Текст книги "Последние дни Сталина"

Автор книги: Джошуа Рубинштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

3. Сталинская паранойя и евреи

С началом процесса Сланского в Праге 20 ноября 1952 года советская политика приобрела откровенно антисемитский характер. Сталин лично участвовал в организации процесса, прислав в 1949 году из Москвы специалистов по допросам, которым предстояло контролировать ход расследования и сделать обвиняемых более покладистыми. Один из советских следователей, Владимир Комаров, обладал особыми навыками пыток еврейских заключенных. На вершине своей карьеры Комаров был заместителем начальника следственной части по особо важным делам в Министерстве государственной безопасности (МГБ) СССР. В июле 1951 года в ходе проводимой в органах госбезопасности чистки он сам был арестован. Находясь в камере внутренней тюрьмы МГБ и опасаясь за свою жизнь, Комаров в феврале 1953 года написал отвратительное письмо Сталину, в котором хвастался своей жестокостью и особой ненавистью к еврейским националистам. Он, должно быть, надеялся, что это лучший способ вернуть расположение Сталина.

Арестованные буквально дрожали передо мной, они боялись меня, как огня… Особенно я ненавидел и был беспощаден с еврейскими националистами, в которых видел наиболее опасных и злобных врагов. За мою ненависть к ним не только арестованные, но и бывшие сотрудники МГБ СССР еврейской национальности считали меня антисемитом[118]118
  Цит. по: Joshua Rubenstein, Vladimir Naumov (eds), Stalin's Secret Pogrom: The Postwar Inquisition of the Jewish Anti-Fascist Committee (New Haven: Yale University Press, 2001), XIII. Комаров остался в тюрьме и был расстрелян в декабре 1954 года. На русском языке цитата найдена в: Борщаговский А. М. Обвиняется кровь: [Репрессии 30‒50-х гг.]: Докум. повесть. – М.: Прогресс: Культура, 1994.


[Закрыть].

Исходя из слов самого Комарова, нетрудно понять, почему Сталин решил, что тот будет полезен в Праге.

Рудольф Сланский и еще тринадцать арестованных по тому же делу, каждому из которых были предъявлены обвинения в государственной измене, шпионаже и экономическом саботаже, признали свою вину и просили суд назначить им самое суровое наказание. Давая показания в течение целой недели, обвиняемые подтвердили, что, «будучи троцкистко-титовскими, сионистскими буржуазно-националистическими предателями и врагами чехословацкого народа», участвовали в выдуманном заговоре. Решением суда одиннадцать человек были приговорены к смертной казни. То, что троим подсудимым сохранили жизнь, было единственной неожиданностью на процессе. Судьи отметили, что эти трое играли второстепенные роли в заговоре и выполняли приказы Сланского, что снимает с них часть ответственности. Но у этого жеста могла быть и другая, неочевидная причина. Дело в том, что все трое были евреями. Лидер Чехословакии Клемент Готвальд, которому принадлежало последнее слово, вероятно, хотел несколько сгладить впечатление, что процесс попахивает антисемитизмом. Что касается осужденных на смерть, они были повешены на рассвете 3 декабря. Их трупы кремировали, а пепел рассыпали вдоль обледенелого шоссе, чтобы водитель, бывший тайным сотрудником органов, не скользил там на своих шинах.

Это был крупнейший послевоенный процесс в Восточной Европе, на котором сталинский репрессивный аппарат в последний раз показал свое настоящее лицо[119]119
  В процессе Сланского была еще одна уникальная особенность. Трое обвиняемых остались в живых, двое из них написали мемуары, вдобавок жены трех осужденных на процессе тоже опубликовали воспоминания. Среди прочих в Праге были арестованы двое израильтян – Мордехай Орен и Шимон Оренштейн, которых заставили дать порочащие свидетельские показания. Они были осуждены на последующих процессах и приговорены к многим годам тюрьмы. После смерти Сталина они получили свободу, вернулись в Израиль и написали собственные мемуары. Все эти воспоминания вместе дают необычайно подробную и яркую картину того, как велось это дело, включая пытки обвиняемых. Мемуары Артура Лондона, впервые опубликованные на французском языке в 1968 году под названием L'Aveu («Признание», в Англии – «На суде», в Америке – «Исповедь» (The Confession), в частности, легли в основу сюжета знаменитого фильма, снятого режиссером Коста-Гаврасом, главные роли в котором исполняли Ив Монтан и Симона Синьоре. Разоблачение всего беззакония, сопровождавшего дело Сланского, в 1968 году стало одной из первоочередных задач чехословацкого коммунистического руководства, состоявшего из сторонников реформ. Но в августе того же года затеянная ими ревизия относящихся к делу архивных материалов была прервана вторжением войск Организации Варшавского договора, и это положило конец Пражской весне и любым надеждам на перемены на многие годы вперед.


[Закрыть]. Правда ежедневно публиковала сообщения из зала суда, подчеркивая вину подсудимых и обращая особое внимание на их связи с сионистскими и «буржуазно-националистическими еврейскими» подпольными организациями. Радио Бухареста сделало такое типичное заявление: «Среди нас тоже есть преступники, сионистские агенты и агенты международного еврейского капитала. Нам предстоит разоблачить их, и наш долг – ликвидировать их»[120]120
  Meir Cotic, The Prague Trial: The First Anti-Zionist Show Trial in the Communist Bloc (New York: Cornwall Books, 1987), 144.


[Закрыть]. К середине декабря правительства Чехословакии и Польши потребовали от Израиля отозвать своего посла, Арье Кубови, который представлял еврейское государство в обеих этих странах; его обвинили в злоупотреблении своим дипломатическим статусом. Подобный шаг, повлекший эскалацию напряженности с Израилем и Западом в целом, не мог быть предпринят без одобрения Сталина.

Трудно ответить на вопрос, почему именно Рудольф Сланский стал главным обвиняемым. Он не был похож на других крупных деятелей, павших жертвами чистки в Восточной Европе. Он не был ветераном гражданской войны в Испании или героем антифашистского сопротивления. Всю войну он находился в Москве и твердо следовал линии партии, не то что «национал-коммунисты», вызывавшие особое раздражение Кремля после того, как Тито открыто перестал ему подчиняться. Что касается ведущих еврейских и нееврейских коммунистов, Сталин с удовольствием пользовался их слепой преданностью, наивным идеализмом, циничной жаждой власти – чем угодно, что связывало их с делом. А когда приходило время использовать их в другом качестве – в качестве подсудимых на процессе, – Сталин без малейших колебаний мог ткнуть пальцем в любого, кто казался ему наиболее подходящим для исполнения задуманной им роли. Обвиненные в экономическом саботаже, заклейменные как предатели, Сланский и другие ответчики по делу присутствовали в зале суда как живое воплощение западного и еврейского вероломства. Но «Пражский процесс был лишь прелюдией к драме, о которой скоро будет объявлено», как заметила лондонская The Times[121]121
  The Times. 1953. 14 января. С. 7.


[Закрыть]. 1952 год подходил к концу, и были все основания со страхом ожидать наступления следующего года.

XIX съезд партии в Москве и процесс Сланского в Праге подготовили почву для следующей серии сталинских мероприятий. Воспользовавшись съездом для реформирования Политбюро и делом Сланского для разжигания антисемитских репрессий в Восточной Европе, Сталин готовился провести более широкую чистку руководящих партийных кадров в своей стране. Евреи прекрасно подходили на роль козла отпущения и ширмы. Он мог возбуждать общественное негодование в отношении евреев в рамках стратегии, сочетавшей обвинения евреев в нелояльности с реорганизацией служб безопасности и руководства страны в целом. На каком-то этапе ему предстояло публично объявить о своих намерениях. Серия мнимых преступлений в Украине обозначила новый вектор его безумия.

В последнюю неделю ноября 1952 года газета Известия сообщила о вынесении суровых приговоров в отношении лиц, осужденных за экономические преступления, включая производство некачественных товаров, растрату средств, мздоимство и хищения государственной собственности. 1 декабря Особый военный трибунал в Киеве приговорил к смертной казни за «контрреволюционное вредительство» трех человек. Все трое – К. А. Кан, Ярошецкий и Герзон – были, несомненно, евреями. Их обвинили в преступном сговоре в сфере торговли и привлекли к ответственности за потерю «сотен тысяч рублей»[122]122
  Правда Украины и Радянська Україна. 1952. 29 ноября. С. 1; английский перевод в: The Current Digest of the Soviet Press. 1953. 3 января. Т. IV. № 47. С. 16. Статья была озаглавлена «Банда вредителей».


[Закрыть]. Впервые для рассмотрения дела, связанного с хозяйственным преступлением, собирался военный суд. Всего за несколько недель до этого на партийном съезде Поскребышев предупреждал, что «вор, расхищающий народное добро и подкапывающийся под интересы народного хозяйства, есть тот же шпион и предатель, если не хуже». Теперь его угроза приносила плоды. Выбранная Сталиным мишень была очевидна каждому, кто умел читать.

Но жертвами становились не только отдельные евреи. 22 декабря выходивший раз в две недели партийный журнал Блокнот агитатора опубликовал примечательную статью, направленную против сионизма. В ней в непривычно резких выражениях сионизм был охарактеризован как «реакционное течение еврейской буржуазии», которое служит верным агентом американского империализма[123]123
  Цит. по: Salisbury, Moscow Journal, 308.


[Закрыть]. Коммунистическая партия всегда выступала против сионизма, и теперь, как сообщалось в The New York Times, евреев как сионистов обвиняли в «шпионаже и подрывной деятельности в интересах Соединенных Штатов»[124]124
  The New York Times. 1952. 23 декабря. С. 7.


[Закрыть]. Почти пять лет назад Кремль первым официально признал провозглашенное в мае 1948 года новое еврейское государство и дал добро коммунистическим властям Чехословакии на продажу оружия Израилю. На то у Сталина были свои причины. Он поддержал создание Израиля не в последнюю очередь потому, что видел в этом перспективу ухода англичан с Ближнего Востока. Но по мере того, как внутри страны нагнеталась антисемитская атмосфера, внешняя политика Советского Союза становилась все более антиизраильской. Теперь она «[отождествляла] сионизм с американским империализмом и мнимой подрывной деятельностью США», и об этом Солсбери уведомлял свою нью-йоркскую редакцию[125]125
  Salisbury, Moscow Journal, 308.


[Закрыть]. Блокнот агитатора был журналом не для рядовых читателей. Он издавался для партийных работников – число которых только в Московской области составляло 45 тысяч – с целью разъяснения позиции партии по важным вопросам. Прочитав статью, Солсбери заверил своих редакторов, что она вдохновлена процессом Сланского в Праге.

На самом деле Сталин начал раскаиваться в том, что пять лет назад поддержал Израиль. В сентябре 1948 года, после прибытия в Москву первого дипломатического представителя Израиля Голды Мейерсон (вскоре она поменяет фамилию на еврейскую – Меир) в советской прессе широко освещалась церемония вручения ею верительных грамот, что внушило евреям СССР ложную надежду на поддержку Израиля Кремлем. В сентябре и октябре, на Шаббат и во время еврейских праздников Рош ха-Шана и Йом киппур, Мейерсон посетила внушительное здание Московской хоральной синагоги. Жившие в столице евреи не могли сдержать своих восторженных чувств. На улицах ее приветствовали тысячи людей, а перед синагогой собирались огромные толпы.

Столь страстная поддержка нового еврейского государства совершенно не устраивала Сталина. В проведении демонстраций он обвинил Еврейский антифашистский комитет (ЕАК) – организацию, созданную Кремлем во время войны с целью обеспечить своему союзу с демократиями дополнительную поддержку на Западе. В ноябре власти объявили о ликвидации комитета, заявив, что он «является центром антисоветской пропаганды и регулярно предоставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки»[126]126
  Shimon Redlich (ed.), War, Holocaust and Stalinism: A Documented Study of the Jewish Anti-Fascist Committee in the USSR (Luxembourg: Harwood Academic Publishers, 1995), 464.


[Закрыть]. В течение нескольких месяцев были закрыты идишеязычные газеты и издательства, распущены профессиональные театры с постановками на идише, а сотни деятелей еврейской культуры, включая пятнадцать человек, связанных с Еврейским антифашистским комитетом, были арестованы. Идиш был основным средством самовыражения евреев в стране, а теперь его государственные институты ликвидировались.

Вся эта ситуация поставила перед Сталиным вопрос о благонадежности его еврейских подданных. После трех десятилетий советской власти, оказывающей на людей давление, чтобы они ассимилировались, отказались от религиозных ритуалов и приняли русскую культуру в качестве основного средства выражения духовной и культурной самобытности, тысячи евреев вышли на улицы, демонстрируя, что они остаются евреями с желаниями и мечтами, выходящими за пределы физических и духовных границ Советского государства. Пришло время напомнить им, где они живут: поддержка Израиля Кремлем не означала, что советским евреям будет разрешено эмигрировать или стать добровольцами в армии нового еврейского государства.

Однако атака на ЕАК и идишеязычные организации не затронула евреев, занимавших руководящие посты в русскоязычных учреждениях культуры СССР. Их черед придет в 1949 году, когда власти развернут кампанию против Запада и «космополитов» и под прицел попадут все носители еврейских фамилий. (Обвинение в «космополитизме» было самым простым способом поставить под сомнение преданность советской культуре). 28 января газета Правда привлекла внимание общественности к «антипатриотической группе театральных критиков»[127]127
  Цит. по: Benjamin Pinkus (ed.), The Soviet Government and the Jews 1948–1967 (Cambridge: Cambridge University Press, 1984), 183–185.


[Закрыть]. В нее входили евреи с такими фамилиями, как Юзовский, Гурвич и Крон. Статья запустила широкую кампанию в прессе, мишенью которой стали евреи, заподозренные в недостатке преданности своему государству и симпатиям к Америке, Европе и Западу. В нагнетаемой всей этой пропагандой атмосфере запугивания евреи оказывались изгоями на своих рабочих местах, им грозили увольнения. Последствия простирались от выговоров и снятия с должностей до исключения из художественных союзов. Некоторых, кроме того, исключали из коммунистической партии и даже подвергали аресту.

Ольга Фрейденберг была профессором классической филологии в Ленинграде. На протяжении многих лет она вела обстоятельную и искреннюю переписку со своим двоюродным братом, поэтом Борисом Пастернаком. В 1949 году она поделилась с ним выдержкой из своего дневника.

По всем городам длиннотелой России прошли моровой язвой моральные и умственные погромы. <…> Подвергают моральному линчеванию деятелей культуры, у которых еврейские фамилии. Нужно было видеть обстановку погромов, прошедших на нашем факультете: группы студентов снуют, роются в трудах профессоров-евреев, подслушивают частные разговоры, шепчутся по углам. Их деловая спешка проходит на наших глазах.

Евреям уже не дают образования, их не принимают ни в университеты, ни в аспирантуру. Университет разгромлен. Все главные профессора уволены. Убийство остатков интеллигенции идет беспрерывно… Ученых бьют всякими средствами. Снятие с работы, отставки карательно бросают ученых в небытие. Профессора, прошедшие в прошлом году через всенародные погромы, умирают один за другим. Их постигают кровоизлиянья и инфаркты[128]128
  The Correspondence of Boris Pasternak and Olga Freidenberg 1910–1954, compiled and edited with an introduction by Elliott Mossman; trans. Elliott Mossman and Margaret Wettlin (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1982), 295. На русском языке: Пастернак Б. Л. Переписка Бориса Пастернака. – М.: Худож. лит., 1990.


[Закрыть].

Подобная атмосфера царила в тысячах советских учреждений в результате кампании против «космополитов».

Втайне от общественности Кремль продолжал расследование деятельности Еврейского антифашистского комитета, допросы и пытки его арестованных членов. Проведя в заключении по три года или больше, в мае 1952 года они предстали перед закрытым трибуналом. Процесс проходил в здании на Лубянке – штаб-квартире службы государственной безопасности в центре Москвы – и занял два месяца. Пятнадцать подсудимых обвинялись в «еврейском буржуазном национализме», шпионаже и государственной измене на том основании, что они сотрудничали с ЕАК. Их заслуги военного времени и даже то, что они собирали информацию о зверствах нацистов и старались сохранить память о жертвах, обернулись против них. 12 августа тринадцать из них были расстреляны. Один из подсудимых во время процесса потерял сознание и вскоре скончался в тюремной больнице. Единственной, кто выжил в этом кошмаре, была Лина Штерн, выдающийся ученый. Ее приговорили к пяти годам ссылки, но через год после смерти Сталина разрешили вернуться в Москву. Лишь по прошествии сорока лет Кремль обнародовал протоколы судебных заседаний, вскрывшие антисемитскую природу всего дела. Казнь подсудимых, пятеро из которых – Давид Бергельсон, Перец Маркиш, Лейб Квитко, Давид Гофштейн и Ицик Фефер – были знаменитыми авторами, писавшими на идише, стала апогеем атаки Сталина на идишеязычную культуру. Но поскольку процесс проводился в закрытом режиме, он не мог служить более широкой цели устрашения. Для этого понадобилось придумать нечто еще более впечатляющее[129]129
  Сокращенный английский перевод стенограммы этого закрытого процесса дан в книге Rubenstein, Naumov, Stalin's Secret Pogrom.


[Закрыть].

К осени 1952 года Сталин собрал воедино элементы предполагаемого заговора высокопоставленных еврейских врачей, которых вскоре обвинят в покушении на жизнь кремлевских руководителей. Несколько человек было арестовано в ноябре того же года, среди них личный врач Сталина Владимир Виноградов и главный терапевт Красной армии Мирон Вовси (троюродный брат актера и режиссера Соломона Михоэлса). Их подвергли жестоким допросам: по словам Хрущева, на Виноградова Сталин приказал «надеть кандалы». Режиму нужны были их признания в связях с иностранными разведками и планах убийства советских руководящих работников. «Если не добьетесь признания врачей, – напутствовал Сталин сотрудников госбезопасности, – то с вас будет снята голова»[130]130
  Хрущев заявлял об этом в своем «секретном докладе» на XX съезде партии 25 февраля 1956 года. Текст опубликован в сборнике The Anti-Stalin Campaign and International Communism, с. 64. Хрущев Н. С. О культе личности и его последствиях: Доклад на XX съезде КПСС 25 февраля 1956 года. Источник: Сталин И. В. Сочинения. – Т. 16. – М.: Издательство «Писатель», 1997. – С. 381–440 (Приложение ХХ). – С. 422.


[Закрыть]. Избиения становились настолько безжалостными, что для проведения пыток в тюрьме Лефортово оборудовали специальную комнату. Такие меры быстро принесли результаты. Продержавшись какое-то время, Вовси оговорил других врачей, обвинив их в шпионаже в пользу американцев и англичан. К декабрю он уже соглашался заявить, что покойный Михоэлс был «еврейским буржуазным националистом». Виноградов тоже сломался, «признавшись» в шпионаже и терроризме, а также преступной связи с действующими врачами, в том числе с Мироном Вовси[131]131
  См. Jonathan Brent, Vladimir P. Naumov, Stalin's Last Crime: The Plot Against the Jewish Doctors, 1948–1953 (New York: HarperCollins, 2003), 212–213, 232–233.


[Закрыть].

Вдохновителем подобных судебных дел мог быть только Сталин. К тому времени он открыто выражал свою параноидальную озабоченность по поводу евреев и американцев. 1 декабря на заседании Президиума он заявил, что «любой еврей-националист – это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богачом, буржуа и т. д.). Они считают себя обязанными американцам»[132]132
  Малышев В. А. Дневник наркома // Источник. – № 5. – 1997. – С. 140–141.


[Закрыть]. Подобные заявления задавали тон, указывая сотрудникам службы безопасности, как проводить расследования и обращаться с обвиняемыми.

После суда над Сланским израильтяне оказались в затруднительном положении. Они хотели сохранить если не дружественные, то хотя бы рабочие отношения с Кремлем и не становиться целиком на сторону американцев в разгоравшейся холодной войне. Но правительство Давида Бен-Гуриона не могло не отреагировать на антисемитскую и антисионистскую демагогию Пражского процесса. По словам легендарного посла Израиля в ООН Аббы Эвена, американцы хотели, чтобы израильтяне добавили свой «громкий и звучный голос к хору тех, кто очерняет Советский Союз, встав в один ряд с пропагандистами и политиками всего мира»[133]133
  Documents on Israeli – Soviet Relations 1941–1953, Part II: May 1949–1953 (London: Frank Cass, 2000), 849. Зашифрованная телеграмма Эвена датирована 5 января 1953 года.


[Закрыть].

От израильской прессы и общественности по меньшей мере трудно было ожидать, что они останутся в стороне. В Тель-Авиве состоялся инсценированный судебный процесс над Кремлем и Коммунистической партией Израиля, а в газетах появились статьи и издательские колонки, осуждающие откровенно антисемитскую подоплеку дела Сланского. Более того, кто-то совершил акты вандализма в отношении посольства Чехословакии. 23 ноября, еще до завершения процесса в Праге, в окно его здания бросили камень, а 4 декабря в подземном гараже была взорвана самодельная бомба, повредившая стену и один из автомобилей. Через несколько дней кто-то попытался поджечь автомобиль посольства СССР. В своих сообщениях советские дипломаты повторяли обвинения, звучавшие из Праги: «Отношение израильских правящих кругов и сионистских партий к Пражскому процессу представляет собой дополнительное к материалам этого процесса подтверждение того, что сионизм и его представители и участники являются прямыми агентами американского империализма»[134]134
  Там же. С. 846. Зашифрованная телеграмма П. И. Ершова датирована 8 декабря 1952 г. На русском языке текст телеграммы найден здесь: http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/277637-telegramma-poslannika-sssr-v-izraile-p-i-ershova-v-mid-sssr-8-dekabrya-1952-g


[Закрыть].

Но израильское правительство по-прежнему вело себя сдержанно, не желая дальнейшего обострения отношений с Кремлем. В начале января Эвен докладывал в Тель-Авив, что еврейские лидеры в Нью-Йорке «дезориентированы и разделены». «Вопрос заключается в том, стоит ли обвинять Советский Союз в явно антисемитской позиции, которая поставила бы его в один ряд с врагами Израиля». Эвен рекомендовал Бен-Гуриону «осудить Пражский процесс как отдельный антисемитский эпизод, вызывающий опасения по поводу поведения советских властей, не вынося, однако, приговора Советскому Союзу как стране, в которой антисемитизм стал неотъемлемым элементом политики»[135]135
  Там же. С. 849.


[Закрыть]. Бен-Гурион согласился, хотя и прекрасно понимал, что процесс Сланского был «до мельчайших деталей спланирован в Кремле, и логично ожидать серьезного сдвига советского политического курса в антиеврейском или по меньше мере в антиизраильском направлении». Он занял выжидательную позицию и, пусть и нехотя, воздержался от того, чтобы считать «этот прогноз свершившимся фактом»[136]136
  Там же. Сноска 2. С. 849, где Бен-Гурион отвечает Эвену 9 января 1953 г.


[Закрыть]. Кремль очень скоро подтвердит его худшие опасения.

Сталин, как всегда, следил за соблюдением внешней благопристойности. В ночь на 12 января он в сопровождении пяти членов Президиума присутствовал на концерте польских музыкантов, выступавших в Большом театре. Публичный образ режима и его идеологический фасад оставались непроницаемыми и незыблемыми. Но прозвучавшее на следующий день объявление о заговоре врачей вызвало шок в советском обществе. Прочитав его, Гаррисон Солсбери, написал: «У меня кровь застыла в жилах»[137]137
  Salisbury, Moscow Journal, 312.


[Закрыть]. Несмотря на всю подготовительную работу – откровенно антиеврейскую демагогию процесса Сланского и казнь «евреев-расхитителей» в Киеве, – за более чем тридцать лет советской власти не было прецедентов столь явного антисемитизма, каким стало «дело врачей». По словам историка-диссидента Роя Медведева, Сталин отбросил почти все идеологические ширмы и сделал антисемитизм явной и очевидной частью государственной политики[138]138
  Roy Medvedev, Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism (New York: Knopf, 1971), 494. Рой Медведев. К суду истории. О Сталине и сталинизме.


[Закрыть].

Как заявило на весь мир 13 января 1953 года ТАСС, «некоторое время тому назад органами государственной безопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза». Эти врачи уже признались в совершенных ими преступлениях. Далее в сообщении говорилось, что смерти двух видных советских руководителей, Александра Щербакова и Андрея Жданова в 1945 и 1948 годах соответственно, были вызваны не естественными причинами, как долгое время считалось, а злонамеренными действиями обвиняемых врачей, саботировавших лечение. Кроме того, эти врачи покушались на ведущих военачальников, среди которых были трое советских маршалов, генерал армии и адмирал, «однако арест расстроил их злодейские планы и преступникам не удалось добиться своей цели». Теперь их называли не иначе как «извергами человеческого рода».

В сообщении поименно назывались девять врачей, каждый из которых занимал высокое положение в советской медицине. Шесть из них были евреями: М. С. Вовси, М. Б. Коган, Б. Б. Коган, А. И. Фельдман, Я. Г. Этингер и А. М. Гринштейн. Для усиления эффекта ниже отмечалось, что они были связаны «с международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт“ [„Американский еврейский объединенный распределительный комитет“], созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах». Вовси, помимо прочего, обвинялся в стремлении истребить «руководящие кадры СССР» с помощью «врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса».

Последнее заявление тоже едва ли могло вызвать у читателей что-то, кроме замешательства и страха. Борис Шимелиович был не простым медицинским работником, а главным врачом престижной московской Центральной больницы имени Боткина, где руководил лечением партийных и государственных руководителей, а также высокопоставленных иностранцев. Но 13 января 1949 года Шимелиович был втайне от всего мира арестован в рамках проводимых властями мероприятий против Еврейского антифашистского комитета. После ареста он попал в застенки тюрьмы Лефортово, где подвергался систематическим избиениям. От него пытались добиться признания в «буржуазном еврейском национализме», измене и шпионаже. Однако Шимелиович не сломался и отказался признаваться в каких-либо преступлениях. Правда, это не спасло его от расстрела в августе 1952 года. Теперь же власти утверждали, что Шимелиович был вовлечен в заговор с целью убийства советских руководителей, при этом ничего не говорилось о том, находится ли он на свободе или уже арестован, не разглашался и факт его смерти. Упоминание его фамилии могло потребоваться властям для того, чтобы связать дело против Еврейского антифашистского комитета – остававшееся засекреченным – с заговором врачей, разоблачение которого происходило прямо сейчас. Кроме того, коммюнике ставило под сомнение репутацию Соломона Михоэлса, убитого пять лет назад. Это были первые слова с критикой Михоэлса в советской прессе, хотя присланные из СССР следователи по делу Сланского уже тогда называли его «предателем-сионистом»[139]139
  См. Mordekhai Oren, Prisonnier politique à Prague (1951–1956) (Paris: Julliard, 1960), 315.


[Закрыть]. Сообщение ТАСС заканчивалось зловещей фразой: «Следствие будет закончено в ближайшее время». Смысл ее для советских читателей был очевиден: обвиняемых ждет неминуемая кара за совершенные ими преступления.

Одновременно с заявлением ТАСС в Правде на первой полосе была напечатана редакционная статья под заголовком, напоминающем о Средневековье: «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». В передовице ставились вопросы, которые должны были посеять среди советских граждан панику и ненависть:

Кому же служили эти изверги? Кто направлял преступную террористическую и вредительскую деятельность этих подлых изменников Родины? Какой цели хотели они добиться в результате убийства активных деятелей Советского государства?..

Воротилы США и их английские «младшие партнеры» знают, что достичь господства над другими нациями мирным путем невозможно. Лихорадочно готовясь к новой мировой войне, они усиленно засылают в тыл СССР и стран народной демократии своих лазутчиков, пытаются осуществить то, что сорвалось у гитлеровцев, – создать в СССР свою подрывную «пятую колонну».

Таким образом, обвиняемые врачи не просто покушались на убийство советских руководителей. Теперь власти связывали их с нацистами, заявляя, что они хотели спровоцировать новую мировую войну. Во время прошлой войны евреи сильно пострадали – о чем Правда не удосужилась упомянуть, – но теперь все выглядело так, будто они обратились против того самого режима, которому были обязаны своим спасением. Кроме того, образ «пятой колонны», нацеленной на подрыв советского общества изнутри, перекликался с риторикой 1930-х годов, когда Сталин оправдывал чистки необходимостью избавиться от элементов, которые подрывают единство страны перед лицом надвигающейся войны.

Но в передовице речь шла не только о преступной деятельности врачей. В ней также выражалась озабоченность тем, что «некоторые наши советские органы и их руководители потеряли бдительность, заразились ротозейством. Органы государственной безопасности не вскрыли вовремя вредительской террористической организации среди врачей»[140]140
  Полный текст сообщения ТАСС и газетной передовицы о «заговоре врачей», опубликованной в номере Правды за 13 января 1953 г., приводится в: Current Digest of the Soviet Press. 1953. 31 января. Т. IV. № 51. С. 3–4.


[Закрыть]. Это была прямая угроза в адрес некоторых представителей руководства, ведь по сложившейся практике недостаток бдительности легко мог обернуться активным соучастием. Сталин использовал «дело врачей» для обвинения их в том, что они не уследили за деятельностью людей, потенциально способных на шпионаж и даже убийство. Лаврентий Берия долгое время был связан с органами госбезопасности, и, хотя в январе 1953 года уже не возглавлял МГБ, он по-прежнему занимался вопросами внутренней безопасности государства в должности заместителя председателя Совета министров. Более того, на прошедшем в ноябре параде в честь очередной годовщины революции, когда участники проносили мимо трибун огромные портреты сталинских «соратников», его изображение уступило очередь двум другим, что было тонким намеком на понижение статуса. Теперь его портрет несли после портретов Молотова, Маленкова, Ворошилова и Булганина. Гаррисон Солсбери заметил, что «эта последовательность повторялась сотни и сотни раз» за все время прохождения марширующих и ее нарушение было безошибочным признаком того, что Сталин что-то задумал[141]141
  Salisbury, Moscow Journal, 297.


[Закрыть].

Советские руководящие работники всегда были особо чувствительны к своему месту в иерархии. Вскоре после смерти Сталина бывший диктор Московского радио Михаил Соловьев в интервью еженедельнику The New Yorker объяснял, как тщательно следили за такими вещами:

Я рассказывал о первомайском параде 1939 года на Красной площади. В одном месте я перечислил членов правительства, наблюдавших за парадом вместе со Сталиным, – Андреев, Ворошилов, Молотов, Каганович… В ту же ночь меня вызвали к Маленкову… Он потребовал объяснить, почему фамилии руководителей не были объявлены в надлежащем порядке. Я сказал ему: «Товарищ Маленков, я поставил Андреева на первое место просто потому, что алфавит начинается с буквы А». Маленков ответил: «Советский алфавит всегда начинается с буквы С. За ней следует буква М, потом В, потом К и только потом А». Конечно же, он имел в виду Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича и Андреева. Поскольку мы были хорошо знакомы, я взял на себя смелость спросить: «Этот алфавит неизменен?» «Нет, – ответил он. – Уже завтра он может поменяться, но помни, что решение по поводу алфавита принимаются здесь, в ЦК, а не на радио»[142]142
  Apparatchik // The New Yorker. 1953. 21 марта. С. 28.


[Закрыть].

Зимой 1952/53 года Берия знал, что находится под прицелом.

Опубликованные 13 января обличения в советской прессе прямо не упоминали Израиль, давая израильтянам передышку. Министерство иностранных дел страны разослало в израильские посольства инструкции о том, как следует формулировать возражения на обвинения: мол, это «безумие» обвинять Объединенный распределительный комитет в подобных преступлениях, и «употребление слов „еврей“ и „сионист“ в уничижительном смысле показывает, что руководству России просто нужен козел отпущения». И тем не менее министерство подчеркивало: «Израиль не заинтересован во втягивании в открытый конфликт с Советской Россией, так как для нас жизненно важно сохранение нашего присутствия в максимально полном объеме в Москве и в столицах стран-сателлитов»[143]143
  Documents in Israeli-Soviet Relations, 851. Зашифрованная телеграмма В. Эйтана датирована 14 января 1953 г.


[Закрыть]. Абба Эвен возражал против подобного подхода. По его мнению, Израиль должен был отреагировать более решительно. Но другие израильские лидеры, в том числе Бен-Гурион и его ведущий дипломат в Восточной Европе Шмуэль Эльяшив, предпочли сдержанность. Они по-прежнему опасались разрыва отношений из-за «дела врачей», что похоронило бы все надежды на диалог с Кремлем и поставило бы под угрозу контакты Израиля с евреями в Восточной Европе и СССР. Израиль не был готов к тому, чтобы занять одну из сторон в холодной войне.

Но Бен-Гурион столкнулся с неожиданными осложнениями внутри страны. Коммунистическая партия Израиля (известная под ивритской аббревиатурой МАКИ) имела несколько мест в израильском парламенте – Кнессете. Ее лидеры и ее газета Коль ха-Ам («Глас народа») без лишних раздумий подхватили лившуюся из Москвы пропаганду, поддержав обвинения против врачей-евреев и против сионизма, как если бы за всем этим стояли честные намерения и реальные факты. Пока министры правительства и другие депутаты Кнессета осуждали бездоказательные утверждения Москвы, Бен-Гурион счел необходимым выступить с осуждением МАКИ, назвав поведение израильских коммунистов «патологическим и преступным» и потребовав от парламента принять меры против партии и ее газеты. «Мыслимо ли, чтобы он [Израиль] мирился с соучастниками и пособниками врагов Израиля в зарубежных странах?» – писал он членам Кнессета[144]144
  Там же. С. 855–858.


[Закрыть]. В то время как Бен-Гурион воздержался от резкой реакции, прекрасно понимая, что дипломатические отношения с Кремлем висят на волоске, он не мог мириться с идеологической поддержкой Сталина внутри самого Израиля.

На Западе же реакция на «дело врачей» была решительной и незамедлительной. В Париже социолог и политический комментатор Раймон Арон выразил тревожную суть обвинений с помощью нескольких вопросов. «Предположим, – писал он в газете Фигаро, – что обвиняемые говорят правду. Что в таком случае можно подумать о стране, в которой лучшие врачи занимаются убийством крупных государственных чиновников? Если же признания были вырваны насилием, то что можно подумать о стране, в которой людей науки заставляют публично демонстрировать свое унижение и где население готово верить их признаниям, которые столь же постыдны для судей, как и для обвиняемых?»[145]145
  Le Figaro, 17–18 января 1953 г.; приводится по Raymond Aron, La Guerre Froide («Холодная война») (juin 1947 à mai 1955) (Paris: Fallois, 1990), 950.


[Закрыть]. В Лондоне газета The New York Times разнесла выдвинутые обвинения в пух и прах: «подобных вопиющих и фантастических историй» из Москвы не было слышно с самых 1930-х годов[146]146
  The New York Times. 1953. 14 января. С. 7.


[Закрыть].