкла его видеть. Эту фотографию Сталина хорошо знали. Волосы гуще, чем в реальной жизни, темные, едва тронутые сединой, на лице нет морщин – признаки старения умело заретушированы. Оставшуюся часть страницы занимали отчеты о его болезни и смерти, а также планы похорон в следующий понедельник. Примечательно, что остальная часть номера напоминала Правду за любой другой день, с обычными заметками о событиях в стране и за рубежом. Результаты посмертного освидетельствования тела появились в Правде 7 марта. В них, как и ожидалось, подробно описывались поражения мозга и сердца Сталина в результате высокого кровяного давления и тяжелого атеросклероза. «Поэтому, – сообщалось в заключении, – принятые энергичные меры лечения не могли дать положительный результат и предотвратить роковой исход». Под документом был внушительный список фамилий медицинских специалистов, включая министра здравоохранения и президента Академии медицинских наук. Страна нуждалась в подтверждении того, что Сталин умер естественной смертью[195]195
  Правда. 1953. 7 марта. С. 2.


[Закрыть].

Но Александр Мясников, который лечил Сталина на даче, а затем присутствовал при вскрытии тела, сделал ряд дополнительных выводов, и они не подлежали огласке. В воспоминаниях, оказавшихся в руках КГБ после его смерти в 1965 году, Мясников писал, что прогрессирующий склероз мозговых артерий затуманивал его рассудок в последние годы жизни. «Легко себе представить, что в поведении Сталина это проявлялось потерей ориентации в том, что хорошо, что дурно, что полезно, а что вредно, что допустимо, что недопустимо, кто друг, а кто враг. Параллельно происходит обострение черт личности: сердитый человек становится злым, несколько подозрительный становится подозрительным болезненно… Полагаю, что жестокость и подозрительность Сталина, боязнь врагов, утрата адекватности в оценке людей и событий, крайнее упрямство – все это создал в известной степени атеросклероз мозговых артерий… Управлял государством, в сущности, больной человек», – писал Мясников[196]196
  Копылова В. Управлял государством, в сущности, больной человек // Московский комсомолец. № 85. 2011. 21 апреля. Эта статья основана на заметках доктора Мясникова. (См. также Мясников А. Л. Указ. соч. С. 304.)


[Закрыть]. (Не совсем ясно, когда именно Мясников сделал эту запись, но, вероятно, он решился доверить свои мысли бумаге лишь спустя многие годы после смерти Сталина и, скорее всего, – не раньше XXII съезда партии, состоявшегося в 1961 году.) Хотя этот диагноз и мог объяснить нараставшую паранойю вождя в послевоенный период, но Сталин был не менее жесток и кровожаден в 1930-е годы, когда был гораздо моложе, а его артерии были в полном порядке. Одним только атеросклерозом нельзя объяснить его жажду власти, его мегаломанию, его готовность лично отдавать приказы о расстрелах тысяч и тысяч людей и самочинно обрекать на гибель миллионы других. Его кончина ознаменовала конец кошмара.

В тот же день, 7 марта, Правда показала тело Сталина. Фотография заняла верхнюю правую четверть второй страницы. Сталин покоится на возвышении, а его наследники стоят по одну сторону от гроба. Они выглядят относительно маленькими и незначительными, потому что изображение усыпанного цветами гроба с телом увеличено в несколько раз. Они стоят в два ряда, причем Маленков ближе всех к гробу. Сбоку в первом ряду стоят Берия, Ворошилов, Булганин, Каганович и Молотов, а Микоян с Хрущевым проглядывают за плечами других. Из стоящих во втором ряду Хрущев дальше всех от Маленкова, его голова едва заметна между Кагановичем и Молотовым, что, вероятно, указывает на статус каждого из руководителей.

На следующий день открытый гроб – в центре, а рядом с ним стоят навытяжку те же восемь человек. В левой части изображения первым у изголовья показан Маленков, за ним в направлении зрителя следует Берия, а потом Хрущев. То, что теперь Хрущев оказался рядом с ними, могло отражать его меняющееся положение в иерархии. 9 марта, в день похорон, гроб по-прежнему находится в центре фотографии, но теперь дальше на заднем плане. Он показан сбоку, а у торцов стоят солдаты в военной форме. Сталина можно видеть над россыпью цветов, его тело лежит на пьедестале выше голов тех же восьми человек, которые стоят двумя рядами с противоположных сторон. Маленков и Берия по-прежнему ближе всех к изголовью Сталина. Торжественные лица скорбящих, кажется, измеряют друг друга взглядом, тогда как тело Сталина с узнаваемым профилем преобладает над всеми. В образе почившего Сталина, в расположении его тела выше присутствовавших наследников было что-то, что подчеркивало их подчиненное положение. Их претензии на правопреемство могли быть обеспечены лишь в тени человека, которого они провожали в последний путь.

Какое-то время все знаки указывали на Маленкова как на будущего лидера. Занимаемая им позиция у гроба Сталина явно говорила о его превосходстве. И только Маленков был удостоен отдельного изображения на других страницах Правды. 8 марта на второй полосе была размещена фотография с XIX съезда партии в октябре прошлого года, где он выступает с основным докладом. Видно, как сидящий за ним на возвышении Сталин внимательно слушает, а его седина контрастирует с темными волосами и моложавостью Маленкова. Все выглядит так, будто Сталин лично благословляет его как своего избранного ученика. А 10 марта в репортаже с похорон Правда на главной странице поместила изображение Маленкова, стоящего на трибуне Мавзолея среди кремлевских руководителей и зарубежных коммунистов. При этом только он был показан говорящим в микрофоны (которых там было целых пять), а под ним на фасаде Мавзолея, сразу под именем Ленина, большими буквами было выбито имя СТАЛИН. Речь Маленкова приводилась под фотографией и занимала почти половину полосы (речи Берии и Молотова шли уже на второй странице).

Чтобы еще больше подчеркнуть первенство Маленкова, его фотографию повторили и на третьей странице, на этот раз ни много ни мало вместе с Мао и Сталиным. Эти двое изображены на некотором отдалении, а на переднем плане стоит Маленков с правой рукой поверх борта пиджака в той самой наполеоновской позе, которую любил Сталин. Фотография, конечно, подправлена. Оригинальный снимок, сделанный 15 февраля 1950 года, впервые появился на первой полосе Правды в ознаменование подписания советско-китайского Договора о дружбе, союзе и взаимной помощи. На фотографии изображены восемнадцать человек. Все стоят, за исключением Андрея Вышинского, который сидит и готовится поставить подпись под документом в качестве министра иностранных дел. Молотов, Сталин и Мао стоят позади него лицом к фотографу, а Маленков показан в профиль крайним справа. Его взгляд обращен в сторону Сталина. На фото читатель видит, что слева от Молотова стоят Громыко, Булганин, Микоян, Хрущев, Ворошилов и китайский премьер-министр Чжоу Эньлай, а на другой стороне комнаты за Маленковым стоят Берия с Кагановичем, а также группа советских и китайских помощников. Три года спустя после ретуши на снимке остались только Сталин, Мао и Маленков. Но Маленков явно перестарался. Фотомонтаж был слишком топорным. В отличие от сталинских манипуляций, когда с фотографий пропадали убитые им прославленные деятели революционного движения, Маленков стирал своих живых «соратников», по-прежнему входивших в руководство страны. Он как бы отправлял их в оруэлловскую «дыру в памяти», а ведь они пока еще обладали властью и авторитетом в партии и в правительстве. Этой неуклюжей и очевидной уловкой Маленков обнаружил неуверенность в себе[197]197
  Копии оригинальной и отредактированной фотографии можно посмотреть в Current Digest of the Soviet Press, 28 марта 1953 г., т. V, № 7, с. 11.


[Закрыть].

Как показывают фотографии в Правде, новое руководство было занято реорганизацией правительства с намерением установить коллективное правление вместо сталинской диктатуры. Поздно вечером в пятницу 6 марта по радио было передано заявление, призванное показать всем, что правительство будет действовать с должной бдительностью и что старая гвардия, давние «соратники» Сталина, остается на своих местах. Но последующие сообщения из Кремля выдавали явную тревогу новых руководителей. Любой неожиданный переходный период чреват хаосом, даже в условиях конституционной демократии с четко прописанным механизмом передачи власти, а в диктатуре, подобной СССР, где один человек определял жизнь целой страны на протяжении четверти века, его наследники опасались эффекта вакуума в центре политической власти. Подстегиваемые чувством неуверенности, они призывали не допустить «любого рода беспорядков и паники», как если бы опасались, что хрупкая конструкция принудительного единства разрушится и ситуация выйдет из-под контроля[198]198
  The New York Times. 1953. 7 марта. С. 1.


[Закрыть]. Если все, что скрепляло страну вместе, был сталинский террор, то как его наследники могли удержаться у власти, выпустив из рук дубину?

Для населения не имело никакого значения, будет ли руководящий орган называться Политбюро или Президиум и будут ли в нем заседать двадцать пять членов или всего девять. Назначение Георгия Маленкова председателем Совета министров поначалу лишь подтвердило распространенное мнение, что его в качестве преемника выбрал сам Сталин. Маленков был закоренелым бюрократом, он никогда не руководил местной партийной или правительственной организацией, не говоря о региональном или республиканском аппарате. Он был слугой Сталина, неутомимым производителем официальных документов и отчетов. Несколько раз он оказывался на грани забвения, например в 1946 году, когда на него возложили ответственность за неудачи в авиационной промышленности и это привело к временному понижению в должности и потере благосклонности Сталина, а могло стать концом карьеры, если не жизни. Маленков к тому же был склонен к полноте, что для некоторых означало его неспособность воплощать образ вождя[199]199
  Вскоре после смерти Сталина в Time с удовольствием высмеивали Маленкова. По мнению журналистов издания, тот «выглядел тучным и обрюзгшим» или «таким же бледным и мучнистым, как булочки с кремом, которые он так любит». См. Time. 1953. 16 марта. С. 29 и 31.


[Закрыть].

Но самым значимым изменением в ходе реорганизации правительства и определении дальнейшего направления его работы стало объявление о слиянии Министерства государственной безопасности и Министерства внутренних дел в одно министерство, которое должен был возглавить Лаврентий Берия. При Сталине этот человек долгое время руководил службой государственной безопасности. Теперь же Берия прибирал к рукам самые мощные силовые рычаги внутри страны. Он был самой зловещей фигурой в сталинском окружении; годы работы в качестве начальника управления государственной безопасности и жестокость по отношению к заключенным принесли ему недобрую славу, и его назначение вызывало особую тревогу. Но, кроме того, Берия сыграл важную роль, возглавляя советский атомный проект, а его интеллект и административные способности превращали его в крупную фигуру в составе нового правительства.

Другие назначения не казались такими важными. Из опалы вернулся Вячеслав Молотов, восстановленный на посту министра иностранных дел, а Андрей Вышинский, печально известный прокурор на показательных процессах, который заменял Молотова в МИДе, был понижен до должности первого заместителя министра иностранных дел и постоянного представителя СССР при ООН. Николай Булганин стал министром обороны. Со своей аккуратной подстриженной эспаньолкой Булганин выглядел очень импозантно, нередко его видели в маршальской форме, увешанной орденами и медалями. На самом деле Булганин никогда не командовал войсками. Своим военным званием он был обязан Сталину, который еще в 1930-е годы выбрал его для руководящей работы в исполкоме Моссовета, а затем использовал для наблюдения и контроля за армейскими военачальниками во время войны. Лазарь Каганович и Анастас Микоян вошли в состав Президиума в числе четырех заместителей председателя. Микоян был старым большевиком армянского происхождения, которого ценили за достижения в области внешней торговли. Климент Ворошилов одно время был близок к Сталину, особенно во время Гражданской войны, когда они вместе командовали частями Красной армии. Позднее он сыграл важную роль в чистке в вооруженных силах в 1936 и 1937 годах, что еще больше укрепило его отношения со Сталиным. Но во время Зимней войны с Финляндией в 1939 году, когда Красная армия потерпела ряд крупных неудач, а некомпетентность Ворошилова как военного стратега стала очевидной, он потерял всякую реальную власть. Его сняли с поста наркома обороны. Правда, он сохранил формальную должность в руководстве страны, а после смерти Сталина стал председателем Президиума Верховного Совета – официальным главой государства. Михаил Первухин и Максим Сабуров были едва известны широким слоям населения, и их назначение на должности в экономическом аппарате никак не влияло на процесс дележа власти. Были планы отодвинуть Хрущева; его освободили от обязанностей первого секретаря Московского комитета партии и назначили на должность с неопределенным кругом обязанностей в Центральном комитете. Казалось, его звезда померкла. Старые ветераны из числа «соратников» Сталина вновь обретали своей почетное место.