Текст книги "Последние дни Сталина"

Автор книги: Джошуа Рубинштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Нападения на охрану и лагерных стукачей, отказ от работы и попытки побега происходили и при Сталине. Их провоцировали нищенские, нечеловеческие условия в лагерях и подкрепляла солидарность заключенных, особенно среди тысяч выходцев из Украины и Прибалтики. Но никогда эти инциденты не переходили в массовые восстания; при жизни диктатора лагерный режим был слишком жестким и беспощадным. Однако после амнистии в марте 1953 года узники лагерей особого режима стали все чаще возмущаться условиями содержания. Эти лагеря были созданы в 1948 году и получили идиллические названия, призванные скрыть то, что делало их такими «особыми»: Горлаг («Горный лагерь»), Речлаг («Речной лагерь»), Дубравлаг («Дубравный лагерь»), Озерлаг («Озерный лагерь») и Степлаг («Степной лагерь»). Всего в ГУЛАГе находилось более двух миллионов заключенных, и Сталин искал способ реорганизовать систему лагерей таким образом, чтобы она стала более эффективной частью экономики страны. Теперь разделение мужчин и женщин становилось более строгим. Политических заключенных, которых считали более социально опасными, чем рядовых воров и убийц, перевели в особые лагеря. Правда, лагерные администрации считали полезным разбавлять их пусть даже небольшим количеством обычных уголовников, вознаграждая легкой работой на кухнях или в лагерных магазинах в обмен на услуги стукачей или нападения на политических заключенных, если поступал такой приказ.

Режим охраны и карательный характер этих лагерей были гораздо строже в сравнении с «обычными» лагерями принудительных работ. По мнению Александра Солженицына, которого в 1950 году этапировали в Экибастуз, входивший в огромный комплекс Степлага в Казахстане, это была система, «имеющая вход, но не выход, поглощающая только врагов, выдающая только производственные ценности и трупы» (действие его повести «Один день Ивана Денисовича» разворачивается в Экибастузе). Биограф Солженицына Майкл Скаммелл описал то, что тот обнаружил по прибытии в Экибастуз: меры безопасности подкреплялись «двумя рядами заборов с колючей проволокой, между которыми вдоль специально натянутой проволоки рыскали овчарки. По периметру – полоса перепаханной земли, чтобы видеть следы тех, кто решится на побег. В землю под углом в сорок пять градусов были вкопаны заостренные колья, направленные в сторону жилой зоны. Вооружение охранников было обновлено и усилено, а в некоторых лагерях вдоль дорожек, по которым заключенные ходили из жилых корпусов на работу или в столовую, были установлены пулеметы»[490]490
  Scammell, Solzhenitsyn: A Biography, 278.


[Закрыть]. Днем, за исключением рабочих часов, обитатели лагеря, жившие в условиях, похожих на тюремные, находились в бараках с железными решетками на окнах. На ночь двери бараков запирали. Хотя узникам разрешалось раз в месяц получать письма и посылки, сами они могли написать своим семьям только два раза в год. В эту категорию заключенных, называемых «особо опасными государственными преступниками», входили десятки тысяч человек, которые во время и после Второй мировой войны вступали в отряды вооруженного сопротивления для борьбы с советским режимом, – члены различных украинских и прибалтийских националистических организаций, а также солдаты подпольной польской Армии Крайовой. Условия содержания в ГУЛАГе их не сломили. Они оставались злыми и непокорными. Зная об объявленной в марте амнистии, они хотели добиться пересмотра своих дел и права воспользоваться плодами обещанных на всю страну реформ (и слухов о реформах). Больше всего они хотели вернуться домой. Две вспышки недовольства весной и летом того года заслуживают особого внимания.

Первый случай произошел на руднике в Норильске, где масштабно использовался принудительный труд. В этом лагерном комплексе, расположенном в Сибири (Норильск – один из самых северных городов России), содержалось более 70 тысяч заключенных, многие из которых были заняты в добыче меди и никеля. Центром волнений стал Горлаг, входивший в систему Норильлага. На территории лагеря находилось несколько шахт. По самым разным источникам, предпосылкой к восстанию послужило то, что осенью 1952 года в Горлаг перевели 1200 украинских и прибалтийских заключенных. После того как в мае один из заключенных был застрелен охраной, их гнев выплеснулся наружу. В первую неделю июня от работы отказались в общей сложности 16 379 человек.

Власти никак не могли решить, как реагировать. Заключенные настаивали на переговорах с представителем Центрального комитета, понимая, что местные чиновники не смогут удовлетворить их требования безоговорочной амнистии. При Сталине единственным ответом на подобное сопротивление было насилие. Но весной 1953 года Кремль, казалось, был готов пойти на переговоры. Прибывшая из Москвы комиссия во главе с генералом МВД предложила вроде бы щедрые уступки: девятичасовой рабочий день, свидания с родственниками, возможность получать письма и деньги из дома. Но заключенные отвергли это предложение, настаивая на амнистии, в которой им ранее было отказано. На этом терпение Кремля иссякло. В бастующие лагеря были введены войска, заключенных окружили и начали выявлять зачинщиков. После того как сопротивление продолжилось – в какой-то момент 500 человек бросились на солдат с камнями и палками, – войска открыли огонь. В течение нескольких дней восстание было подавлено, погибли десятки заключенных.

Аналогичные волнения вспыхнули и в Воркуте – в огромном лагерном комплексе, расположенном в Коми, в Сибири чуть севернее полярного круга. В 1930 году здесь были обнаружены большие залежи каменного угля, и два года спустя здесь организовали лагерь, чтобы использовать принудительный труд в горнодобывающей промышленности. За несколько лет Воркута стала крупнейшим лагерным комплексом ГУЛАГа в европейской части СССР – к июлю 1953 года здесь содержалось более 50 тысяч человек. В него входило множество подразделений, занимавшихся добычей угля и лесозаготовками, причем древесину, необходимую для строительства и обслуживания шахт, обеспечивали заключенные.

Свою роль сыграл и арест Берии. «Падение Берии было особенно громовым, – вспоминал Солженицын. – В офицерах и надзирателях проявилась неуверенность, даже растерянность, остро замечаемая арестантами». Заключенным, в том числе тем, кто содержался в Речлаге – особом лагере в системе Воркутлага, – удалось раздобыть радио, и теперь они могли следить за новостями. Они узнали не только об аресте Берии, но и о крупных демонстрациях в Восточной Германии и их подавлении советскими войсками. Как Солженицын записал со слов бывших узников, «в июне 1953 года совпало: большое возбуждение от смещения Берии и приход из Караганды и Тайшета эшелонов мятежников (большей частью западных украинцев). К этому времени еще была Воркута рабски забита, и приехавшие зэки изумили местных своей непримиримостью и смелостью». Надеясь воспользоваться моментом, пока Кремль уязвим, заключенные верили, что смогут заставить его распространить амнистию и на них.

В Речлаге, как и в Горлаге, среди зачинщиков забастовок оказались украинцы, поляки и прибалты. К концу июля более 15 тысяч человек отказались выходить на работу, оставшись внутри лагерного периметра из колючей проволоки. Как и в Горлаге, для расследования и переговоров Кремль прислал высокопоставленных чиновников. Но заключенные требовали не просто улучшения условий труда и содержания. Они хотели серьезного пересмотра их дел честными прокурорами и права воспользоваться недавно объявленным указом об амнистии. Правда, забастовка была не совсем мирной. 26 июля заключенные атаковали самое ненавистное лагерное сооружение – изолятор усиленного режима, где узников в наказание за различные проступки содержали в одиночных промерзших и сырых камерах. Из изолятора удалось освободить несколько десятков человек, что вывело начальство из себя. Было принято решение применить военную силу. Большинство бастующих пошло на попятный и подчинилось приказу покинуть лагерь группами по сто человек. Затем военные выделили среди них лидеров. Но в одном из лагерей, расположенном рядом с шахтой № 29, сотни заключенных отказались подчиняться и набросились на солдат. По ним был открыт огонь. «Три залпа, между ними – пулеметные очереди». Десятки, а возможно, и сотни человек были убиты, их точное количество, скорее всего, никогда не удастся установить. «Остальные бегут. Охрана с палками и прутьями бросается вслед, бьет зэков и выгоняет из зоны»[491]491
  Solzhenitsyn, The Gulag Archipelago, vol. III, 280–283.


[Закрыть].

Начавшиеся в 1953 году лагерные мятежи переросли в гораздо более масштабные и кровавые столкновения следующего года. Солженицын был одним из первых, кто рассказал о восстании заключенных весной 1954 года в Кенгире – подразделении Степлага неподалеку от города Джезказган[492]492
  Описание Кенгирского восстания Солженицыным см. там же. С. 285–331.


[Закрыть]. После сорока дней открытого неповиновения режим с помощью танков и вооруженных до зубов солдат жестоко подавил мятеж. Несмотря на то что столкновение закончилось гибелью почти пятидесяти восставших, власти были вынуждены начать пересмотр дел, расширить категории политических заключенных, подлежащих освобождению, и позволить им влиться в советское общество. К 1 января 1959 года общее количество политических заключенных, осужденных за контрреволюционные преступления, сократилось до 11 тысяч человек – позорное и непростительное число для любого общества, но по сравнению с созданной Сталиным системой это был большой шаг вперед.

Не стоит пытаться романтизировать перемены, начатые его наследниками. Да, после 1953 года советская культура стала терпимее относиться к новым и разным голосам, стала более открытой по отношению к западной культуре, включая книги, музыку и произведения искусства. Теперь, после десятилетий произвола и массового террора, власти старались повысить уровень жизни и гарантировать некоторую степень личной безопасности граждан. Но Кремль по-прежнему был нетерпим к «буржуазным свободам» и подкреплял свои идеологические постулаты арестами, тюрьмами, трудовыми лагерями, психиатрическими лечебницами, ссылкой в отдаленные районы страны и даже изгнанием за ее пределы. Однопартийное правление не терпело конкуренции – ни в Советском Союзе, ни в странах-сателлитах. Хрущев и его преемники, оставаясь убежденными большевиками, могли осуждать самые страшные преступления Сталина и при этом сохранять те элементы диктатуры, на которые опиралась их собственная власть и влияние. Лишь после того, как в конце 1980-х Михаил Горбачев решил прекратить аресты людей за их убеждения или поступки, не связанные с насилием, освободить оставшихся политических заключенных и отменить цензуру, произошел окончательный распад СССР. Это случилось в 1991 году. Без жестких сталинских механизмов контроля навязанная им система диктаторского правления уже не могла существовать.

Эпилог

В июле, сразу после того, как об аресте Берии было объявлено публично, начались посвященные этому рабочие собрания, но вскоре они прекратились. Обществу дали понять, что расследование продолжается и что арестован ряд других сотрудников госбезопасности. Как лаконично сообщила Правда, 8 августа Верховный Совет – номинальный орган законодательной власти в стране – официально утвердил снятие Берии со всех постов и поручил рассмотрение его дела Верховному Суду. После этого пресса замолчала; в течение нескольких месяцев не было ни митингов с осуждением Берии, ни новых откровений о совершенных им злодеяниях, ни истерической кампании, призывающей к его расстрелу. Вероятно, Хрущев и другие понимали, что в глазах общества Берия больше, чем кто-либо из них, замешан в терроре и репрессиях и что если в своих обличениях они зайдут слишком далеко, то возникнут вопросы об их причастности к тем преступлениям, в которых его не обвиняли. Как в то время писал Эренбург, «миллионы граждан еще верили в непричастность Сталина к злодеяниям, но Берию все ненавидели, рассказывали о нем как о человеке, развращенном властью, жестоком и низком»[493]493
  Эренбург И. Г. Указ. соч. Т. III. С. 246–247.


[Закрыть]. Всего несколько месяцев назад Берия занимал свое место в триумвирате, стоящем у гроба Сталина, и произносил траурную речь. Теперь он был в опале – беззащитный, одинокий и трясущийся на допросах, подобно мириадам его жертв.

Желая во что бы то ни стало спасти свою жизнь, Берия написал несколько писем своим прежним товарищам. Он просил прощения за «резкость и нервозность, доходившую до недопустимой грубости и наглости с его стороны в отношении товарищей Хрущева и Булганина, имевшим место при обсуждении германского вопроса» и за «бестактное» поведение в отношении венгерской делегации на недавней встрече. Он оправдывался перед ними, как нашаливший школьник перед строгим учителем. Одно из писем он завершал просьбой направить его куда угодно, на любую работу: «Через 2–3 года я крепко постараюсь и буду вам еще полезен». Он писал из камеры подземного бункера и оправдывался за плохой почерк: освещение было слабым, а пенсне при нем не было[494]494
  Письмо Берии Маленкову от 1 июля 1953 г. в сборнике: Дело Лаврентия Берии / Под ред. О. Б. Мозохина. – М.: Кучково поле, 2015. – С. 25, 32.


[Закрыть]. На следующий день Берия повторил свои унизительные попытки, умоляя, чтобы Президиум назначил комиссию для строгого расследования его дела, «иначе будет поздно». Он просил их вмешаться и «невинного своего старого друга не губить»[495]495
  Там же.


[Закрыть]. Единственной реакцией на это стало лишение его доступа к бумаге и карандашам.

Президиуму еще предстояло разобраться с некоторыми последствиями ареста Берии. Всеволод Меркулов был давним сотрудником госбезопасности, который знал Берию и тридцать лет проработал вместе с ним в Грузии и в Москве. Меркулова заставили написать Хрущеву длинное письмо, в котором тот излагал историю своего сотрудничества с Берией, чтобы помочь объяснить, как такой опытный партийный руководитель мог стать предателем. По словам Меркулова, «не бывает так, чтобы такие вещи происходили внезапно, в один день. Очевидно, в нем шел какой-то внутренний процесс, более или менее длительный». Но Меркулов смог вспомнить только то, что Берия всегда интриговал, желая продвинуться выше по служебной лестнице, что он жульничал, играя в шахматы, льстил вышестоящим и грубил подчиненным, что он «не только по-настоящему не любил товарища Сталина, но, вероятно, даже ждал его смерти [в последние годы, конечно], чтобы развернуть свою преступную деятельность». Через несколько дней после кончины Сталина Берия вызвал к себе в кабинет Меркулова и попросил его пройтись по черновику его речи на похоронах, при этом «был весел, шутил и смеялся»[496]496
  Central Committee materials, A1046, Reel OO2, delo 4, с. 64, в Библиотеке Уайденера Гарвардского университета. Письмо Меркулова Хрущеву датировано 21 июля 1953 г. С чем-то подобным столкнулся и Андрей Громыко. Приехав в Кремль, он услышал «взрывы громкого смеха… раздававшиеся из кабинета Хрущева. Кто был там? Члены Политбюро, которые всего через день, склонив головы и придав лицам траурное выражение, будут хоронить Сталина», см. Gromyko, Memoirs, 357. На русском языке: Андрей Громыко. Памятное. Новые горизонты.
  Годы спустя после смерти Сталина упорно продолжали ходить слухи, что его убили. 20 сентября 1954 года на первой полосе The New York Times вышла статья Гаррисона Солсбери, начинавшаяся с откровенного и провокационного заявления: «Совершенно не исключено, что приблизительно 5 марта 1953 года Сталин был убит группой своих ближайших соратников, которые теперь управляют Россией». Подогреваемый московскими слухами, Солсбери ссылался на «существенные косвенные свидетельства» того, что диктатор пал от рук своих коллег, которые действовали, чтобы защитить себя в момент смертельной угрозы их собственным жизням и благополучию.
  Подобные заявления звучали и позднее. В сентябре 1958 года американская телевизионная сеть «Си-би-эс» в своем популярном сериале Playhouse 90 представила документальную драму под названием «Заговор с целью убийства Сталина». По сюжету Хрущев, который к тому времени уже был советским премьером, помешал помощнику передать умирающему Сталину лекарство. Как вспоминал Дэниел Шорр, одно время работавший корреспондентом в Москве, в шоу «рассказывалась апокрифическая история о Хрущеве как соучастнике убийства Сталина. Говорят, Хрущев был вне себя, когда узнал о программе» (см. Schorr, Staying Tuned: A Life in Journalism (New York: Pocket Books, 2001). В отместку Кремль закрыл бюро «Си-би-эс» в Москве и не разрешал открыть его вновь вплоть до 1960 года.


[Закрыть].

Другие письма были не столь полезны для партии. Небольшая группа чеченцев и ингушей написала Хрущеву из Казахстана, куда их депортировали. Для них, переживших массовое переселение 1944 года, Берия был «бессердечным людоедом и дикарем». «Он выслал нас, применяя самые жестокие методы». Дальше в письме рассказывалось о том, как целые семьи втискивали в вагоны для перевозки скота и как по пути во время коротких остановок из них выбрасывали трупы маленьких детей. О Сталине были только положительные отзывы[497]497
  Central Committee materials, A1046, Reel OO2, delo 4, с. 117. Письмо датировано 12 июля 1953 г.


[Закрыть]. Авторы письма винили исключительно Берию. Однако власти никогда не упоминали о депортации – ни в конфиденциальных разговорах, ни в списке обвинений, предъявленных Берии. Для Хрущева, влияние которого постепенно росло, как и для других представителей высшего руководства, такое письмо, в котором говорилось о реальных, а не о вымышленных злодеяниях, было темой щекотливой.

Еще одно письмо Маленков получил от ссыльного из Казахстана. Евгений Гнедин в свое время занимал высокую должность в пресс-службе наркомата иностранных дел. Но весной 1939 года, вскоре после снятия Максима Литвинова с поста наркома, Гнедин был арестован по обвинению в шпионаже. В своем письме он рассказывал, как Богдан Кобулов (который теперь тоже находился под арестом) со своим подручным в кабинете у Берии по сигналу самого хозяина «обработали [его] резиновыми дубинками». Они хотели, чтобы Гнедин признался в различных преступлениях, то есть «обмануть партию и правительство», но тот продолжал настаивать на своей невиновности. За свое мужество Гнедин заплатил годами, проведенными в тюрьме, трудовом лагере и ссылке. Его письмо не вошло в обвинительное заключение по делу Берии и его пособников. В нем речь шла о реальных преступлениях, а такие люди, как, например, Молотов, сменивший Литвинова на посту наркома, вряд ли хотели их расследования[498]498
  Письмо Гнедина см. в сборнике: Дело Берия. Приговор обжалованию не подлежит: [сборник] / сост. В. Н. Хаустов. ― М.: МФД, 2012. ― С. 98–100. Письмо датировано 16 июля 1953 г., через несколько дней после того, как об аресте Берии было объявлено публично. Сталинские наследники знали Гнедина достаточно хорошо не только по работе в Министерстве иностранных дел, но и благодаря тому, что его отцом был Александр Парвус, соратник Ленина. В 1960-е гг. Гнедин сотрудничал с Фридой Вигдоровой, признанной многими «первым диссидентом». В марте 1964 г. они вместе присутствовали в Ленинграде на суде над поэтом Иосифом Бродским и сделали запись заседания, что привело власти в замешательство.


[Закрыть].

Длинный текст обвинительного заключения против Берии был составлен в сентябре. На почти ста страницах перечислялись его гнусные злодеяния: свою антисоветскую деятельность он начал еще во время Гражданской войны, вскоре после нападения Германии он в одностороннем порядке пытался вступить в переговоры с Гитлером и заключить с ним мир ценой уступки обширных территорий СССР. Летом 1942 года он собирался передать немецким захватчикам нефтяные месторождения Кавказа, а после смерти Сталина организовал заговор с целью захвата власти[499]499
  Дело Берия. Приговор обжалованию не подлежит: [сборник] / Сост. В. Н. Хаустов. Указ. соч. ИЛИ: ― М.: МФД, 2012. ― С. 205–206.


[Закрыть]. Вероломство Берии не знало пределов.

Прокуратуре потребовалось четыре месяца на завершение расследования, после чего 16 декабря было окончательно сформулировано обвинительное заключение. «Преисполненное мрачной риторики коммунистического террора», по выражению The New York Times, оно повторяло ранее звучавшие обвинения, к которым прокуратура посчитала нужным добавить парочку новых. Берия со своими сообщниками совершал «террористические убийства лиц, со стороны которых опасался разоблачений» (то есть других работников партии и органов внутренних дел), а также пытался «ослабить обороноспособность Советского Союза». Если первоначальный список обвинений перекликался с риторикой 1930-х годов, эти дополнительные обвинения напоминали «дело врачей», только без антисемитских выпадов[500]500
  The New York Times. 1953. 20 декабря. С. 1.


[Закрыть].

Закрытый процесс начался 18 декабря и длился шесть дней. Председательствовал знаменитый военачальник Второй мировой войны маршал Иван Конев, которому помогала группа высокопоставленных руководителей партии и вооруженных сил. Насколько известно, это единственный процесс, на котором Маршал Советского Союза председательствовал на гражданском суде, причем проходил он «в кабинете члена Военного совета Московского военного округа»[501]501
  Dmitri Volkogonov, Stalin: Triumph and Tragedy (New York: Grove Weidenfeld, 1991), 333.


[Закрыть]. При задержании Берии Хрущев полагался на военных, и, вполне возможно, их участие в деле потребовалось, чтобы судьба Берии была предрешена. Суд утвердил обвинительное заключение и якобы заслушал обвиняемых. Кроме Берии, это были так называемые «бериевцы» – Степан Мамулов, Всеволод Меркулов, Владимир Деканозов, Богдан Кобулов, Сергей Гоглидзе и Павел Мешик, которые самым непосредственным образом были замешаны в его преступлениях. Предположительно все они признали себя виновными. Открытого показательного процесса не было, и полная стенограмма судебных заседаний никогда не публиковалась. Дмитрий Волкогонов писал, что Маленков, Хрущев, Молотов, Ворошилов, Булганин, Каганович, Микоян, Шверник и некоторые другие находились в это время в Кремле и следили за происходящим по специально установленной радиосвязи[502]502
  Там же.


[Закрыть]. Как и в 1930-е, по стране прошли массовые митинги. Все, «от моряков в море до шахтеров в Сибири», требовали смертной казни[503]503
  The New York Times. 1953. 21 декабря. С. 3, где цитируется сообщение ТАСС.


[Закрыть]. 23 декабря суд, как и ожидалось, вынес обвинительный приговор, и через несколько часов после завершения процесса Берию вместе с другими осужденными расстреляли.

Охранник Берии Хижняк-Гуревич конвоировал его на казнь. Он привел заключенного в камеру, где уже ждали пять офицеров, скрутил ему руки и привязал к железному крюку. «Был момент, когда он побледнел, левая щека начала дергаться». Генерал-майор Павел Батицкий выстрелил в затылок Берии. Затем остальные шесть офицеров открыли огонь в упор. Гуревич завернул тело в парусину, после чего отвез его в крематорий и столкнул в топку.

В своем докладе Госдепартаменту посол Чарльз Болен описал свое понимание значения этого дела: «Разумеется, есть элементарная справедливость в судьбе Берии и его подчиненных [из госбезопасности], но было бы лучше, если бы возмездие настигло Берию от рук его жертв, а не сообщников»[504]504
  Цит. по: Knight, Beria, 201.


[Закрыть]. Партия осуществила акт политического экзорцизма, принеся Берию в искупительную жертву за грехи, в которых она сама отказывалась признаваться.

После расстрела Берии режиму предстояло решить сложную задачу – превратить его в «пустое место». В августе того года один партийный функционер из Грузии докладывал, что там остается «огромное количество памятников Берии». В его честь были названы «лучшие улицы, площади, парки, промышленные предприятия, колхозы и общественно-культурные учреждения». В одном районе было целых восемнадцать памятников. За прошедший год в Батуми на прославление его имени были потрачены «сотни тысяч рублей и сотни тонн» строительных материалов. Теперь все это предстояло снести[505]505
  Central Committee materials, A1046, Reel OO2, delo 4, с. 127, в Библиотеке Уайденера. Доклад датирован 14 августа 1953 г.


[Закрыть]. Новое издание «Большой советской энциклопедии» столкнулось с еще более сложной проблемой. В пятом томе, вышедшем в 1950 году, целую страницу занимала фотография Берии и содержалась хвалебная статья о нем. В январе 1954 года подписчикам по всему миру были разосланы инструкции, как перочинным ножом или бритвенным лезвием вырезать страницы о Берии и вклеить вместо них присланную в специальном конверте четырехстраничную вставку с фотографиями и дополнительной информацией о Беринговом море. (Сам Джордж Оруэлл не смог бы вообразить более надежной «дыры памяти» в романе «1984».) Джордж Кеннан и некоторые другие долго доказывали, что борьба за власть среди наследников Сталина обнажит всю хрупкость его режима. Но падение Берии подтвердило способность кремлевских руководителей действовать сообща и удерживать в своих руках унаследованные ими прерогативы власти.

Устранение Берии, произошедшее после нескольких месяцев неожиданных реформ в Москве, оставило у помощника Эйзенхауэра Эммета Хьюза ощущение глубокого разочарования. Все это время он наблюдал за колебаниями президента и Фостера Даллеса, решавших, как им реагировать на смерть Сталина и на призывы к переговорам на высшем уровне. Тем летом Хьюз писал в своем дневнике: «Смерть Сталина, неустойчивый триумвират, восстание в Германии, а теперь и падение Берии – все это открыло перед нами беспрецедентные возможности, но надо признать, что мы понятия не имеем, как ими воспользоваться». Его опасения остались без внимания[506]506
  Из дневника Эммета Джона Хьюза, MC073, Box 2, Folder 5, 13 июля 1953 г., Seeley G. Mudd Manuscript Library, Princeton University.


[Закрыть].

На самом деле Хьюз давно уже сетовал на то, что Эйзенхауэр «полностью доверился и фактически передал значительную часть своих полномочий госсекретарю, который на фоне других американских дипломатов нашего времени резко выделяется своим неверием в компромисс и возможность примирения»[507]507
  Hughes, The Ordeal of Power, 360.


[Закрыть]. Комментируя события той весны, Таунсенд Хупс писал: «В философском и практическом смысле Сталин своей смертью оказал Даллесу плохую услугу, но Даллес сумел ему отомстить, продолжая действовать так, словно этой смерти не было»[508]508
  Hoopes, The Devil and John Foster Dulles, 171.


[Закрыть]. Он не понял, что смерть Сталина полностью изменила политический ландшафт. Советский Союз не просто стал диктатурой без диктатора. Он стал диктатурой без того самого диктатора. Даллес мог мыслить только в рамках представлений того мира, который создал Сталин, а теперь оставил. Годы спустя Уолт Ростоу выразил сожаление по поводу нерешительности Эйзенхауэра и его неспособности «вступить в непосредственный контакт с новым руководством СССР и оценить, что реально, а что невозможно извлечь из сложившейся ситуации»[509]509
  Rostow, Europe After Stalin, 75.


[Закрыть]. Чарльз Болен тоже сожалел, что не проявил большей настойчивости и не усадил Эйзенхауэра напротив Маленкова. «Оглядываясь назад, я думаю, что упустил шанс сразу после смерти Сталина настоять на том, чтобы Эйзенхауэр последовал призыву Черчилля и согласился на „встречу в верхах“… Даллес отмахнулся от этой идеи… Но я думаю, что допустил ошибку, не взяв инициативу в свои руки и не настояв на такой встрече»[510]510
  Bohlen, Witness to History, 371.


[Закрыть]. Опросы общественного мнения в Америке и Великобритании отражали похожую картину: подавляющее большинство в обеих странах высказывалось за проведение саммита между Эйзенхауэром и Маленковым. Но сочетание природной осторожности Эйзенхауэра и воинственного морализаторства Фостера Даллеса привело к тому, что все возможности, которые им представились: значительно снизить напряженность, ослабить гонку вооружений, добиться воссоединения Германии, закончить холодную войну, – они упустили. Как заключает историк холодной войны Клаус Ларрес, Эйзенхауэр отказывался «разбираться в том, что на уме у новых лидеров Кремля», а в результате над Вашингтоном и Москвой повисло облако взаимного недоверия и враждебности[511]511
  Larres, «Eisenhower and the First Forty Days after Stalin's Death», 457.


[Закрыть].

В любом случае окно возможностей было, вероятно, слишком узким: с момента выступления Эйзенхауэра 16 апреля до начала беспорядков в Восточной Германии 17 июня. При самых лучших намерениях в Москве и Вашингтоне этих двух месяцев было недостаточно для того, чтобы одна из сторон перестала опасаться другой и успешно вступила в открытые переговоры, к которым постоянно призывал Уинстон Черчилль. Волнения в Восточной Германии поколебали уверенность Кремля, укрепив его решимость не позволить народному недовольству бросить вызов его гегемонии в странах-сателлитах. Несмотря на некоторые послабления весны 1953 года, вмешательство Красной армии в события в Восточной Германии ясно показало, что для удержания своего контроля Кремль готов использовать силу (в еще более драматической форме это повторилось в Венгрии в 1956 и в Чехословакии в 1968 году, где для усмирения мятежа в обоих случаях потребовалось полномасштабное вторжение). Подавив беспорядки в ГДР, Кремль похоронил перспективы мирного воссоединения Германии или переговоров о разрядке напряженности. Уже в августе СССР провел испытание водородной бомбы, поразив Запад своими научно-техническими достижениями за столь короткое время после окончания Второй мировой войны и приблизив страну к стратегическому паритету с Соединенными Штатами. Встреча Эйзенхауэра и Хрущева произошла лишь в июле 1955 года на четырехстороннем саммите в Женеве, а полноценный американо-советский диалог на высшем уровне состоялся уже во время визита Хрущева в США в сентябре 1959 года. Холодная война затянулась еще на четыре десятилетия, и каждая сторона вооружалась все более разрушительными средствами массового уничтожения, поднимая градус политического противостояния, которое разделяло Европу.