Текст книги "Спеши вниз"

Автор книги: Джон Уэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Выбирайся, как можешь. Жалкий слюнтяй! – сказал он, выходя на улицу.

– Ну, вот и кончилось, – сказал он, входя через несколько шагов в другую пивную.

– Недотепа! – сказал он стакану портера. – Что ты мудришь?

– Вы мне, дружище? – спросил его, перегибаясь, человек в кашне.

– Нет. Просто кетгут. У меня кетгут, – сказал он, вставая. – Я и сюда пришел оставить кетгут.

Он вышел.

– Не дури! – сказал он фонарному столбу. Крутясь, люблю я скудно то, что ненавижу. Любовь-паскуду в ненависть скрутя…Ну, хватит, хватит.

– Так и не дождался, дружок? – спросила, подходя к нему, проститутка.

– И не дождусь, – сказал он. – Так мне и надо.

– Ты не обижайся, дружок, – сказала она.

– Я не обижаюсь, – сказал он.

– А насчет той работы, мистер Брейсуэйт, – сказал он. – Если место еще не занято, я бы согласился. Дела у меня так обернулись.

– Значит, вы сейчас не женитесь?

– По-видимому, нет.

– Но как же? Вы соглашаетесь, не спросив меня ни о часах, ни об оплате? – в смятении спросил мистер Брейсуэйт: ему трудно было привыкнуть к такому человеку, как Чарлз.

– А разве это уж столь неблагоразумно с моей стороны? Вспомните, что я достаточно нагляделся на вас за это время и уверен, что вы не из тех, кто недоплачивает своим служащим… сэр, – добавил он, чувствуя, что отношения между ними должны стать более официальными, и чем скорее, тем лучше.

Ему нравился мистер Брейсуэйт, и одно время они чуть было не перешли на доверительную близость. Но инстинкт подсказывал ему, что нельзя допускать сложных взаимоотношений, которые возникли бы из попытки путать хозяина с другом. Он должен отклонять всякий намек на опеку.

– Вы решили как раз вовремя, – сказал мистер Брейсуэйт, приглушая интимную ноту, словно и он почувствовал в этом опасность. – Меня выписывают отсюда завтра. Я поеду к себе в Сассекс и останусь там до начала осени. Как только вы освободитесь, приезжайте, для вас все будет подготовлено. Но, вероятно, вы должны предупредить здесь за неделю или две?

– Нет, – сказал Чарлз с излишней горячностью, – я могу уйти немедленно. Я не подписывал никаких соглашений: просто я потеряю недельную плату, если уйду без предупреждения, и… – Тут он вспомнил, что говорит со своим будущим хозяином и не должен так распространяться об уходе без предупреждения, и добавил: – Случилось так, что оставаться здесь дольше мне трудно, и для меня и для других. Я мог бы уехать с вами завтра.

– Это очень удачно, потому что меня некому было бы отвезти в Сассекс.

– Значит, решено, сэр? Место за мной?

Мистер Брейсуэйт кивнул.

– С завтрашнего дня.

– Видите ли, – сказал он Розе. – Случилось так, что завтра я уезжаю.

– А когда вы вернетесь? – спросила она, еще не понимая.

– Я не вернусь, – сказал он, презирая себя. – Сюда не вернусь никогда.

Она взглянула ему в лицо. Живость ее мгновенно увяла, осталась бледность и пустота.

– Но почему, скажите?

– Не могу.

– Скажите. Вы должны сказать.

– Роза, дорогая, дорогая моя. Я хотел бы… все это так глупо… Я хотел бы объяснить, но…

– Я что-нибудь сделала не так?

– Нет.

– Может быть, я чего-то не сделала? Того, чего вы от меня ждали?

– Нет ничего такого, что мы бы сделали не так. И нет ничего такого, чего мы могли бы избежать.

– Вы не должны так со мной поступать, – сказала она с мертвенным холодом. – Вы не должны так поступать с девушкой. С порядочной девушкой. Я не стараюсь вас удержать, я только хочу знать, в чем я перед вами виновата?

– Боже мой, Роза, я уверяю вас, что ни в чем вы не виноваты. Вы всегда были правы и ласковы. Вы были такой, какая вы есть.

– Так в чем же дело?

Он стоял перед ней. Его мозг был пуст и сух. Он хотел объяснить ей, что это не его вина. Он не хотел оскорбить ее, он просто ошибся. Ему казалось, что он такой человек, который может дать ей счастье и помочь ей раскрыть всю свойственную ей живую простоту, но это не так. Теперь она глядела на него через стол, заставленный грязными тарелками, и на лице ее и во всей фигуре не было и следа этой живости – только мука и оцепенение.

Как ни безгрешны и спокойны были его отношения с Розой, он испытал с ней больше счастья, чем с какой-либо другой женщиной, и они уже обрели способность говорить друг с другом без слов. Беспомощно, молчаливо он пытался объяснить ей, что все было ошибкой. И в ответ она молча обвиняла его.

«Ты согрешил против меня, – говорил ее взгляд и весь облик. – Ты оскорбил меня так, что этого нельзя простить. Потому что, в сущности, ты совершил величайший грех против ближнего: ты хотел использовать меня в своих целях. Не давать, не общаться со мной, а для чего-то использовать меня».

«Не так все это просто», – пытался он оправдаться своим взглядом, но она взглядом отвергла его защиту.

«Я готова была любить тебя, а ты смотрел на меня как на лекарство».

Обвинения и оправдания, ненужные, неубедительные оправдания, скрещивались над столом. Он чувствовал себя поверженным в грязь.

– Так в чем же дело? – повторила она вслух.

Пристыженный и раздавленный, он пробормотал:

– Я не могу… не могу объяснить… но так надо.

– Да скажите же, что случилось?Ведь что-то должно было случиться, что-то, о чем вы не хотите мне сказать, – проговорила она изменившимся голосом, вялым, без всяких оттенков.

– Я увидел сумочку. Это была сумочка, – мучительно, бешено взорвался он.

– Силы небесные! До сих пор не вымыты тарелки, – расшумелась вбежавшая старшая сиделка. – И на что только уходит у вас время?

Потом она заметила, что Роза плачет. Она плакала тяжело, беспомощно, не стараясь скрыть своих слез. Сиделка сейчас же напустилась на Чарлза, как ярый заступник, как женщина, встающая за другую женщину против общего врага.

– Чем вы ее обидели? – строго спросила она.

– Поверьте, – бормотал Чарлз, униженный и несчастный. – Поверьте, что мне трудно это объяснить. Лучше не спрашивайте, прошу вас. Вы этого не поймете.

Роза отвернулась. Плечи ее содрогались от беззвучных рыданий. Старшая сиделка пришла в бешенство, особенно от слов Чарлза, что она этого не поймет.

– Не пойму? Вот еще выдумали! – воскликнула она. – Вот так все вы поступаете, грязные вы козлы! Я-то все понимаю. Закрутили с нею, а потом довели до слез. Знаю я вас, будьте все вы прокляты! Не плачь, дурочка, – сказала она Розе. – Тебе же лучше, что отвяжешься от этого дрянного лоботряса. А вы берегитесь, бездельник! – сказала она, обращаясь к Чарлзу.

– Да, – бессвязно ответил Чарлз и кивнул.

– Вон, сейчас же вон отсюда! – бушевала она. – И ступайте, работайте, чтобы хоть чем-нибудь оправдать хлеб, который едите.

Без слов, с поникшей головой он собрал свои щетки и тряпки.

– И еще вот что, мистер Дон-Жуан, – сказала она, одной рукой обнимая Розу за плечи. – Если вы еще сделаете какую-нибудь пакость, я добьюсь, что вас мигом вышвырнут, вот так! – и она щелкнула пальцами свободной руки.

– Я и так увольняюсь, – сказал он вяло. – Сегодня я последний день на работе.

– Ну и проваливайте, скатертью дорога, – выпроваживала она Чарлза, стремясь скорее остаться наедине с Розой. – Ступайте и работайте, хоть это и последний ваш день у нас в больнице. И в другой раз, если повстречаете приличную девушку, не смейте и думать о ней!

– Да, – сказал он послушно, как будто она все еще приказывала ему как санитару. – Так я и сделаю.

IX

Весьма характерно для мистера Брейсуэйта было то, что он не держал роллс-ройса. Он был богат, но не хотел выставляться и лезть в миллионеры и в этом духе выдерживал весь уклад своей жизни. Лишние две тысячи в год, и Чарлз мог бы щеголять в дорогой униформе с начищенными пуговицами и в кожаных крагах, водил бы дорогой роллс и спал бы… среди тараканов. А сейчас он носил скромную коричневую куртку, фуражку с козырьком, наслаждался комфортом своей крошечной комнатушки и гонял по деревенским дорогам тяжелый даймлер: гидромуфта, плавный ход, три с половиной тонны веса. Чарлз чувствовал себя в нем водителем автобуса, только что не надо было останавливаться и впускать пассажиров.

Чарлзу повезло. Первую неделю он еще сомневался, предвидя, что за всем этим может встретиться еще какой-нибудь неожиданный ухаб, но, когда прошло первое ощущение неправдоподобной удачи, он погрузился в транс самопоздравлений. Тихий покой: затерянность не меньшая, чем если бы он женился на Розе и заслонился родством со Стэном. И вместе с этим идиллическое, почти пасторальное умиротворение, которое источала на него безмятежная красота деревенского пейзажа. Дом – вероятно, ферма семнадцатого или восемнадцатого века – был скромным кирпичным строением, с кое-какими ненавязчивыми, но комфортабельными новшествами, которые никак не затрагивали его внешний вид. Опять-таки сказывалась умеренность мистера Брейсуэйта, его нежелание подчиняться велениям собственного богатства. Из окна своей комнаты Чарлз любовался тем, как заботливо содержимый сад (загородного стиля) незаметно переходил в заботливо сохраняемый деревенский ландшафт, погруженный в отдохновительную дремоту. И все же для Чарлза это не было настоящей деревней. Сельский вид? – да; луговины и пашни? – да; пивные, полные краснолицых, широкоплечих селян с их медленным громким говором? – да; но он привык к деревне средней Англии, которая в поте лица выращивает свой хлеб. Сассекс, его баснословная красота, его ухоженные белые коттеджи, беленые стены и черные крестовины старых домов, знакомых по черно-белым голливудским фильмам, лоснящиеся коровы и столетние деревья напоминали ему декорацию, подделку, старательно насаждаемую преуспевающими дельцами для своих тихих, спокойных, сытых загородных уик-эндов. Медленно проезжая по уединенным дорогам, кивающим путнику зелеными изгородями по бокам, давая гудок на улицах крохотных чистеньких деревенек, Чарлз чувствовал при виде этой подчеркнутой застенчивости примерно то же, что должен бы чувствовать американский турист: удовольствие от хорошей постановки и некоторую неловкость от того, что она так блестяще организована.

Конечно, он признавал, что ему посчастливилось и что условия, в которых он начинал работу, были идеальные. Прежде всего мистер Брейсуэйт отдыхал после операции. Так что не было надобности возить хозяина в Лондон и долгое время ожидать его у городского дома, готовясь в любую минуту включиться в кошмар городского движения. Просто гора с плеч! А затем оказалось, что мистер Брейсуэйт в какой-то отдаленный период своей жизни имел благоразумие выбрать себе жену, в точности повторявшую его самого. Она была настолько бесцветна и безлика и в хорошем и в дурном, что Чарлз в перерывы между встречами с нею не мог вспомнить, ни как она выглядит, ни как говорит, по меньшей мере первые две недели. Он возил ее как еще один пакет из числа ее магазинных трофеев, притрагивался к козырьку, встретив ее на дорожках сада, сидел на своем месте и читал газету, пока она делала визиты соседям, – и все.

Темп его жизни замедлился до желанной необременительной трусцы. Он забыл вкус спокойствия с тех первых золотых недель мытья окон, когда занятие это еще не стало препятствием на пути к Веронике. Теперь к нему словно вернулось что-то из пережитого в те дни. Его комнатка над гаражом, когда он взбирался туда после работы, чем-то приятно напоминала чердак Фроулиша. Не возникало даже проблемы товарищей по работе: их фактически не было. Была только постоянно растерянная экономка, всецело поглощенная тщетной муштрой постоянно сменяющихся и более или менее тупых девушек из окрестных деревень. Все сколько-нибудь смышленые давно уже были в городе и по большей части обслуживали «молочные бары» по соседству с американскими аэродромами. Лет десять назад дом был бы наполнен целым штатом слуг во главе с дворецким, похожим на сановника восемнадцатого века, словно взятого напрокат из галереи мадам Тюссо. [11]11
  Музей восковых фигур в Лондоне.


[Закрыть]Была бы жесткая иерархия, еще более мелочная и строгая, чем в больнице, и ему пришлось бы как-то втискиваться в ее рамки. А теперь – ничего подобного, он даже не знал имени старика, перекапывавшего сад, или парня, помогавшего ему по субботам. Сам он был словно Робинзон, но он мог не бояться следов на песке.

Однажды жарким и душным вечером он не торопясь протирал передние фары, как вдруг дремотный августовский воздух зажужжал на высокой ноте, словно где-то вилась большая рассерженная пчела. Нарастая, звук перешел в густое, сдавленное фырканье, потом снова взвыл бешеным ревом. Чарлз оглянулся и посмотрел в сторону въездной аллеи. Она большой дугой огибала садик позади дома, чтобы оградить от всяких запахов и пыли деревенскую атмосферу цветника, разбитого перед домом. В просвете живой изгороди он заметил, что, несмотря на крутой заворот и тормозящее действие гравия, кто-то мчался по дорожке со скоростью не менее сорока миль. Он поспешно отступил за солидное прикрытие своего даймлера.

И тотчас же на маленькую площадку перед гаражом с вздыбленным от торможения передом влетел мотоцикл. Песок и гравий брызнули во все стороны, как вода при быстром спуске судна. С приторможенными колесами эта отвратительная машина закружилась на месте. Руль глубоко процарапал краску на двери гаража. Потом машина чихнула, остановилась, и наступила тишина.

Не успел Чарлз выразить свой протест, как мотоциклист опустил подставку и, укрепив машину, обернулся к нему.

– Неплохо, а? – сказал он. – За шестьдесят две минуты от самого города. Точнее, от Хайгета.

Это был крепко сбитый чернобровый юноша с тяжелой челюстью. Лицо его не выражало ни ума, ни чувств, но не лишено было привлекательности. Держался он с непринужденной веселой уверенностью. Должно быть, многое он умел делать как следует, а что касается вещей, которых он не умел делать, то он о них, вероятно, никогда не слыхал.

– Как находите старую колымагу? – он ткнул пальцем в даймлер. – Развалина! Разогнать до двадцати – надо пять минут. – Он громко захохотал, потом внезапно сказал серьезным тоном: – Смотрите! – и быстро поднял капот. – Я придумал, как ее подстегнуть. Тут совсем легко увеличить компрессию на две трети. Видите, как стоит этот жиклер? Тут, знаете, можно еще много выжать.

– Прежде чем входить в подробности, – сказал Чарлз, обретя наконец дар речи, – не разъясните ли вы мне одну безделицу? Кто вы, собственно, такой?

Юноша захохотал.

– Ну да. Я совсем забыл. Вы же не знаете. Я…

– Уолтер, – и в голосе мистера Брейсуэйта, подошедшего к ним сзади, Чарлз услышал интонации, которых он и не подозревал у него. – Это что, твоя машина?

Он пришел сюда из цветника узнать о причине такого шума.

Юноша повернулся к нему и заговорил с наигранной горячностью, как продавец, старающийся всучить товар клиенту, который заведомо никогда ничего не собирается покупать.

– Ну и что же, папа. Я не думаю, что твое запрещение может касаться такой надежной…

– Я тебе сказал: никаких мотоциклов. Значит, никаких мотоциклов, – ледяным голосом произнес мистер Брейсуэйт.

– Да, но ведь эта…

– Кажется, я говорю ясно.

– Ну да, конечно, но, если мне подвернулась такая машина, надежная, как скала, на ней можно абсолютно без опасений…

– Мне ничего не надо объяснять. Тебе не на это отпускаются деньги.

– Смотри, вот здесь телескопическая вилка и…

– Это не предмет для обсуждений, Уолтер.

– …графитная смазка и никакой…

Мистер Брейсуэйт круто повернулся и вошел в дом.

Уолтер посмотрел на Чарлза. Выражение дружелюбного доверия сменилось немного комичным унынием. Большие белые круги вокруг глаз, там, где защитные очки предохраняли от пыли и масла, еще больше усиливали сходство его физиономии с мордочкой какого-нибудь диснеевского зверька.

– Ну его! Мог бы я сообразить не вваливаться сюда на машине. Надо было держать ее в школе или где-нибудь в соседней деревне. Хорош подарок к рождению – шестнадцать лет, и никаких мотоциклов. У него просто дурацкая навязчивая идея! Заладил: опасно, опасно. Но не могу же я не практиковаться еще целых шесть месяцев!

Чарлз молчал, стараясь уяснить положение.

– Простите за тупость, – сказал он. – Но я с некоторых пор привык к спокойной жизни. Я совсем отстал от событий и дошел до того, что не могу воспринимать больше одного явления зараз. Значит, имя ваше Уолтер, и я слышал, что вы назвали хозяина «папа», из чего я заключаю, что вы его сын.

– Совершенно верно.

– И вам шестнадцать лет шесть месяцев, хотя вам можно дать тридцать.

Уолтер просиял.

– Так, значит, я выгляжу старше семнадцати лет? И не похоже, что у меня могут потребовать права, как у несовершеннолетнего?

– Я и еще кое-что знаю о вас, – продолжал Чарлз, стараясь не сбиться с тона. – Вы энтузиаст автодела. История началась для вас с момента изобретения запальной свечи.

Квадратное запыленное лицо Уолтера расплылось в счастливую улыбку.

– Ну, скажем, не запальная свеча, – заявил он тоном знатока, который смакует какую-нибудь тонкую деталь своего любимого дела. – Скажем, дифференциал.

Миссис Брейсуэйт закончила свои утренние закупки в соседнем городке.

– Кстати, я совсем забыла, Ламли, – сказала она, открывая дверцу и готовясь выйти из машины. – Муж хотел, чтобы вы выехали на станцию к поезду 2.45. Я не расслышала имени, но это, должно быть, молодой человек, который летом будет заниматься с Уолтером. Тут, я полагаю, никого из сходящих пассажиров не смешаешь с репетитором.

Чарлз что-то невнятно пробормотал в знак согласия – он никогда не вступал в разговоры с хозяевами – и понес ее свертки в дом.

После завтрака он вывел свой даймлер. Маленькая станция переживала свои ежедневные полчаса относительного оживления, потому что местный поезд развозил по всей округе пассажиров с экспресса, ссаживая их на все более и более тихих полустанках. Это был единственный поезд, с которым до их глухого угла добирались люди или вести из большого мира.

Чарлз сидел на платформе и курил сигарету. Его кепка с лакированным козырьком лежала рядом. Даймлер терпеливо отдыхал на солнышке у подъезда, и от его сидений исходил запах горячей кожи. Объявили о приходе поезда, и он тут же хлопотливо запыхтел у вокзала.

Чарлз вглядывался в пассажиров, стараясь отличить среди них того, кто походил бы на репетитора хозяйского сынка. Сошли всего двое: пожилая женщина с окороком в сумке и мужчина. Это был Джордж Хатчинс.

Несмотря на свою успокоенность и отказ от всевозможных претензий к жизни, Чарлз вдруг почувствовал, что с годами характер его не становится благодушней. Наоборот, теперь он меньше, чем когда-либо, был склонен переносить оскорбления. Одно присутствие Хатчинса менее чем в пяти милях от него было само по себе оскорбительно. Он решил перейти в наступление.

Хатчинс пытливо приглядывался и нервно озирался. Трубка его была наготове, чтобы дать ему возможность подумать, в случае если бы пришлось отвечать или действовать. Уже с первого взгляда Чарлз увидел, что этот грим глубокомыслия за год преподавания в колледже стал более определенным и более профессиональным. В самом взгляде, которым он окинул окружающее – энергично, многозначительно и в то же время подчеркнуто рассеянно, – чувствовалось, что он успешно овладел всякими менторскими штучками. Чарлз сидел на скамье и любовался представлением.

– Меня должны были встретить, – услышал он слова Хатчинса, обращенные к носильщику. – Мистер Брейсуэйт, э… э… э… – тут он не расслышал, – определенно обещал, что меня доставят.

– Нам не известно. Ничего не знаю, – кинул ему через плечо носильщик и вошел в дверь с надписью: «Только для служащих».

Он, несомненно, знал, что машина мистера Брейсуэйта стоит у подъезда и что шофер мистера Брейсуэйта сидит в нескольких шагах на скамейке, но какое ему до этого дело, у него и своих забот хватает.

Хатчинс в растерянности оглянулся. Чарлз сложил свою кепку и незаметно сунул ее в карман. В этом коричневом костюме он ничем не напоминал шофера. И вовремя: Хатчинс уже заметил его.

– Какая неожиданность, Ламли! – сказал он, идя к нему по платформе.

– Удивительно! – сказал Чарлз.

– А что вы здесь делаете? Вы с тем же поездом?

– Нет, – ответил Чарлз, избегая уточнений. – Я уже был здесь до прихода поезда.

– Меня пригласили на лето в одну семью репетитором. Где-то здесь поблизости, – небрежно уронил Хатчинс. Действительно, оставалось только удивляться, каким он стал скромным и совершенно не гордым. Он говорил о своей высокой миссии так, как будто она была доступна каждому. Точно так же, как он сказал «мы» тогда в стотуэллском Литературном обществе. Успех не испортил его. – И очень нескладно получилось, – продолжал он, – потому что я предполагал поехать в Штаты, покопаться в архивах Принстона. [12]12
  Американский университет.


[Закрыть]Придется отложить это до будущего года.

– Да, конечно, – любезно заметил Чарлз, – а пока можно заняться репетиторством. Тоже полезное дело.

– Так я и решил.

– Такой человек, как вы, может принести много пользы, делясь своими знаниями.

– Вот именно.

– И можно завести друзей и покровителей среди богатых. Всегда пригодится.

Хатчинс слегка покраснел.

– Если вы считаете, что я принял это предложение по недостойным мотивам, то, конечно, я…

– Ну что вы! Разве недостойно возвышаться на социальной лестнице? Когда человек тяжелым трудом уже добрался до ее половины, как, например, вы, то вполне резонно, если он решит, что остальные ступеньки можно одолеть ускоренными методами.

В былое время Хатчинса, может быть, и не удалось бы провести столь элементарными ходами. Но теперешний Хатчинс весь лоснился от благополучия и снисходительно не замечал иронии Чарлза.

– Узнаю вас, Ламли, вы по-прежнему живете в неразберихе непроанализированных понятий. То, что вы именуете возвышением по социальной лестнице, я, может быть, с более беспристрастной точки зрения, определил бы как… – Последовала тирада на три-четыре минуты, которая наконец привела его в прежнее состояние невозмутимости и самоуверенности. – А вы случайно ничего не знаете об автомобиле, который должны были за мной выслать?

– Стоит тут даймлер, – сказал Чарлз. – Может быть, и за вами.

Они вышли. Хатчинс с сомнением посмотрел на машину.

– Да, это, кажется, единственная. Но как же садиться в нее, не спросив, чья она? Хотя, – продолжал он, раздражаясь, – черт побери, как же мне добраться туда без автомобиля?

– Знаете что, – предложил Чарлз. – Садитесь, а я вас довезу. Вот вы и доберетесь.

– Довезете? То есть как это?

В ответ Чарлз распахнул перед ним дверцу машины. А так как Хатчинс все еще ничего не понимал, Чарлз вытащил из кармана кепку, надел ее и с преувеличенным почтением стал перед ним навытяжку.

– Вы что же, содержите здесь таксомоторный гараж? – осведомился Хатчинс.

– Еще два-три вопроса, и вы угадаете. Как один паразит другому, я могу сказать вам правду. Я шофер.

Хатчинс мигом сбросил всю свою благоприобретенную учтивость. Сразу же всплыли на поверхность старые провинциальные замашки.

– Ну что ж, Ламли, весьма сожалею, что вам так не повезло. Должен сказать, я надеялся, что вы найдете работу получше этой. Конечно, уже много лет назад я убедился, что вы не способны как следует пользоваться обстоятельствами. Но все же я не мог предполагать, что вы докатитесь до такого…

– А что значит «докатитесь»?

– Я мог бы дать вам рекомендацию, и с нею вы, может быть, получили бы место учителя начальной школы. По крайней мере как первый шаг.

– Послушайте, Джордж, – устало отозвался Ламли. – Не тратьте попусту ваше миссионерское красноречие. Я не хочу почтенной работы. Как и вы, я предпочитаю быть паразитом. Вошью в шевелюре человечества.

– Должен сказать, что не понимаю вашего сравнения, – сухо заметил Хатчинс.

– Да это же яснее ясного. Я вожу машину шоколадного короля. Вы беретесь латать дыры в черепушке его сына. Единственная разница между нами в том, что моя работа приносит хоть какую-то практическую пользу, а ваша – никакой, просто пшик! Я знаю этого паренька. Он вполне порядочный малый, но десяток таких, как вы, работая в три смены, не вдолбят в него никакой ученой премудрости. Он прирожденный механик.

– Вполне допускаю. Но, во всяком случае, Ламли, если вы согласились на работу шофера и так высоко ее цените, горячо советую вам даже в состоянии крайнего возбуждения вести себя, как подобает шоферу.

– Ну, конечно, вы всегда были за то, чтобы каждый играл свою роль, не так ли? Но послушайте и мой совет: перестаньте жевать трубку и лучше прорепетируйте какой-нибудь из ваших коронных выходов на то время, пока я буду вытаскивать ваш чемодан. У старика есть чутье, хоть он и выглядит ничтожеством. Обо мне не беспокойтесь. Я и виду не подам, что вы когда-то учились вместе с человеком, который докатился до того, что стал шофером. И перед всеми я буду величать вас «сэр» с условием, что при отъезде вы дадите мне пять шиллингов на чай.

– Я вижу, что вы решили ставить меня в неловкое положение.

– Положение ваше неловкое и без всяких усилий с моей стороны. Подождите, вот увидите своего ученика. Ваше счастье, если с первого же взгляда он не пошлет вас ко всем чертям или к вашей матушке.

– Каким чертям? Какой матушке? – бормотал Хатчинс в крайнем смятении.

– Впрочем, хватит. Входите, а я принесу ваш чемодан, сэр.

– Основное затруднение вот в чем, – объяснил Уолтер. – Уже когда я покупал двигатель, я заметил, что клапаны не притерты. Вот и случилось. Стержни слишком длинны, и мне оставалось только уменьшить высоту стоек и этим понизить ось вращения, ну а теперь, конечно, еще повожусь с толкателями.

– Все ясно, – сказал Чарлз.

Уолтер вздохнул и склонился над сваленной на скамейке грудой деталей. Это напомнило Чарлзу одну из фотографий Сесиля Битона: [13]13
  Английский фоторепортер, декоратор и очеркист.


[Закрыть]кладбище танков в Североафриканской пустыне. Сильные, короткопалые руки Уолтера с обведенными трауром лопатообразными ногтями ловко управлялись в развороченном брюхе железного зверя, прилаживая, подвинчивая, регулируя. На Уолтере был комбинезон, почерневший и залубеневший от масла, и вся не защищенная этой броней поверхность его тела была покрыта пятнами и полосами темной смазки. Она же, словно черный шрам, украшала его лицо.

– Легко сказать, ясно, – горько усмехнулся Уолтер. – А тут на каждом шагу палки в колеса. Ни денег, ни времени, чтобы заняться этим спокойно. Не могу даже купить инструмент. Часами регулирую зазоры поршневых колец, а потом приходится все перебирать, весь поршень, потому что у меня нет настоящего экспандера. Приходится ставить эти кольца-уродцы на все поршни.

– А почему вам приходится все это делать тайком?

– Вот именно, почему? – повернулся к нему Уолтер. – Если бы мой патер знал, что я собираю гоночную, он, конечно, сообразил бы, что я ее мастерю не для того, чтобы держать под стеклянным колпаком. Я ее собираю, чтобы гонять на ней. Запишусь и на спринт и на кросс, только бы мне с отцом поладить. И без того уже раза два поцапались. Представьте, только из-за того и цапались. Никаких мотоциклов до полного совершеннолетия. А это еще четыре года, понимаете?

Уолтер мрачно взглянул на гаечный ключ в правой руке, и темное пятно на его физиономии искривила гримаса ярости.

– И вот мне приходится каждый грош из моих карманных денег пускать на приобретение всякого хлама со свалок. Мне предложили на прошлой неделе двухтактный «Нортон» [14]14
  Марка мотоциклов.


[Закрыть]всего за двадцать гиней. Вы только подумайте! Редкий случай! Я бы собрал такую пятисотсильную, какой еще свет не видывал. Но двадцать гиней! Всего двадцать паршивых гиней – куда мне! И вот надо обходиться без всякого оборудования и работать в этой проклятой лачуге.

«Проклятой лачугой» Уолтер называл свою мастерскую в самой глубине сада. Он получил ее в свое распоряжение в более нежном возрасте, когда впервые обнаружил интерес к технике. Конечно, все тут было мало приспособлено для конструирования и сборки гоночных машин. Как все это было в сущности парадоксально!

– Простите за вопрос, – сказал Чарлз, – но не приходило ли вам в голову, как некстати вы родились сыном богатого отца, у которого свои представления о вашем воспитании (тут и репетитор на каникулы и все прочее), тогда как, родившись сыном, ну, скажем, трубочиста, вы бы теперь преспокойно работали подручным механика в каком-нибудь гараже?

Но Уолтер, к его удивлению, только мотнул головой.

– Подумаешь, радость какая, механик в гараже! А что они видят? Мелкий ремонт и сегодня и завтра. – Он приостановился, а потом вдруг оглушительно захохотал. – Да меня бы вмиг прогнали: клиенты нажаловались бы, что я их колесницы порчу своими выдумками. Представьте: отдал он машину проверить тормоза или притереть клапаны, а получил бы машину с прошлифованными направляющими клапанов и с двойными клапанными пружинами!

Чарлз несколько неуверенно присоединился к его хохоту.

– Или еще лучше, – захлебывался Уолтер, – поставил бы ему картер большей емкости и повысил бы давление смазки, а при этом забыл бы поставить в масляный насос шайбу, и все бы у него залило маслом.

Потом хохот его прервало отрезвляющее воспоминание.

Он взглянул на часы.

– Вот черт, совсем забыл. Через десять минут мой наставничек закатит мне письменную. Латынь, латынь, провались она пропадом эта латынь.

– Ну а как вы с ним ладите?

– С кем? С ним? Да он ничего.

Ясно было, что в сущности Уолтер никогда всерьез не принимал Хатчинса. Он, без сомнения, тупо высиживал часы занятий и не мог дождаться, когда ему наконец позволят вернуться к своим цилиндрам и клапанам. Да и сам Хатчинс едва ли горячо относился к своим обязанностям. Мягкость и свет. Гуманное воспитание. Прописные истины.

Лето, достигнув высшей точки изобилия и зрелости, уже давно перевалило рубеж, и близилась та пора, когда несколько намеков мороза напомнят насекомым, растениям и человеку, что зима не за горами. Чарлз сидел у окна своей комнатушки и вглядывался в душную ночь. Сад источал почти непереносимое благоухание. Невероятно щекастая полная луна висела на небе, провоцируя любителей уподоблений на всё новые смехотворные метафоры; она наводила на сравнение со всем – от головки голландского сыра вплоть до полированного раструба тромбона, – оставаясь в то же время всего-навсего луной. Изредка вдали мычала корова. Покой, тепло и мерцающий свет растворялись в самодовольном пейзаже.

Мотыльки вились у самого окна. Дым сигареты струился вверх и отклонялся в дыхании едва заметного воздушного тока. Чарлз думал о Бандере. Почему о нем никто не спрашивал Чарлза? Неужели Бандеру удалось ускользнуть? Или его изловили, но он молчит о своих сообщниках? Очевидно, Чарлз никогда не услышит ответа на эти и на сотню других вопросов. Конечно, те, что разбежались, спасаясь от полиции, тогда же были задержаны. Сколько времени потребуется на то, чтобы нить следствия дотянулась до него, куда бы он ни прятался? Перед лицом всего этого он должен был бы испытывать страх, но он не мог напугать себя. Глубинный инстинкт говорил ему, что с этим покончено, для него по крайней мере. Во всяком случае, даже если Бандер был только пешкой в крупной организации, возглавляемой людьми, о которых никто не узнает, они, должно быть, нашли способ припугнуть арестованных и заставить их молчать о том немногом, что они знали. Все это вне его контроля, и все же он чувствовал себя в безопасности. Когда полицейская машина пронеслась над его бесчувственным телом, отброшенным в придорожную канаву, закон как бы закинул сеть и она не выловила его. Ему нужно было как можно дольше держаться вдали от всякой огласки, и особенно от всяких полицейских протоколов. И глубже всего, порождая спокойствие, которое заполняло все его сознание, была интуитивная уверенность, что Бандера все-таки не поймали. «Живым меня им не взять», – сказал он, и Чарлз был абсолютно уверен; Бандер говорил, что думал. Скорость и то, как он гнал машину, вероятно, привели его к фатальному концу, а может быть, он еще каким-либо другим образом последовал за своей жертвой в мир иной. И, конечно, Бандер нашел слабое звено в раскинутой сети и так или иначе, но ускользнул от расплаты.