Текст книги "Свобода"

Автор книги: Джонатан Франзен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– У каждого вида есть неотчуждаемое право на существование, – завил Уолтер.

– Конечно. Разумеется. Я просто пытаюсь понять, откуда ноги растут. В колледже ты птицами не интересовался. Тогда тебя больше интересовали перенаселение и ограничение рождаемости.

Уолтер и Лалита снова переглянулись.

– Мы ждем вашей помощи именно в том, что касается перенаселения.

Кац расхохотался:

– Я уже и так делаю все, что могу.

Уолтер тем временем шуршал ламинированными страницами.

– Во время бессонницы я начал разматывать клубок обратно, – принялся объяснять он. – Помнишь разные виды причин у Аристотеля? Производящая, формальная, конечная? В общем, дикие кошки и вороны, которые разоряют гнезда, являются производящей причиной вымирания певунов. А формальная причина – фрагментация. Но что такое конечная причина? Конечная причина – это корень практически всех наших проблем. Конечная причина заключается в том, что на этой планете слишком много людей. Особенно ясно это становится в Южной Америке. Да, потребление на душу населения растет, а китайцы нелегально уничтожают ресурсы. Но в действительности проблема в избытке населения. Шесть детей на одну семью против полутора. Люди выбиваются из сил, чтобы прокормить детей, которых им велит иметь Папа Римский в своей безграничной мудрости, и загрязняют окружающую среду.

– Видели бы вы то, что нам довелось увидеть в Южной Америке, – добавила Лалита. – Узкие дороги, ужасная гарь из-за плохих моторов и дешевого бензина, голые горы и в каждой семье по восемь-десять детей. Омерзительно. Как-нибудь поезжайте с нами, посмотрим, понравится ли вам. Скоро так будет и у нас.

Чокнутая, подумал Кац. Знойная, но чокнутая. Уолтер протянул ему ламинированную таблицу с графиками.

– Только в Америке, – сказал он, – за следующие сорок лет население возрастет на пятьдесят процентов. Подумай о том, как переполнены пригороды уже сейчас, подумай о пробках, об уроне, который мы наносим природе, о том, как расползаются города, и о нашей зависимости от иностранной нефти. И прибавь к этому пятьдесят процентов. И это в Америке, где теоретически могло бы разместиться и больше народу. А теперь подумай о мировом углеродном выхлопе, о геноциде и голоде в Африке, об арабских нищих радикалах, о незаконном отлове рыбы в океанах, о нелегальных израильских поселениях, о китайских нападках на Тибет, о миллионах бедняков в Пакистане, где есть ядерное оружие: почти все мировые проблемы можно было бы решить или облегчить, если бы в мире было меньше людей. Но тем не менее, – он протянул Кацу следующую таблицу, – к 2050 году на свет появится еще миллиард человек. Другими словами, на земле прибавится столько человек, сколько на ней было, когда мы с тобой еще монетки в ЮНИСЕФовские коробочки бросали. [51]51
  Уолтер вспоминает об их с Ричардом детстве, т. е. начале 60-х годов: население земного шара тогда составляло около трех миллиардов человек.


[Закрыть]

Те мизерные усилия, которые мы предпринимаем для спасения природы и сохранения хоть какого-то качества жизни, просто ничто перед голыми цифрами: люди могут изменить свои потребительские привычки. Это сложно, долго, но не невозможно – но если население будет продолжать расти, ничего не поможет.

– Вот это уже звучит знакомо, – сказал Кац. – Припоминаю массу споров на эту тему.

– В колледже я был повернут на этой теме. Но потом, как ты знаешь, тоже занялся размножением.

Кац поднял брови. Размножение – это интересный термин, когда речь идет о жене и детях.

– На свой лад я был частью культурного сдвига, который происходил в восьмидесятые и девяностые. В семидесятые о перенаселении говорили много – Пол Эрлих, Римский клуб, нулевой прирост, все дела. А потом внезапно перестали даже упоминать. Сначала это было связано с Зеленой революцией – то есть многие регионы по-прежнему голодают, но масштабы уже не такие катастрофические. А потом контроль рождаемости приобрел дурную политическую славу. В тоталитарном Китае проводят политику одного ребенка, Индира Ганди пропагандирует насильственную стерилизацию, и американских сторонников нулевого прироста начинают называть нативистами [52]52
  Нативизм – теория о превосходстве граждан, родившихся в стране, над иммигрантами.


[Закрыть]и расистами. Либералы пугаются и замолкают. Даже Клуб Сьерра [53]53
  Клуб Сьерра – самая старая и самая обширная общественная организация по охране окружающей среды в США.


[Закрыть]умолк. А консерваторам, разумеется, было по хрен, потому что вся их идеология строится на эгоистичном наплевательстве на будущее, господнем плане и так далее. И теперь вся эта проблема похожа на опухоль – ты знаешь, что она растет внутри, но предпочитаешь просто не думать об этом.

– И какое отношение это имеет к вашему лесному певуну? – поинтересовался Кац.

– Самое непосредственное, – горячо ответила Лалита.

– Как я уже говорил, – продолжил Уолтер, – мы решили, что можем вольно интерпретировать миссию треста, которая заключается в спасении певуна. Мы продолжаем разматывать клубок проблем и в конечном итоге приходим к конечной проблеме, к неподвижному двигателю: в 2004 году абсолютно не модно и даже вредно говорить о снижении роста населения.

– И я спросила Уолтера, – продолжила Лалита, – знает ли он кого-нибудь очень крутого.

Кац засмеялся и замотал головой.

– О нет, – сказал он. – Нет-нет-нет.

– Слушай, Ричард, – сказал Уолтер. – Консерваторы победили. Они превратили демократов в правоцентристскую партию. Они заставили всю страну на каждом бейсбольном матче высшей лиги петь «Боже, храни Америку» с ударением на «Боже». Они победили во всем, но особенно – на культурном фронте и особенно – в том, что касается детей. Теперь единственное, с чем все согласны, – это то, что иметь множество детей – прекрасно. Чем больше – тем лучше. Кейт Уинслет беременна, ура-ура. Какая-то кретинка в Айове родила восьмерню, ура-ура. Разговоры о бесполезности внедорожников прекращаются в ту же секунду, когда люди заявляют, что покупают их, чтобы защитить своих драгоценных детишек.

– Ну, в мертвых детях тоже хорошего мало, – заметил Кац. – Вы же не собираетесь пропагандировать детоубийство?

– Разумеется, нет, – ответил Уолтер. – Мы просто хотим, чтобы люди стеснялись того, что у них есть дети. Как стесняются курильщики, толстяки и те, кто водит внедорожники, – если, конечно, у них нет детей. Как стесняются те, кто живет в доме площадью четыре тысячи квадратных футов на двухакровом поле.

– Рожайте, если вам так угодно, но не надейтесь, что вас кто-нибудь поздравит. Вот что мы хотим всем внушить, – заявила Лалита. Кац посмотрел в ее безумные глаза.

– А сами вы детей не хотите.

– Нет, – сказала она, не отводя взгляда.

– Вам сколько, двадцать пять?

– Двадцать семь.

– Лет через пять ваше мнение может измениться. Таймер обычно срабатывает где-то около тридцати. По крайней мере, по моему опыту с женщинами.

– Мой не сработает, – ответила она и еще шире распахнула свои и без того круглые глаза.

– Дети прелестны, – сказал Уолтер. – Дети всегда были смыслом жизни. Ты влюбляешься, рожаешь детей, потом они вырастают, влюбляются и размножаются. Это и было всегда целью жизни. Беременность. Новая жизнь. Но беда в том, что новые жизни хороши и прекрасны с индивидуальной точки зрения, но для всего мира в целом чем больше жизни тем больше смерти. И не самой приятной смерти тоже. В следующие сто лет мы можем потерять половину видов живых организмов. Нам предстоит самое крупное вымирание со времен мелового периода. Сначала будут полностью уничтожены мировые экосистемы, потом начнется массовый голод и/или болезни и/или убийства. То, что кажется нормальным на индивидуальном уровне, в глобальном масштабе омерзительно и неприемлемо.

– Это похоже на проблему с кошками, – сказала Лалита.

– С кем? – переспросил Ричард.

– С кошками. Все любят своих кошечек и выпускают их побегать по травке. Это же всего-навсего один котик, ну сколько птиц он убьет? Каждый год в США домашние и дикие кошки убивают один миллиардпевчих птиц. Это одна из причин, почему певчие птицы в Северной Америке вымирают. Но всем плевать, потому что все любят своих кошечек.

– Никому не хочется об этом думать, – добавил Уолтер. – Все хотят жить своей нормальной жизнью.

– Мы хотим, чтобы вы помогли привлечь общественное внимание к этой проблеме, – сказала Лалита. – Проблеме перенаселения. У нас нет денег, чтобы заниматься планированием семей и образованием женщин за рубежом. Мы занимаемся охраной природы и вымирающих видов. Как нам быть? Как заставить правительство и неправительственные организации пятикратно увеличить финансирование контроля рождаемости?

Кац улыбнулся Уолтеру.

– Ты ей рассказал, что мы это уже проходили? Рассказ про те песни, которые ты пытался заставить меня написать?

– Нет, – ответил Уолтер. – Но помнишь, что ты говорил? Что никто не будет тебя слушать, потому что ты не знаменит.

– Мы собирали о вас информацию в интернете, – сказала Лалита. – Очень многие известные музыканты заявляли, что любят вас и «Травмы».

– «Травмы» умерли, солнышко. «Ореховый сюрприз» тоже.

– Наше предложение таково. Сколько бы денег ты ни зарабатывал стройкой, пока будешь работать с нами, будешь получать гораздо больше. Нам видится какой-нибудь летний музыкально-политический фестиваль, может быть, на западе Вирджинии, с кучей крутых звезд, которые будут привлекать внимание к проблемам перенаселения. Целевая аудитория – молодежь.

– Мы готовы рекламировать летние стажировки для студентов по всей стране, – продолжила Лалита. – И в Канаде, и в Южной Америке. Мы можем оплатить двадцать-тридцать стажировок из средств дискреционного фонда [54]54
  Учредитель дискреционного фонда предоставляет его совету широкие полномочия по распоряжению средствами фонда.


[Закрыть]Уолтера.

– Вин не вмешивается в дела этого фонда, – пояснил Уолтер. – Пока мы занимаемся певуном, руки у нас развязаны.

– Но надо действовать быстро, – сказала Лалита. – Молодежь уже думает, чем заняться этим летом. Мы должны связаться с ними в течение ближайших недель.

– Для начала нам нужны твое имя и твоя фотография. Если можешь сняться на видео – отлично. Если можешь написать для нас пару песен – еще лучше. Если можешь позвонить Джеффу Твиди, Бену Гиббарду [55]55
  Бен Гиббард – американский музыкант, лидер нескольких групп.


[Закрыть]и Джеку Уайту [56]56
  Джек Уайт —американский рок-музыкант и актер, лидер группы The White Stripes.


[Закрыть]и найдешь людей, которые готовы работать на фестивале pro bono [57]57
  На общественных началах (лат.).


[Закрыть]или проспонсировать его, – великолепно.

– Кроме того, было бы замечательно, если бы можно было обещать стажерам, что они будут работать непосредственно с вами, – подхватила Лалита.

– Даже обещание минимального контакта подействует отлично, – добавил Уолтер.

– Мы могли бы написать на плакатах: «Этим летом в Вашингтоне вас ждет рок-звезда Ричард Кац» – или что-то в этом роде, – сказала Лалита.

– Нам нужно, чтобы это было круто, чтобы это стало модным, – заключил Уолтер.

Кац под этим напором ощутил печаль и отчуждение. Уолтер с этой девушкой явно слишком много думали о том, как хреново все вокруг. Они ухватились за одну идею и заставили друг друга поверить в нее. Надули пузырь, который оторвал их от реальности и унес вдаль. Они, казалось, не видели, что живут в мире с населением в два человека.

– Не знаю, что и сказать, – сказал Кац.

– Скажите «да»! – воскликнула Лалита, сверкая глазами.

– Я пару дней пробуду в Хьюстоне, – сказал Уолтер, – но я пошлю тебе пару ссылок, и мы можем снова встретиться в четверг.

– Или просто соглашайтесь прямо сейчас, – добавила Лалита.

Их радостное ожидание напоминало невыносимо яркую лампу. Кац отвернулся от нее и сказал, что еще подумает.

Прощаясь с девушкой на улице, он удостоверился, что с ее задом все в порядке, но теперь это казалось неважным, просто его печаль из-за Уолтера стала еще острее. Девушка направлялась в Бруклин, чтобы повидаться с подругой по колледжу. Поскольку до дома Кац мог добраться и от Пенн-стейшн, он дошел с Уолтером до Канал-стрит. Над ними в сгущающихся сумерках дружелюбно сияли окна самого перенаселенного острова в мире.

– Господи, как я люблю Нью-Йорк, – сказал Уолтер. – В Вашингтоне есть что-то глубоко неправильное.

– Здесь тоже много чего не совсем правильно, – ответил Кац, уступая дорогу несущейся на всех парах мамаше с коляской.

– Но здесь по крайней мере все настоящее. Вашингтон – это абстракция. Там сплошная борьба за власть, и ничего больше. Конечно, круто жить рядом с Сайнфелдом, [58]58
  Джерри Сайнфелд – голливудский актер и сценарист.


[Закрыть]Томом Вулфом [59]59
  Томас Вулф – американский писатель и журналист, создатель литературного течения «новая журналистика».


[Закрыть]или Майком Блумбергом, [60]60
  Майкл Блумберг – мэр Нью-Йорка, бизнесмен и владелец информационного агентства Bloomberg.


[Закрыть]но в Нью-Йорке это не главное. А в Вашингтоне все буквально спорят, сколько метров от их дома до дома Джона Керри. [61]61
  Джон Керри – старший сенатор от штата Массачусетс, соперник Джорджа Буша на президентских выборах в 2004 году.


[Закрыть]Кругом скучища, единственное, что заводит людей, – близость к власти. Полностью фетишистская культура. Люди чуть ли не кончают, когда рассказывают, что на конференции сидели рядом с Полом Вулфовицем [62]62
  Пол Вулфовиц – американский политик, бывший президент Всемирного банка.


[Закрыть]или что Гровер Норквист [63]63
  Гровер Норквист – известный американский адвокат и общественный деятель.


[Закрыть]пригласил их на завтрак. Все круглые сутки сходят с ума, стараясь построить отношения со властью. Даже с черными что-то не так. Нищим и черным в Вашингтоне быть куда хуже, чем где-либо еще. Тебя не боятся, тебя не замечают.

– Напомню, что Bad Brains [64]64
  Bad Brains – американская хардкор-панковая группа.


[Закрыть]и Ян Маккей [65]65
  Ян Маккей – американский певец и гитарист.


[Закрыть]родом из Вашингтона.

– Это чистая случайность.

– Но мы-то в молодости восхищались ими.

– Господи, как я люблю нью-йоркское метро! – воскликнул Уолтер, спускаясь вслед за Ричардом на зассанную окраинную платформу. – Там и должны жить люди. Высокая плотность! Высокая эффективность!

Он лучезарно улыбнулся скучающим прохожим.

Кацу захотелось спросить о Патти, но у него не хватило духу произнести ее имя.

– У этой телки есть кто-нибудь? – спросил он.

– У Лалиты? Да. Она с колледжа встречается с одним и тем же парнем.

– Он тоже с вами живет?

– Нет, он живет в Нэшвилле. Закончил медицинскую школу в Балтиморе, теперь учится в интернатуре.

– Но она живет в Вашингтоне.

– Она очень много дала этому проекту, – сказал Уолтер. – И, честно говоря, мне кажется, что парню этому недолго осталось. Он очень старомодный индиец. Устроил огромный скандал, когда она отказалась переезжать с ним в Нэшвилл.

– А что ты ей посоветовал?

– Старался помочь ей отстаивать свои убеждения. Если бы хотел, он мог бы устроиться в Вашингтоне. Я сказал ей, что она не должна жертвовать всем ради его карьеры. У нас с ней отцовско-дочерние отношения. У нее очень консервативные родители. Мне кажется, что ей нравится работать с тем, кто в нее верит и смотрит на нее не просто как на будущую жену.

– Так, чисто для галочки, уточню: ты же в курсе, что она в тебя влюблена?

Уолтер покраснел.

– Не знаю. Может, немножко. Вообще-то мне кажется, что это скорее интеллектуальная идеализация. Скорее как у дочери с отцом.

– Давай, чувак, мечтай. Думаешь, я поверю, что ты ни разу не представлял себе эти глаза сияющими между твоих коленей.

– Господи, нет, конечно. Я стараюсь о таком не думать. Особенно про коллегу.

– Но у тебя, должно быть, не всегда получается.

Уолтер оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает, и понизил голос.

– Кроме всего прочего, – сказал он, – мне кажется, что женщине унизительно стоять на коленях.

– Ты лучше попробуй, и пусть она сама решает.

– Понимаешь, Ричард, – сказал Уолтер, все еще краснея, но неприятно посмеиваясь, – мне довелось догадаться, что для женщин важны несколько иные вещи.

– А что случилось с равноправием? Кажется, ты был им весьма увлечен.

– Мне кажется, если бы у тебя была дочь, ты бы чуть более сочувственно относился к женщинам.

– Именно поэтому у меня нет дочери.

– А если бы была, ты бы уяснил не такой уж и трудный для понимания факт – у юных девушек желания, восхищение и любовь часто перемешиваются, и они не всегда понимают…

– Что они не понимают?

– Что для мужчин они всего лишь объекты. Что мужчина хочет просто, ну, ты понимаешь, просто, – Уолтер перешел на шепот, – чтобы молоденькая девушка у него отсосала. Он может хотеть только этого.

– Извини, не понял, – сказал Кац. – А что плохого в восхищении?

– Я правда не хочу об этом говорить.

Прибыл поезд А, и они погрузились внутрь. Кац тут же заметил проблеск узнавания в глазах какого-то юного студента у дверей напротив. Кац опустил голову и отвернулся, но у паренька хватило дерзости тронуть его плечо.

– Простите, – сказал он, – но ведь вы музыкант, так? Ричард Кац?

– Это вы меня простите, – ответил Кац.

– Я вас не хотел беспокоить. Просто хотел сказать, что обожаю вашу музыку.

– Что ж, спасибо, дружище, – сказал Кац, не отрывая взгляда от пола.

– Особенно ранние вещи, я как раз начинаю в них въезжать. «Реакционная роскошь» – это потрясающе. Она у меня сейчас в айподе. Хотите, покажу?

– Хорошо-хорошо, я верю.

– Да, извините. Конечно. Простите, что побеспокоил. Просто я ваш фанат.

– Ничего страшного.

Уолтер следил за этим диалогом с выражением лица, знакомым еще со времен студенческих вечеринок, на которые он мазохистически таскался с Ричардом, – выражением изумления, гордости, любви, гнева и одиночества невидимки. Ничто из этого не доставляло Кацу удовольствия, ни в колледже, ни тем более сейчас.

– Должно быть, это очень странно – быть тобой, – сказал Уолтер, когда они вышли на 34-й улице.

– Мне не с чем сравнить.

– Хотя должно быть здорово. Не поверю, что тебе это не нравится в глубине души.

Кац честно задумался.

– Скорее так: отсутствие этого было бы ужасно, но наличие мне тоже не нравится.

– А мне бы понравилось, – сказал Уолтер.

– Я тоже думаю, что тебе бы понравилось.

Будучи не в силах подарить Уолтеру славу, Кац прошелся с ним до информационного табло, сообщившего, что поезд прибудет с 45-минутным опозданием.

– Я верю в поезда, – заявил Уолтер. – И регулярно плачу за это.

– Я с тобой подожду, – сказал Кац.

– Да ладно, не надо.

– Я тебе куплю колы. Или ты в Вашингтоне запил?

– Нет, все еще воздерживаюсь. Дурацкое слово, конечно.

Для Каца задержка поезда обозначала, что будет поднят вопрос Патти. Впрочем, когда он затронул его в станционном баре, под пилящие звуки песни Аланис Моррисетт, взгляд Уолтера стал жестким и холодным. Он набрал воздуха, как будто собираясь что-то сказать, но смолчал.

– Странно вам, должно быть, живется, ребята, – сверху эта девушка, снизу офис, – подсказал ему Кац.

– Не знаю, что тебе сказать, Ричард. Правда не знаю.

– У вас все в порядке? Патти занялась чем-нибудь интересным?

– Она работает в спортзале в Джорджтауне. Как это по твоим меркам, интересно? – Уолтер мрачно покачал головой. – Я уже давно живу с человеком в депрессии. Я не знаю, почему она несчастлива и почему не может из этого выбраться. Когда мы переехали в Вашингтон, на некоторое время все улучшилось. В Сент-Поле она ходила к психотерапевту, и тот предложил ей некий писательский проект. Написать историю жизни, типа автобиографию. Но она об этом практически не говорит. Пока она над ней работала, все было нормально. Но последние два года были тяжелыми. Мы рассчитывали, что в Вашингтоне она найдет работу и начнет, так сказать, гражданскую карьеру, но в ее возрасте и без востребованных умений это нелегко. Она очень умная и очень гордая, не переносит отказов и не хочет начинать с нуля. Она пробовала волонтерство, вела школьный спортивный кружок, но там тоже ничего не вышло. Мне удалось уговорить ее попробовать антидепрессанты – думал, ей станет легче, но ей не понравилось, как она при этом себя чувствовала, к тому же, честно говоря, она тогда была совсем невыносимой. У нее от них крыша ехала, и она бросила, прежде чем ей подобрали правильную дозировку. В общем, прошлой осенью я практически заставил ее найти работу. Не ради меня – мне платят даже слишком много, Джессика уже закончила колледж, а Джоуи финансово независим. Но у нее было слишком много свободного времени, и я видел, что это ее убивает. И она выбрала работу за стойкой в спортзале. Нет, это приличный спортзал – туда ходит один из наших членов правления и по крайней мере один из самых крупных спонсоров. Но ведь это моя жена, одна из умнейших людей из всех, кого я знаю, и она стоит за стойкой, пробивает членские карточки и желает им хорошей тренировки. К тому же она сама подсела на спорт. Тренируется как минимум по часу в день. Выглядит она отлично. Часов в одиннадцать приходит домой, приносит готовую еду, мы вместе ужинаем, если я не в отъезде, и она спрашивает, почему я до сих пор не трахнул свою помощницу. Ты примерно о том же спрашивал, но она выражается чуть менее буквально.

– Прости. Я не знал.

– Откуда? Кто бы мог предположить? Каждый раз я ей говорю одно и то же – что люблю ее, что хочу ее. А потом мы просто меняем тему. Последние пару недель – видимо, чтобы меня позлить – она говорит, что хочет увеличить грудь. Ричард, мне плакать хочется. С ней же всев порядке. Все нормально. Дурдом какой-то. Но она говорит, что скоро умрет и ей хочется перед смертью узнать, каково это – иметь грудь. Говорит, что ей полезно будет иметь цель, чтобы копить деньги, потому что…

Уолтер потряс головой.

– Почему?

– Не знаю. Раньше она делала со своими деньгами нечто иное, и мне это не нравилось.

– Она болеет?

– Нет. Не физически. Под скорой смертью, думаю, она подразумевает ближайшие сорок лет. Ну, в том смысле, в каком мы все скоро умрем.

– Мне ужасно жаль, дружище. Не знал.

В черных «ливайсах» Каца к жизни пробуждался маяк, давно заснувший радиопередатчик, погребенный прогрессом. Вместо вины он чувствовал эрекцию. О проницательность члена! Он мгновенно предвидел будущее, предоставляя мозгу догонять его и искать дорогу из плотно сомкнутого настоящего к уже предопределенному исходу. Кац понимал, что Патти, якобы заблудившаяся в жизненном лабиринте, на самом деле вытаптывала на кукурузном поле сообщение, невидимое Уолтеру, но абсолютно понятное Кацу: НИЧЕГО НЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ, ВСЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ. Схожесть их судеб казалась почти сверхъестественной: краткий период творческой продуктивности, сменившийся крутыми переменами, принесшими с собой разочарование и неразбериху, за которыми последовали наркотики и отчаяние, и в финале – бессмысленная работа. Кац думал, что его просто подкосил успех, но правдой было и то, что его худшие годы в музыке точно совпадали с годами отчуждения от Берглундов. Он действительно в последние два года мало думал о Патти, но только потому, чувствовал он теперь, что считал их историю законченной.

– Как Патти уживается с этой девушкой?

– Они не разговаривают, – ответил Уолтер.

– То есть не подружки.

– Да нет, они в буквальном смысле не разговаривают. Каждая знает, когда другая обычно бывает на кухне, и они стараются не пересекаться.

– И кто это начал?

– Я не хочу об этом говорить.

– Ладно.

В баре заиграла песня «Это я в тебе люблю», и она показалась Кацу идеальным саундтреком к неоновой рекламе светлого пива «Будвайзер», фальшивым хрустальным абажурам, прочной и уродливой полиуретановой мебели, несущей на себе грязь миллиона пассажиров. Он по-прежнему был застрахован от того, чтобы услышать в подобном месте собственную песню, но понимал, что это вопрос не качества, а степени его популярности.

– Патти решила, что ей не нравятся все, кто моложе тридцати, – сказал Уолтер. – Сформировала у себя предубеждение против целого поколения. Ты ее знаешь, у нее это очень забавно получается. Но все как-то вышло из-под контроля.

– А ты, кажется, нашел общий язык с этим поколением, – заметил Кац.

– Чтобы опровергнуть правило, нужно всего лишь одно исключение. А у меня есть два – Джессика и Лалита.

– Но не Джоуи, так?

– А раз есть два исключения, – продолжал Уолтер, будто бы не услышав имени своего сына, – должны быть и другие. Вот что я хочу сделать этим летом – поверить, что у молодежи есть мозги и социальное самосознание, и дать им работу.

– Мы с тобой все-таки очень разные. Я ничего не вижу, ни во что не верю, и меня раздражают дети. Ты не забыл?

– Я не забыл, что ты часто ошибался, говоря о себе. Думаю, что ты веришь в большее, чем позволяешь себе думать. Благодаря твоей цельности вокруг тебя целый культ.

– Цельность – это нейтральное качество. Гиены очень цельные. Настоящие гиены.

– Так что, мне не надо было тебе звонить? – спросил Уолтер дрожащим голосом. – Мне не хотелось тебя беспокоить, но Лалита уговорила.

– Нет, хорошо, что ты позвонил. Давно не виделись.

– Мне казалось, что ты считаешь, что перерос нас или что-то в этом роде. Я же понимаю, что я не крутой. Я решил, что ты с нами покончил.

– Прости, чувак. Был занят.

Но Уолтер расстроился почти до слез.

– Мне даже казалось, что ты меня стесняешься. Что вполне понятно, но все равно неприятно. Я думал, что мы друзья.

– Я же говорю – прости.

Каца злила и эмоциональность Уолтера, и ирония – или несправедливость, – благодаря которой ему приходилось дваждыизвиняться за попытку сделать как лучше. Как правило, он никогда не извинялся.

– Не знаю, чего я ждал, – сказал Уолтер. – Может, какого-то признания того, что мы с Патти тебе помогли. Что ты написал все эти песни в доме моей матери. Что мы самые давние твои друзья. Я не буду больше затрагивать эту тему, но мне хотелось все прояснить и сказать тебе, что я думаю, чтобы больше не думать об этом.

Гнев, кипевший у Каца в крови, вполне укладывался в предсказания его члена. Теперь я тебе другое одолжение сделаю, приятель, думал он. Мы закончим кое-что незаконченное, и вы с твоей девочкой еще поблагодарите меня.

– Хорошо все прояснить, – сказал он.