Текст книги "Последние дни Сталина"

Автор книги: Джошуа Рубинштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

В большинстве случаев использовалась одна и та же формулировка: «Нецензурно ругал одного из руководителей КПСС». Приговаривая этих несчастных к десятилетним срокам заключения, суды старались не называть имени Сталина[272]272
  Описание этих дел см. в: Николай Поболь, «Кого Сталин потащил за собой», novayagazeta.ru (просмотрено 28 мая 2012 г.), с. 2–4.


[Закрыть]. К счастью, в течение следующих двух лет все эти осужденные были освобождены – власти уже приняли решение выпустить сотни тысяч политических заключенных, отбывающих длинные сроки. Но даже и в 1953 году некоторые реформы начали пробивать систему. На траурном митинге по случаю смерти Сталина во Львове восемнадцатилетняя студентка еврейского происхождения пробормотала: «Туда ему и дорога», после чего одноклассники избили ее и донесли в органы. Вскоре ее арестовали, осудили и приговорили к десяти годам заключения. Однако уже в июне, на фоне стремительно менявшейся ситуации в стране, девушку освободили. Это было «частью популистской кампании по „восстановлению законности“». После того как Сталина не стало, официальные лица начали проявлять подобие человечности[273]273
  Vladimir Kozlov, Sheila Fitzpatrick, Sergei Mironenko (eds), Sedition: Everyday Resistance in the Soviet Union under Khrushchev and Brezhnev (New Haven: Yale University Press, 2011), 67–68.


[Закрыть].

Ни одна подобная история не способна передать всю гамму эмоций, охвативших людей в те беспокойные дни. Пожалуй, лучше всего тот страх и чувство облегчения, которое страна испытала после смерти Сталина, описан в эпизоде из романа Андрея Синявского «Спокойной ночи».

Звонок… За дверью друг сердца. Ни слова не говоря, с глаз соседей, ключ в кармане, веду в подвал. Там не подсмотрят. Запираюсь на два оборота. Стоим, сияя очами. Молча обнялись. Улыбаемся… Тоже мне заговорщики. Перекинуться счастливой улыбкой, когда все плачут. Праздник? Маскарад? Почеломкались, и он ушел поскорее, так же молча[274]274
  Tertz (Sinyavsky), Goodnight!, 238.


[Закрыть].

Люди были счастливы, что им удалось выжить. Будущее, сколь угодно туманное, могло быть только лучше.

Теперь, когда Сталина не было, Георгий Маленков мало-помалу прибрал к рукам три важнейших поста в советской иерархии: премьер-министра в правительстве (как председатель Совета министров), председателя Президиума партии и секретаря ее Центрального комитета. Но надолго занять все три должности ему не удалось. После появления 10 марта фальсифицированной фотографии со Сталиным и Мао рост влияния Маленкова прекратился. Его изображения перестали печатать, цитаты из его «работ» появлялись все реже. Писатель Исаак Дойчер, всегда прекрасно информированный и следивший из Лондона за новостями в СССР, отмечал, что Маленков начал выходить за рамки своих полномочий, что «представители старой гвардии… ожидали, что Маленков будет прислушается к их советам и будет вести себя более скромно и осторожно, чем прежде»[275]275
  New Structure of Soviet Leadership // The Times. 1953. 9 марта. С. 9.


[Закрыть]. 21 марта общественность узнала, что неделей раньше Маленков подал в отставку с поста секретаря ЦК. Кроме того, был избран секретариат партии из пяти человек. Маленков больше не являлся его членом, а первым в списке, вопреки алфавитному порядку, был сравнительно малоизвестный в то время Хрущев[276]276
  Джордж Кеннан в своих воспоминаниях писал, что еще летом 1952 года Хрущева считали «наименее влиятельным членом Политбюро»; см. Kennan, Memoirs 1950–1963, vol. II, 152. У Эйзенхауэра сложилось похожее впечатление. Он считал Хрущева «мало кому известным ответственным работником»; см. Mandate for Change, 144.


[Закрыть]. Формировалось новая власть. Маленков, сохранивший пост премьера, оставался первым среди равных, но больше не возглавлял партию. Берия стал первым заместителем председателя правительства и министром внутренних дел, но и он формально не имел отношения к руководству партией. Во главе партии оказался Хрущев. Молотова восстановили в должности министра иностранных дел, а Булганину предстояло возглавить Министерство обороны. Старые члены Политбюро (или Президиума, как он теперь назывался), но уже без Сталина, оставались у руля, как представлялось, для осуществления коллективного руководства. По мнению Исаака Дойчера, эти облеченные властью люди «больше напоминали совет старейшин, чем орган действующей власти»[277]277
  The Times. 1953. 9 марта. С. 9.


[Закрыть]. Редакция журнала Time, уверенная в безоговорочном преобладании Маленкова, поместила его портрет на обложке номера за 23 марта. «Лицо, которое Москва обратила к миру на этой неделе, выглядит удручающе прежним, если не считать отсутствия усов: одутловатое, непроницаемое, со стальным взглядом». Вот как описывали Маленкова: «Казак с сомнительным прошлым и отталкивающим настоящим, который вышел из тени Сталина, чтобы стать номером один»[278]278
  Time. 1953. 23 марта. С. 29. Портрет Сталина появлялся на обложке Time десять раз.


[Закрыть]. Подручные Сталина теперь уже официально входили в права наследования.

Что касается Сталина, то по публикациям в Правде можно наблюдать постепенное снижение общественного интереса к его фигуре. Чтобы лучше представлять исторический фон: когда Правда в специальном четырехстраничном выпуске от 28 июля 1952 года писала о праздновании Дня авиации и торжественном открытии Волго-Донского канала, имя Сталина было упомянуто не менее 123 раз. После похорон в номерах за 11 и 12 марта преобладали статьи о проводимых по всей стране траурных митингах. Но уже 11 марта в газету возвращаются новости не о Сталине: на последней странице в одной короткой колонке изложение текущих событий в Корее и в ООН. Кроме того, напечатана программа театральных постановок, вновь разрешенных к проведению в столице. Подобных сообщений с каждым днем становилось все больше, пока, наконец, 15 марта на главную страницу не вернулись новости, вообще никак не связанные со Сталиным. В следующие пять дней количество откликов на его смерть продолжало уменьшаться, а 20 марта в Правде уже не было ни одного заголовка, посвященного усопшему вождю. Любой опытный читатель советской прессы сразу мог догадаться, что означает это неуклонное сокращение официальных славословий[279]279
  Ян Плампер проследил за дальнейшей эволюцией (или, точнее, постепенным исчезновением) образа Сталина на страницах Правды. «Вскоре после смерти Сталина началась молчаливая фаза десталинизации, – пишет он в книге The Stalin Cult: A Study in the Alchemy of Power (New Haven: Yale University Press, 2012), 84. – Этот тектонический, хотя и подземный сдвиг не ускользнул ни от кого. Его не мог не заметить даже тот, кто не обладал большими навыками чтения Правды. За весь оставшийся период 1953 года изображения Сталина появлялись всего пять раз: один раз на плакате во время первомайской демонстрации, еще один раз (30 июля) на затасканной фотографии с Лениным в Горках, опубликованной по случаю пятидесятой годовщины со дня основания партии большевиков, и три раза на плакатах, образующих фон для празднования Дня Октябрьской революции (дважды с Лениным и один раз сам по себе)». 21 декабря не было никаких упоминаний о его дне рождения, а 5 марта 1954 года, в первую годовщину со дня его смерти, на первой полосе Правды вновь появился портрет Сталина, одетого в простую темную военную форму. Это все, что его наследники потрудились сделать. Я признателен профессору Пламперу, поделившемуся со мной результатами своих исследований и наблюдений за тем, как смерть Сталина освещалась в Правде.


[Закрыть]. Некоторые газеты и журналы, правда, не спешили расставаться со старыми привычками: 19 марта Литературная газета (официальный орган Союза писателей) в своей передовице призывала членов Союза «запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов – бессмертного Сталина»[280]280
  Литературная газета. 1953. 19 марта. С. 1. См. также The New York Times. 1953. 20 марта. С. 6.


[Закрыть]. Но через две недели после смерти Сталина подобная риторика почти сошла на нет. Хрущев знал, что статью написал главный редактор газеты Константин Симонов, и пригрозил уволить его[281]281
  Симонов К. М. Указ. соч. С. 284–286.


[Закрыть].

Пока новое руководство занималось укреплением своей власти, Лаврентий Берия стал подталкивать его к проведению кардинальных реформ. «Берия не был скрытым либералом, – однажды заметил политолог Уильям Таубман. – Он взял на себя роль реформатора именно потому, что сам был весь в крови. Возможность обелить себя и запятнать репутацию остальных он видел в том, чтобы обвинить Сталина, чьи приказы все они выполняли»[282]282
  William Taubman, Khrushchev: The Man and His Era (New York: Norton, 2003), 245.


[Закрыть]. В августе 1945 года Берия формально покинул пост главы службы государственной безопасности, взяв на себя обязанности руководителя проекта по созданию атомной бомбы. После похорон Сталина он срочно организовал пять комиссий по пересмотру дел и расследованию происшествий, случившихся в последние годы жизни вождя, включая смерть Соломона Михоэлса и «дело врачей». Ограничив деятельность комиссий послевоенным периодом, он пытался отвлечь внимание от событий 1930-х годов – периода Большой чистки, знаменитых показательных процессов, арестов миллионов невинных, – а также военных лет, когда происходили депортации целых народов. Вероятно, он полагал, что так будет легче свалить всю вину на одного Сталина.

С конца марта до людей начали доходить слухи о первых значительных и совершенно неожиданных реформах. Берия добился, чтобы промышленные и строительные проекты, находившиеся в ведении Министерства внутренних дел, – включая лесозаготовки, шахты и предприятия по обработке сырья, которые входили во множестве в систему ГУЛАГа, – были переведены в подчинение обычных гражданских министерств и чтобы в строительстве перестали использовать принудительный труд – то есть ту практику, на которую Сталин полагался при осуществлении целого ряда масштабных проектов. По указанию Берии была прекращена работа над несколькими каналами, туннелями и железнодорожными ветками, строившимися силами заключенных. Так, например, на прокладке магистрали Салехард – Игарка в северной Сибири, начатой в 1949 году, работало более 100 000 человек. Приближенные Сталина понимали, что эта железнодорожная линия не имеет большого экономического значения, и уже через несколько дней после его смерти остановили строительство. Предстояло решить, что делать с огромной системой принудительного труда – печально известным ГУЛАГом. Берия докладывал Президиуму, что в тюрьмах, колониях и трудовых лагерях находится 2 526 401 человек, среди которых осужденные по политическим и по неполитическим статьям (в том числе 438 788 женщин, из них 35 505 с детьми, а 62 886 – беременны). По масштабам и жестокости рабский труд мог сравниться лишь с массовыми расстрелами и голодом, сопровождавшими коллективизацию. Берия убедил коллег провести широкую амнистию заключенных, предположительно не представляющих серьезной угрозы обществу. 27 марта новые власти объявили о пересмотре уголовного законодательства и об амнистии более чем миллиона заключенных – крупнейшее подобное событие в истории ГУЛАГа. Амнистия предусматривала освобождение всех заключенных, осужденных на срок до пяти лет, всех беременных женщин, всех несовершеннолетних, женщин старше пятидесяти и мужчин старше пятидесяти пяти лет, неизлечимо больных. Она также распространялась на осужденных за неуточненные «должностные и хозяйственные преступления», при этом почти вдвое сокращались сроки заключения, превышающие пять лет, кроме случаев, связанных с контрреволюционными и другими уголовными преступлениями. Одним этим указом новое руководство страны коренным образом меняло масштаб использования принудительного труда.

Однако решение об освобождении такого количества заключенных имело непредвиденные последствия. Уже через несколько недель после указа, когда из лагерей вышли сотни тысяч амнистированных, среди которых было немало закоренелых и неисправимых уголовников, страну захлестнула волна жестоких преступлений. В архивах сохранилось множество сообщений об ужасных происшествиях, включая избиения, убийства и даже массовые изнасилования в поездах, которые были делом рук только что освободившихся заключенных. В апрельском секретном докладе сообщалось, как пятнадцать амнистированных проникли в вагон, предназначенный для женщин, и изнасиловали сорок женщин – почти всех, кто там находился. Американец по имени Джон Ноубл в момент объявления амнистии отбывал срок в Воркуте[283]283
  Ноубл был уроженцем Соединенных Штатов, но в годы войны находился в Дрездене вместе с родителями, где они были интернированы как граждане враждебного государства до самого конца войны. Его арестовали после того, как Красная армия освободила город.


[Закрыть]. Он вспоминал, что из 5000 освобожденных 800 вскоре «вновь оказались в лагере, так как, выйдя на свободу, они устроили в городе кровавую вакханалию грабежей и поножовщины, убив 1200 человек»[284]284
  John Noble, I Was a Slave in Russia: An American Tells his Story (Broadview, Illinois: Cicero Bible Press, 1962), 141. Рассказ о 1200 убийствах выглядит явным преувеличением, раздутая цифра из разряда лагерных легенд.


[Закрыть]. 19 июня Хрущеву доложили о письмах в Правду, в которых обычные граждане жаловались на «существенный рост уличных преступлений, краж со взломом и убийств во многих крупных и мелких городах». Группа партийных работников в Ленинграде сообщала о пугающем количестве грабежей на улицах города, отмечая, что ситуация «характеризуется безнаказанностью преступников, которые орудуют при свете дня при практически полном отсутствии реакции со стороны милиции». В некоторых письмах авторы призывали даже отрубать ворам пальцы или руки. Власти убеждали общественность, что из мест лишения свободы выпускаются только те преступники, которые не представляют опасности. Но эти заверения не могли успокоить местных чиновников, ощущавших свою полную беспомощность и не понимавших, что делать[285]285
  Miriam Dobson. Khrushchev's Gold Summer: Returnees, Crime and the Fate of Reform After Stalin (Ithaca: Cornell University Press, 2009), 39–43. Часть представленных здесь материалов взята из книги Gaеl Moullec, Nicolas Werth (eds), Rapports secrets soviétiques: La Société russe dans les documents confidentiels, 1921–1991 (Paris: Gallimard, 1994), 409–416.


[Закрыть].

Амнистия в целом не распространялась на политических заключенных. «Особые лагеря», в которых они содержались, остались под юрисдикцией Министерства внутренних дел, а не Министерства юстиции, в ведение которого переходила система трудовых лагерей. Но без ведома общественности самый первый политический узник уже был освобожден: 10 марта, на следующий день после похорон диктатора, прямо в сталинском кабинете Кремля Полина Жемчужина, жена Молотова, воссоединилась со своим мужем. Молотов как раз отмечал свой день рождения. Многие полагают, что к моменту неожиданной болезни Сталина Жемчужина уже была в Москве, где ее допрашивали в связи с «делом врачей». Допросы прекратились 2 марта, когда до структур государственной безопасности начали доходить слухи о состоянии Сталина. По одной из версий, какое-то время Жемчужина не знала о смерти Сталина, когда же ей сообщили об этом, она упала в обморок. Тем не менее, учитывая недавние антиеврейские меры, связанные с «делом врачей», и шаткость позиции самого Молотова, особенно парадоксально, что именно Жемчужина первой вышла на свободу и именно Берия организовал ее освобождение[286]286
  См. Kostyrchenko, Out of the Red Shadows, 300–301.


[Закрыть].

Вскоре последовали и другие реформы. 1 апреля власти объявили о существенном снижении розничных цен на продовольственные и промышленные товары. Со смерти Сталина прошло всего три недели, но уже раздавались обещания повысить жизненный уровень, улучшить жилищные условия по всей стране и расширить ассортимент товаров народного потребления. В надгробной речи Маленков лично подчеркнул необходимость ликвидировать недостатки в этой сфере. Казалось, что наследники Сталина решительно настроены заняться проблемой бедности в стране. Их задачей было «удержать страну на плаву», как выразился Олег Хлевнюк в своей биографии Сталина. Будучи приближенными вождя, они «прекрасно осознавали настоятельную необходимость перемен, которую сам он, казалось, не желал видеть»[287]287
  Oleg V. Khlevniuk, Stalin: New Biography of a Dictator (New Haven: Yale University Press, 2015), 311.


[Закрыть]. Позднее Хрущев признавался: «Мы боялись, мы действительно боялись. Мы опасались, что оттепель может вызвать наводнение, которое мы не сможем контролировать и в котором мы утонем»[288]288
  Khrushchev Remembers: The Last Testament (Boston: Little, Brown, 1974), 79. Стоит заметить, что Хрущев использует слово «оттепель», которое в 1954 году в оборот ввел Илья Эренбург, вопреки возражениям властей и бюрократов от культуры.


[Закрыть]. Но, после того как Сталина не стало, они сразу же приступили к делу.

На следующий день Берия пошел на очередной чрезвычайный шаг: изложил на пленуме Президиума обстоятельства смерти Соломона Михоэлса. Берия утверждал, что Сталин лично отдал приказ об убийстве, поручив его выполнение Лаврентию Цанаве, главе минского КГБ, и Сергею Огольцову, высокопоставленному сотруднику госбезопасности в Москве. Кроме того, по словам Берии, в конце 1948 года Цанава и Огольцов за это преступление были секретно награждены медалями. Берия призвал арестовать их и лишить орденов, Президиум согласился с ним, издав распоряжение о (посмертной) реабилитации Михоэлса и аресте Цанавы и Огольцова. Кроме того, Президиум проголосовал за отмену указа о награждении орденом Ленина Лидии Тимашук – московского кардиолога, чьи заявления о смерти Жданова были использованы для начала «дела врачей», – «в связи с выявившимися в настоящее время действительными обстоятельствами»[289]289
  См. Правда. 1953. 4 апреля. С. 2.


[Закрыть].

Уже 4 апреля Кремль публично отмежевался от «дела врачей» и объявил об освобождении несправедливо обвиненных медицинских работников. С момента разоблачения мнимого заговора прошло восемьдесят два дня – почти три месяца неослабевающей тревоги и опасений за судьбу врачей, а в более широком смысле – за судьбу всех евреев страны. Только теперь Кремль убрал занесенный над ними дамоклов меч. Под обыденным официальным заголовком «Сообщение Министерства внутренних дел СССР» в самом углу на второй странице Правды было опубликовано короткое объявление, в котором говорилось о том, что МВД «провело тщательную проверку всех материалов предварительного следствия и других данных по делу группы врачей, обвинявшихся во вредительстве, шпионаже и террористических действиях в отношении активных деятелей Советского государства». Обвиняемые были арестованы «без каких-либо законных оснований». Выдвинутые против них обвинения были «ложными», а документальные данные – «несостоятельными». Самым сенсационным фрагментом сообщения было следующее: «Установлено, что показания арестованных, якобы подтверждающие выдвинутые против них [врачей] обвинения, получены работниками следственной части бывшего Министерства государственной безопасности путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия». Проще говоря, их пытали. Теперь же их выпускали на свободу. Статья завершалась фразой о том, что «лица, виновные в неправильном ведении следствия, арестованы и привлечены к уголовной ответственности», тогда как подлинные виновники – Сталин, который уже умер, и его «соратники», аплодировавшие каждому его решению, – избежали какой-либо ответственности.

Через два дня, 6 апреля, Правда вновь обратилась к «делу врачей». На сей раз это была большая редакционная статья на первой странице – безошибочный признак того, что наследники Сталина испытывали потребность усилить впечатление от ранее сделанного заявления. В материале, озаглавленном «Советская социалистическая законность неприкосновенна», еще раз сообщалось о снятии клеветнических обвинений с врачей и об арестах работников следствия, о чем в предыдущем заявлении говорилось без подробностей. Главными виновниками оказались бывший министр государственной безопасности Семен Игнатьев и его подчиненный – начальник следственной части Михаил Рюмин. Игнатьев «проявил политическую слепоту и ротозейство», поддавшись манипуляциям «таких преступных авантюристов, как… Рюмин».

Далее следовал ряд поразительных выводов. Статья косвенно признавала, что «дело врачей» было сфабриковано с далеко идущей целью возбуждения ненависти к евреям: «Презренные авантюристы типа Рюмина… пытались разжечь в советском обществе… глубоко чуждые социалистической идеологии чувства национальной вражды». С Соломона Михоэлса снимались все подозрения: теперь это был «честный общественный деятель», который, как выяснилось, был «оклеветан»[290]290
  Эта статья размещена в Current Digest of the Soviet Press, 18 апреля 1953 г., т. V, № 10, с. 3 и 25 апреля 1953 г., т. V, № 11, с. 3–4. На русском языке найдена здесь: https://istmat.org/node/58075.


[Закрыть] (несмотря на это, властям потребовалось еще три недели, чтобы освободить его зятя, композитора Мечислава Вайнберга, арестованного в первую неделю февраля). В то утро Илья Эренбург читал и перечитывал эту статью, пока не выучил ее наизусть. «Я понял, что история начинает распутывать клубок, где чистое перепутано с нечистым, что дело не ограничится Рюминым». Вполне можно было задаться вопросом: «неужели все ограничится каким-то Рюминым»?[291]291
  Эренбург И. Г. Указ. соч. Т. III. С. 243.


[Закрыть]

В контексте советской истории это разоблачение было беспримерным жестом раскаяния со стороны режима, который никогда не ошибался и никогда не признавал своей неправоты. Ничего подобного этому признанию в должностном преступлении раньше в советской прессе не появлялось. По словам журналистов Newsweek, это был «ошеломляющий поворот событий»[292]292
  Newsweek. 1953. 4 апреля. С. 44.


[Закрыть]. Французская Le Monde оценила это как «беспрецедентное событие в истории советского правосудия»[293]293
  Цит. по: The New York Times. 1953. 5 апреля. С. 12. Но неожиданный поворот событий в Москве застал французскую коммунистическую прессу врасплох. Журнал Нувель Критик вышел с осуждением «извращенной науки» и «чудовищных деяний» врачей в то самое время, когда этих врачей освобождали из-под ареста. См. Dr. Louis Guillant, «Les médicins criminels ou la science pervertie», Нувель Критик, № 44, март 1953 г., с. 32–66. Статья, в которой, помимо прочего, рассказывалось о смерти Сталина, вышла с опозданием, что тоже сыграло свою роль в ошибочном выборе времени для атаки ФКП на несправедливо арестованных врачей. The New York Times упомянула об этой статье в номере от 5 апреля 1953 г., с. 9.


[Закрыть]. The New York Times писала: «Поразительно, что Кремль пошел на столь впечатляющее разоблачение одной из самых больших своих фальсификаций и настолько откровенно обнажил перед всем миром лживость и пренебрежение истиной, лежащие в основе советской власти»[294]294
  The New York Times. 1953. 5 апреля. С. 10.


[Закрыть]. Джейкоб Бим докладывал в Госдепартамент, что «это потрясающее событие, вероятно, как ничто другое на сегодняшний день, свидетельствует о разрыве нынешних властей со сталинизмом»[295]295
  FRUS, VIII, 1140. Его телеграмма датирована 4 апреля 1953 г.


[Закрыть]. Израильтяне выразили «глубокое удовлетворение» реабилитацией врачей и надежду на то, что «вчерашние обвинители завтра займут место обвиняемых»[296]296
  The New York Times. 1953. 5 апреля. С. 1, 4.


[Закрыть].

Однако у кремлевской откровенности были свои пределы. Как минимум двух врачей уже не было в живых: профессоров М. Б. Когана и Я. Г. Этингера, которые ранее подверглись публичному осуждению вместе с остальными. Но в списках реабилитированных их фамилий не оказалось. Это бросалось в глаза и выглядело необъяснимым. Дело в том, что Этингер умер в тюрьме в марте 1951 года после продолжительных издевательств и допросов, а Михаил Коган, по словам Якова Рапопорта, еще «за несколько лет» до публичного обвинения в шпионаже скончался от рака. Кремль не смог объяснить, каким образом в «деле врачей» оказались замешаны эти двое умерших[297]297
  О судьбе Этингера см. Brent, Naumov, Stalin's Last Crime, 111–112; Rapoport, The Doctors' Plot of 1953, 80.


[Закрыть]. Кроме того, в сообщениях властей отсутствовали какие-либо упоминания о разгроме Еврейского антифашистского комитета, о расправе над его членами или о масштабном наступлении на еврейскую культуру. Никто не ответил за травлю, угрозы, увольнения с работы и общую атмосферу ужаса, в которую страна была погружена в течение многих недель разгула антисемитизма. Ничего не было сказано о широкой пропагандистской кампании, продолжавшейся несколько лет. Никто не извинился за истерию в больницах, за панику в еврейских семьях, за резкое осуждение сионизма и Израиля. В апрельских публикациях с опровержениями отсутствовали такие слова, как «еврей», «сионист», «Джойнт» и «американский империализм», а ведь именно ими пестрели все обличительные передовицы января. Кремль возложил на Рюмина вину в разжигании «чувства национальной вражды» и по-прежнему не уточнял, что основной его мишенью были евреи. Антисемитская кампания была настолько публичной и повсеместной, что – при всей беспрецедентности самого признания – рассматривая арест врачей как единичную судебную ошибку, режим, который теперь освобождал из заключения врачей (оставшихся в живых) и снимал с них обвинения, по сути пытался замести собственные следы. Даже после того, как власти «реабилитировали» Соломона Михоэлса в том смысле, что с него были сняты подозрения в измене или шпионаже, не было сказано ни слова о том, как именно он погиб и кто отдал приказ об убийстве. Вместе с тем, делая столь поразительные, хотя и ограниченные признания, власти считали нужным еще раз заверить граждан, что «никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санкции прокурора». Подобные заявления не могли не навести советских граждан на мысль о том, как же происходили аресты раньше, в каких масштабах и по чьей инициативе.

Если врачи невиновны, значит, виноват был Сталин и его преступление хуже, чем мнимые преступления врачей. Но власти были не готовы обвинить Сталина. Насколько это мог почувствовать из своего кабинета в посольстве США Чарльз Болен, «для Коммунистической партии было бы большим риском внезапно сообщить советскому народу, что у его идола не только глиняные ноги, но и руки по локоть в крови»[298]298
  Bohlen, Witness to History (New York: Norton, 1973), 347.


[Закрыть]. Понадобилось почти три года, чтобы Хрущев смог сделать свой «секретный доклад» и осудить Сталина как тирана, которым он и являлся. Но развенчание «дела врачей» для новых кремлевских лидеров было максимумом того, на что они могли пойти, и даже это внесло сумятицу в умы многих граждан. В течение нескольких недель редакция Правды сообщала о том, что получает сотни писем по поводу освобождения врачей. Лишь небольшая их часть приветствовала решение партии признать свою ошибку. Другие требовали подробностей, настаивая на необходимости как-то объяснить неожиданный разворот судьбы: каким образом люди, которых с такой яростью клеймили в январе, уже в апреле оказались совершенно невиновными?

Другие, не подписываясь, выражали явно антисемитские настроения. Один анонимный автор подчеркивал: «Сколько истинных жертв репрессий 1932–1934 и 1937–1938 годов еще находятся в лагерях, но в первую очередь реабилитировали не их, а кучку евреев!» Еще один писал, что «от этой статьи разит еврейским базаром». Или: «Вы думаете, что сможете изменить наше мнение о евреях. Нет, не сможете. Евреи были в наших глазах паразитами и останутся такими». И вообще: освобождение врачей означало, что «после смерти Сталина евреи берут власть в свои руки»[299]299
  Эти материалы редакции Правды можно найти в Гарвардской Библиотеке Уайденера, A1046, reel 002, delo 5.


[Закрыть]. Подобные письма от населения, приученного следовать официальным сигналам, одобрять и осуждать по приказу, обнажали глубокую укорененность антиеврейских предрассудков. По крайней мере, какое-то время казалось, что волна антиеврейской демагогии, запущенная Сталиным, вызывает замешательство в Кремле и желание найти способы противодействия. 17 апреля министр юстиции СССР Константин Горшенин особо остановился на этой теме. В Правде было опубликовано его предостережение: «проповедь расовой ненависти или пренебрежения в Советском Союзе будет караться по закону»[300]300
  Правда. 1953. 17 апреля. С. 2.


[Закрыть].

Официальное прекращение «дела врачей» заставляет задаться сложным вопросом: почему новое руководство страны признало свою ошибку так быстро и так публично? Гипотезу о проснувшейся совести можно отвергнуть сразу. Конечно, советские руководители были лично знакомы со многими, если не со всеми арестованными врачами, так как сами вместе с семьями наблюдались у них, но среди членов Президиума не было людей, принимавших политические решения на основании общепринятых понятий о добре и зле. Они сумели уцелеть, годами работая в ближайшем окружении Сталина и соучаствуя в его преступлениях. Они выпустили миллион узников из ГУЛАГа, так как поняли, что система принудительного труда экономически невыгодна и нецелесообразна. И если они решили не только освободить невиновных врачей, но и предать гласности злоупотребления, связанные с их делом, то только потому, что видели в этом практическую пользу. Возможно, это должно было стать сигналом для Запада: показать миру новое, более благородное лицо. Возможно, они понимали необходимость дистанцироваться от эпохи правления Сталина и остановились на «деле врачей» как на должностном преступлении, которое можно было разоблачить, не подвергая риску себя. Возможно, резкий всплеск антиеврейских настроений, вызванный «делом врачей», встревожил их до такой степени, что они посчитали необходимым «сдать назад», отречься от все более откровенной кампании Сталина против евреев, негативно влиявшей на социальные отношения внутри страны. Каковы бы ни были подлинные мотивы, новое руководство, не давая никаких конкретных обещаний, уверяло общество в том, что государственная политика отныне не будет строиться на произволе и терроре.

На этом они не остановились. 16 апреля Правда опубликовала статью с недвусмысленной критикой единоличного правления. «Нельзя по-настоящему руководить, если в партийной организации нарушается внутрипартийная демократия, если отсутствует подлинно коллективное руководство и развернутая критика и самокритика». На случай, если читатель нуждался в подсказке, газета поясняла: «Руководители не могут воспринимать критику в свой адрес как личное оскорбление». В противном случае возникнет атмосфера «беспринципного, чуждого низкопоклонства и лести»[301]301
  Там же. 1953. 16 апреля. С. 2.


[Закрыть].

Через месяц Правда еще раз осудила единоличный стиль руководства, указав в качестве примера на одного партийного деятеля из Черновицкой области, который грубо нарушал принцип группового принятия решений[302]302
  Там же. 1953. 11 мая. С. 2.


[Закрыть]. Подобные статьи в самом авторитетном партийном органе посылали безошибочный сигнал: новые лидеры отрекаются от личной диктатуры Сталина и – по крайней мере публично – вопреки всем ожиданиям отказываются от того, чтобы кто-то один из их числа унаследовал неограниченный контроль над рычагами власти.