Текст книги "В чертогах марсианских королей"

Автор книги: Джон Герберт (Херберт) Варли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Телефонный справочник Манхэттена
(сокращенный)

Это лучшая и одновременно худшая история из всех, когда-либо написанных.

Есть много способов оценить достоинство рассказа, верно? Один из них таков: много ли в рассказе персонажей, и реальные ли они. Что ж, в этом рассказе персонажей больше, чем в любом рассказе за всю историю мира. Библия? Забудьте о ней. От силы десять тысяч человек. (Я не считал, но подозреваю, что их еще меньше, даже со всеми потомками.)

А их реальность? Каждый мой персонаж – сертифицированный живой человек. Вы можете поставить мне в вину недостаточную глубину образов, насчет этого вопросов нет. Будь у меня время и место, я мог бы рассказать гораздо больше о каждом из этих людей… но писатель должен считаться с драматическими ограничениями. Если бы у меня имелось больше места… Ух! Какие истории вы бы услышали!

Должен признать, что сюжет скудноват. Нельзя получить все и сразу. Сила этого рассказа в людях. Я – в нем. И вы тоже.

А сам рассказ такой:

Джерри Л. Ааб переехал в Нью-Йорк шесть лет назад из родного города Валдоста в штате Джорджия. Он все еще говорит с южным акцентом, но постепенно его теряет. Он женат на женщине по имени Элен, и дела в семействе Ааб идут не очень хорошо. Их второй ребенок умер, и Элен опять беременна. Она думает, что Джерри встречается с другой женщиной. Это не так, но Элен говорит о разводе.

Роджер Ааб не родственник Джерри. Он коренной нью-йоркец. Он живет на третьем этаже без лифта в доме номер один по Мейден-лейн. Это его первое жилье – Роджеру всего девятнадцать, он недавно окончил среднюю школу и подумывает о поступлении в «Сити-колледж». Сейчас, пока решение принимается, он работает в гастрономе и пытается встречаться с Линдой Купер, живущей в двух кварталах от него. Он еще не решил окончательно, что делать со своей жизнью, но уверен – решение придет.

Курт Аач освобожден условно-досрочно. Он отсидел два года в Аттике за вооруженное ограбление. Это была не первая его ходка. В голове у него бродят смутные идеи насчет завязать с криминалом, когда условный срок закончится. Если он сможет устроиться на торговый флот, то, по его прикидкам, у него сможет получиться, но те паршивые работы, которые ему до сих пор предлагали, не стоили бы потраченного времени. Недавно он купил «смит-вессон» тридцать восьмого калибра у парня из доков. Он часто чистит и смазывает оружие.

Роберт Аач – старший брат Курта. Он никогда не навещал Курта в тюрьме, потому что ненавидит этого бесполезного нищеброда. Вспоминая о брате, он надеется, что в штате очень скоро восстановят казнь на электрическом стуле. У него жена и трое детей. Когда у Роберта отпуск, семейству нравится проводить его во Флориде.

Адриен Ааен работала в универмаге «Вулворт» на Восточной 14-й улице с двадцати одного года. Ей уже исполнилось шестьдесят, и скоро она уйдет на пенсию, независимо от ее желания. Она никогда не была замужем. Характер у нее угрюмый, по большей части из-за ног, которые болят вот уже сорок лет. У нее есть кот и попугайчик. Кот слишком ленивый, чтобы ловить птичку. Адриен сумела накопить немного денег. Каждый вечер она благодарит Всевышнего за все его благодеяния и город Нью-Йорк за контроль арендной платы.

Молли Аагард тридцать лет, она работает в транспортной полиции Нью-Йорка. Каждый день она ездит в метро. В ее обязанности входит останавливать серьезные преступления, которыми наполнен подземный город, и она исполняет их очень добросовестно. Она ненавидит граффити на всю стену, которыми заляпан каждый вагон наподобие ядовитой плесени.

Ирвинг Аагард не ее родственник. Ему сорок пять лет, он владелец дилерского агентства, торгующего «олдсмобилями» в Нью-Джерси. Люди спрашивают его, почему он живет на Манхэттене, и этот вопрос его всегда озадачивает. Да живите сами в Нью-Джерси, кто вам не дает? Для Ирвинга Манхэттен – единственное место для жилья. У него было достаточно денег, чтобы послать трех детей – Джеральда, Мортона и Барбару – в хорошие школы. Преступность его волнует, но не более любого другого.

Шайела Аагре – уличная проститутка семнадцати лет из Сент-Пола. Жизнь у нее не особо хороша, но лучше, чем в Миннесоте. Она колется героином, но знает, что может остановиться, как только захочет.

Теодор Аакер и его жена Беатрис живут в прекрасной квартире в квартале от «Дакоты»[8]8
   «Дакота» – многоквартирный жилой дом в Нью-Йорке.


[Закрыть], где был убит Джон Леннон. В тот вечер они пришли туда и стояли в скорбном бдении со свечами, вспоминая Вудсток[9]9
   Вудстокская ярмарка музыки и искусств – один из знаменитейших рок-фестивалей, прошедший с 15 по 18 августа 1969 года на одной из ферм городка в сельской местности Бетел, штат Нью-Йорк, США.


[Закрыть], вспоминая «лето любви»[10]10
   «Лето любви» – лето 1967 года, когда в квартале Сан-Франциско под названием Хейт-Эшбери собралось около ста тысяч хиппи, знакомых и незнакомых, чтобы праздновать любовь и свободу, создавая тем самым уникальный феномен культурного, социального и политического бунта. – Примеч. пер.


[Закрыть] в Хейт-Эшбери. Теодор иногда гадает, как и почему он стал торговать акциями и облигациями. Беатрис беременна их третьим ребенком. Теперь она решает, какой длительности отпуск ей следует взять в своей юридической практике. Это тяжелый вопрос.

(162 000 персонажей пропущено)

Клеманзо Круз живет на Восточной 120-й улице. Он безработный, и был таким с тех пор, как приехал из Пуэрто-Рико. Он зависает в баре на углу Лексингтон и 122-й улицы. Он не привык много пить, когда жил в Сан-Хуане, но сейчас это практически основное его занятие. Вот уже пятнадцать лет. Можете сказать, что он разочарован. Его жена Илона к пяти часам вечера приходит на работу в «Эмпайр стейт билдинг», где драит полы и туалеты. Ее раз десять грабили по пути домой в местном автобусе номер 6 до Лексингтон-авеню.

Зелад Круз живет в квартире вместе с двумя другими секретаршами. Даже втроем они с трудом сводят концы с концами при такой кошмарной арендной плате. Она всегда ходит на свидание в субботу вечером – она очень красива, – и пускается во все тяжкие, но утро воскресенья всегда застает ее на ранней мессе в соборе Святого Патрика. Есть один парень, который, как она полагает, может сделать ей предложение. Она решила, что ответит согласием. Она устала делить квартиру. Она надеется, что он не станет ее избивать.

Ричард Крузадо водит такси. Он парень добродушный. Известен тем, что возил пассажиров в самые закоулки Бруклина. Его жену зовут Сабина. Она вечно капает ему на мозги, что надо купить дом в Куинсе. Он думает, что когда-нибудь его купит. У них шестеро детей, и жить на Манхэттене для них тяжеловато. А у домов в Куинсе есть задний двор, бассейн, да и что угодно.

(1 250 000 персонажей пропущено)

Ральф Ззиззмджак сменил фамилию два года назад. На самом деле его зовут Ральф Зиззмджак. Приятель уговорил его добавить еще одну «з», чтобы стать последним в телефонном справочнике. Он холостяк, библиотекарь и работает в Нью-Йорке. Когда ему хочется развлечься, он ходит в кино. Один. Ему шестьдесят один год.

Эдвард Ззззиниевски сумасшедший. Он то попадает в «Бельвью», то выписывается оттуда. Большую часть времени он проводит в размышлениях о том, какая сволочь этот Ззиззмджак, который два года назад выбил его с последнего места, с его единственной заявки на прижизненную славу! Он часто думает о нем – человеке, с которым он никогда не встречался, фантазируя о том, как встретит Ззиззмджака и прикончит его. В прошлом году он добавил два «з» к своему имени. Теперь он подумывает о том, как опередить этого ублюдка Ззиззмджака. Он уверен, что Ззиззмджак в этом году добавит еще два «з», поэтому он собирается добавить семь. Эд Зззззззззззиниевски. Так будет в самый раз, решает он.

Потом в один из дней семнадцать термоядерных бомб взорвались в воздухе над Манхэттеном, Бронксом и Стейтен-Айлендом. Мощность каждой из них была от пяти до двадцати мегатонн. Этого было более чем достаточно, чтобы убить каждого в этом рассказе. Большинство из них умерли мгновенно. Немногие протянули минуты или дни, но все они умерли, вот так просто. Я умер. И вы тоже.

Мне повезло. Быстрее, чем сигнал перебегает с одного нейрона на другой, я превратился в радиоактивные атомы, а вместе со мной и здание, в котором я находился, и грунт подо мной на глубину триста метров. За миллисекунду все это стало стерильным, как душа Эдварда Теллера, создателя водородной бомбы.

Вам пришлось тяжелее. Вы находились в магазине, стояли возле окна. Чудовищное давление превратило стекло в десять тысяч осколков боли, тысяча из которых сорвала плоть с вашего тела. Один осколок угодил вам в левый глаз. Вас швырнуло через весь магазин, переломав множество костей и нанеся внутренние раны, но вы все еще живы. Большой кусок витринного стекла пронзил ваше тело. Окровавленное острие вышло у вас из спины. Вы осторожно коснулись его, пытаясь извлечь, но боль оказалась слишком сильной.

На одном из кусков стекла была прямоугольная наклейка с надписью «Принимаем Mastercard с радостью!».

В магазине вокруг вас начался пожар, и вы начали медленно поджариваться. И у вас еще хватило времени подумать: «Для этого ли я плачу налоги?» А потом вы умерли.

Этот рассказ любезно доставлен вам Телефонной Компанией. Экземпляры этого рассказа можно найти возле каждого телефона на Манхэттене, и тысячи аналогичных рассказов были созданы для каждого сообщества в Соединенных Штатах. Это интересное чтение. Настоятельно советую каждый вечер читать по несколько страниц. Не забывайте, что многие жены внесены только под фамилией мужа. И следует учесть еще и детей – очень немногие из них имеют свой телефонный номер. Многие, например, одинокие женщины платят дополнительно за номер, не внесенный в справочник. И есть еще очень бедные, бродяги, люди улицы и те, кто не смог оплатить последний счет. Не забудьте про них, читая этот рассказ. Читайте больше или меньше, смотря сколько сумеете выдержать, и спрашивайте себя, для этого ли вы платите налоги. Может быть, вы перестанете их платить.

«О, да бросьте, – слышу я ваше возражение. – Кто-нибудь да выживет».

Наверное. Возможно. Вероятно.

Но суть не в этом. Все мы любим истории «после бомбы». Если бы не любили, то разве было бы их так много? Есть нечто привлекательное в рассказах о том, как много людей погибло и как выжившие бродят по обезлюдевшему миру, добывая банки свинины с бобами и защищая семью от мародеров. Конечно, это ужасно. Конечно, мы плачем при мысли обо всех этих погибших людях. Но в каком-то тайном уголке сознания мы лелеем мысль о том, как здорово было бы выжить, начать все сначала.

Втайне мы знаем, что мы выживем. А умрут другие люди. Вот о чем все эти рассказы про апокалипсис.

И все эти рассказы – ложь. Ложь, ложь и ложь.

Есть только один правдивый рассказ на эту тему, который вы когда-либо прочитаете.

Умрут все. Вашему отцу и матери оторвало головы и раздавило под рухнувшим зданием. Их головы съедят крысы. Вашему мужу выпустили кишки. Ваша жена ослепла после вспышки и бродила по пепелищам, пока взбесившиеся от страха собаки не сожрали ее живьем. Брат и сестра сгорели вместе с их домами, а огненная буря превратила их тела в тончайший пепел. Ваши дети… простите, очень не хочется вам это говорить, но дети прожили долго. Целых три бесконечных дня. В эти дни они выблевывали внутренности, смотрели, как с их костей спадает плоть, и обоняли вонь гангрены, расползшейся по истерзанным ногам. И спрашивали вас, почему такое произошло. Но вы не могли им ответить. Я ведь уже рассказал, как вы умерли.

Вот для этого вы и платите налоги.

Манекены

– Вы уверены, что она не опасна?

– Совершенно. Во всяком случае, не для вас.

Эвелин сдвинула заслонку на окошке в двери и постаралась справиться с одолевающими ее дурными предчувствиями. Она поздновато обнаружила, что от мыслей о безумцах ее мутит.

Осмотревшись, она с облегчением поняла, что страшилась она вовсе не пациентов. Причиной была сама атмосфера крепости, царившая в «Бедфорде». Это заведение было кошмаром из зарешеченных окон, комнат с мягкой обивкой, холщовых простыней и смирительных рубашек, шприцев и дюжих санитаров. Настоящая тюрьма. При наличии таких мер предосторожности ее нервное отношение к тем, для содержания кого клиника была построена, было лишь естественной реакцией.

Она еще раз заглянула в палату. Женщина в ней была слишком маленькой, спокойной и уравновешенной, чтобы стать причиной всего этого переполоха.

Доктор Барроуз закрыл толстую папку, которую просматривал. «Барбара Эндикотт. Возраст: 28 лет. Рост: 158 см. Вес: 46 кг. Диагноз: параноидная шизофрения. Примечания: пациентку следует считать опасной. Возвращена в клинику для наблюдения уголовным судом Содружества Массачусетс, убийство. Чрезмерная враждебность к мужчинам». Там было написано больше, намного больше. Эвелин прочла часть этого материала.

– У нее чрезвычайно защищенный психоз. Как и обычно, учитывая алогичные исходные положения, система бреда тщательно сконструирована и внутренне непротиворечива.

– Знаю.

– Знаете? Да, полагаю, что знаете – из книг и фильмов. – Он вручил ей папку. – Вы увидите, что реальное общение с кем-то из них несколько отличается от ваших представлений. В том, о чем они говорят, они уверены так, как никогда не будет уверен ни один здравомыслящий человек. Все мы живем, испытывая небольшие сомнения, знаете ли. Они – нет. Они видят истину, и ничто не убедит их в обратном. Чтобы иметь с ними дело, надо крепко держаться за реальность. Пообщавшись с ней, вы, вероятно, будете немного ошарашены.

Эвелин хотелось, чтобы он замолчал и открыл дверь. У нее не имелось опасений насчет собственного чувства реальности. Неужели его действительно тревожит, что маленькая женщина собьет ее с толку той чепухой, что описана в ее истории болезни?

– Всю прошлую неделю мы лечили ее электрошоком, – сказал Барроуз и беспомощно пожал плечами. – Знаю, что об этом говорят ваши преподаватели. Это не было моим решением. Просто не существует иного способа достучаться до таких людей. Когда у нас заканчиваются доводы и убеждения, мы пробуем шок. Ей на пользу он не идет. Ее психоз остается таким же защищенным, каким был всегда.

Он покачался на пятках, хмурясь.

– Полагаю, вы можете спокойно войти. Вы в полной безопасности. Ее враждебность направлена только на мужчин.

Он кивнул санитару в белом комбинезоне, похожему на нападающего «Национальной футбольной лиги», и тот повернул ключ в замке. Открыв дверь, санитар шагнул в сторону, пропуская Эвелин.

Барбара Эндикотт сидела на стуле возле окна. Через него струился солнечный свет, и тень от решеток перекрестьями падала на ее лицо. Она повернулась, но не встала.

– Здравствуйте, я… Эвелин Уинтерс.

Женщина отвернулась, едва Эвелин заговорила. Ее уверенность, и без того слабая в этом недружелюбном месте, грозила покинуть ее полностью.

– Я хотела бы поговорить с вами, если не возражаете. Я не врач, Барбара.

Женщина повернулась и посмотрела на нее.

– Тогда почему на вас этот белый халат?

Эвелин посмотрела на свой лабораторный халат. Она чувствовала себя глупо в этом дурацком одеянии.

– Они сказали, что я должна его носить.

– Кто такие «они»? – осведомилась Барбара с намеком на усмешку. – Да у вас паранойя, милочка.

Эвелин немного расслабилась.

– Ну, этот вопрос должна была задать я. «Они» – это персонал этой… клиники. – «Расслабься, черт побери!» Увидев, что Эвелин не врач, женщина стала вполне дружелюбной. – Думаю, это для того, чтобы отличать меня от пациентов.

– Верно. Будь вы пациентом, вам дали бы синюю одежду.

– Я студентка. Они сказали, что я могу с вами поговорить.

– Так валяйте.

Тут она улыбнулась, и это оказалась настолько приветливая и нормальная улыбка, что Эвелин улыбнулась в ответ и протянула руку. Но Барбара покачала головой.

– Это мужское, – пояснила она, указывая на руку. – Видишь? Мол, у меня нет оружия. Я не собираюсь тебя убить. Мы в этом не нуждаемся, Эвелин. Мы женщины.

– О, конечно. – Она неуклюже сунула руку в карман халата, сжала кулак. – Можно мне сесть?

– Конечно. Здесь только кровать, но она вполне жесткая, выдержит.

Эвелин села на край кровати, положив на колени папку и блокнот. Балансируя на краю, она обнаружила, что все еще удерживает вес тела на пятках, готовая вскочить в любой миг. Унылость палаты неприятно подействовала на нее: она увидела шелушащуюся серую краску на стенах, желтое оконное стекло в нише за сетчатым экраном, прикрепленным к стене серыми болтами. Пол был бетонным, сырым и неприятным. В комнате слышалось легкое эхо. Единственной мебелью были стул и кровать с серыми простынями и одеялом.

Барбара Эндикотт оказалась маленькой брюнеткой с гладким совершенством черт лица, которое напомнило Эвелин восточных женщин. Кожа бледная, вероятно, после двух месяцев в палате. Но здоровье у нее было крепкое. Она сидела в пятне солнечного света, впитывая те лучи, что проникали через стекло. Одета в голубой купальный халат на голое тело, подпоясанный на талии, на ногах матерчатые шлепанцы.

– Значит, я ваше задание на сегодня. Вы сами меня выбрали или кто-то другой?

– Мне сказали, что вы разговариваете только с женщинами.

– Это так, но вы не ответили на мой вопрос. Извините. Я не намеревалась заставить вас нервничать, честно. Я больше такой не буду. Я вела себя как сумасшедшая.

– О чем вы?

– Вела себя вызывающе, агрессивно. Говорила все, что хотела. Так себя здесь ведут все безумные люди. Но я, разумеется, не сумасшедшая.

Она подмигнула.

– Я не смогла бы понять, разыгрываете ли вы меня, – призналась Эвелин и внезапно ощутила себя гораздо ближе к этой женщине. Это была ловушка, в которую легко угодить – думать о психически неуравновешенных людях как о слабоумных, лишенных умственных способностей. В этом смысле с Барбарой Эндикотт было все в порядке. Она была способна проявить тонкость ума.

– Конечно же я сумасшедшая, – сказала она. – Иначе меня бы здесь не заперли, верно?

Она улыбнулась, и Эвелин расслабилась. Напряженность в спине ушла, кроватные пружины скрипнули, приняв вес ее тела.

– Хорошо. Хотите об этом поговорить?

– Не уверена, что вы захотите слушать. Вы ведь знаете, что я убила мужчину?

– А это так? Я знаю, в суде полагают, что да, но они поняли, что вы не в состоянии предстать перед судом.

– Ладно, я его убила. Я должна была выяснить.

– Выяснить что?

– Сможет ли он ходить без головы.

Ну вот: она опять стала чужой. Эвелин подавила дрожь. Женщина произнесла это так здравомысленно, явно не пытаясь ее шокировать. И действительно, ее слова не подействовали на Эвелин настолько сильно, как могли бы это сделать несколько минут назад. Она испытала отвращение, но не испуг.

– И что заставило вас думать, что он может оказаться способен на такое?

– Это не важный вопрос, – упрекнула она. – Возможно, он не важен для вас, но важен для меня. Я бы не проделала такое, если бы мне не было важно знать.

– Знать… Ладно, так он смог?

– Конечно смог. Он бродил по комнате еще две или три минуты. Я это увидела и поняла, что была права.

– А можете сказать, что натолкнуло вас на мысль о том, что он так сможет?

Барбара уставилась на нее.

– А с какой стати? Посмотрите на себя. Вы женщина, но вы проглотили всю их ложь. Вы работаете на них.

– Что вы имеете в виду?

– Вы накрасились. Вы побрили ноги и закрыли их нейлоном, ковыляете в юбке, мешающей ходить, и на каблуках, предназначенных для того, чтобы вы спотыкались, если станете убегать, когда на вас нападет насильник. Вы здесь делаете за них их работу. Так почему я должна вам что-то говорить? Вы мне не поверите.

Такой поворот разговора Эмили не встревожил. В словах Барбары не было враждебности. Если в них что и чувствовалось, так это жалость. Барбара не причинит ей вреда – просто потому, что она женщина. Теперь, поняв это, она может двигаться дальше с большей уверенностью.

– Возможно, это и так. Но разве вы не должны рассказать мне, как женщине, об этой угрозе, если она действительно настолько важна?

Барбара с восторгом шлепнула себя по коленям.

– Вы меня раскусили, док. Вы правы. Но это был ловкий трюк – обратить мои бредовые идеи против меня.

Эвелин записала в блокнот: «Может быть словоохотливой, обсуждая свой бредовой комплекс. Она достаточно уверена в своей правоте, чтобы шутить на эту тему».

– Что вы там пишете?

– Что? Э-э… – «Будь честной, она поймет, если я солгу. Будь с ней откровенной и подыгрывай ее непочтительности». – … просто заметки о вашем состоянии. Мне нужно установить диагноз для моего инструктора. Он хочет знать, какой у вас тип безумия.

– Это легко. Параноидная шизофрения. Чтобы это увидеть, ученая степень не нужна.

– Пожалуй, да. Ладно, расскажите об этом.

– Если кратко, то я полагаю, что на Землю в доисторические времена вторглись какие-то паразиты. Вероятно, когда наши предки обитали в пещерах. Трудно сказать точно, поскольку история – это грандиозный набор лжи. Вы же знаете, что они ее постоянно переписывают.

Эвелин опять не поняла, играет ли с ней Барбара, и эта мысль ее позабавила. Сложная, полная каверз женщина. С ней надо держаться начеку. Ее рассказ представлял собой очевидную параноидную конструкцию, и Барбара прекрасно это сознавала.

– Я сыграю в вашу игру. Кто такие «они»?

– «Они» – это универсальное параноидное местоимение. Любая группа, участвующая в заговоре, сознательно или нет, чтобы «уничтожить» тебя. Знаю, что это безумие, но такие группы существуют.

– Неужели?

– Конечно. Я не утверждаю, что они устраивают сборища, на которых придумывают способы, как сбивать вас с толку. Они так не делают. Но вы ведь можете признать существование групп, чьи интересы не совпадают с вашими?

– Безусловно.

– Важнее то, что имеет значение – действительно ли они реальные заговорщики или оказывают такой же эффект просто из-за того, как они функционируют. И эффект не обязан быть персональным. Ежегодно налоговая служба устраивает заговор, чтобы ограбить вас и отнять заработанные деньги, разве не так? Они состоят в заговоре с президентом и Конгрессом, чтобы украсть ваши деньги и отдать их другим людям, но они не знают вашего имени. Они крадут у всех. Вот о подобном я и говорю.

«Оправдывает свой страх перед внешними враждебными силами, указывая на реальные антагонистические группы».

– Да, такое я могу понять. Но все знают, что налоговой службы здесь нет. Вы же говорите о секрете, который видите только вы одна. Почему я должна вам верить?

Ее лицо посерьезнело. Возможно, она осознает силу оппонента. Ее оппонент всегда приводит более сильные аргументы, такова природа вещей. Почему вы правы, а все остальные ошибаются?

– Это и есть самая трудная часть. Вы можете предложить мне кучи «доказательств» того, что я ошибаюсь, а я не могу показать вам ничего. Если бы вы были рядом, когда я убила того типа, вы бы поняли. Но я не могу такое повторить.

Она глубоко вдохнула и, похоже, настроилась на долгий спор.

– Давайте вернемся к этим паразитам, – предложила Эвелин. – Они – это мужчины? Вы это утверждаете?

– Нет-нет. – Барбара рассмеялась, но без юмора. – Нет такого существа, как мужчина – в том смысле, в каком вы о нем думаете. Есть только женщины, которые были захвачены при рождении этими… этими… – Она пошевелила пальцами, отыскивая достаточно мерзкое слово для выражения отвращения. Но не смогла его подобрать. – Тварями. Организмами. Я сказала, что они вторглись на Землю, но не уверена. Они уже могли существовать и здесь. Узнать точно невозможно, потому что они слишком плотно все захватили.

«Достаточно гибка в аргументации». Да, это укладывается в то, что пишут в учебниках. Будет нелегко поставить ее в тупик, задать вопрос, на который она не сможет ответить в рамках своей бредовой иллюзии. Она признала, что не знает всего по интересующей меня теме, и была готова отвергнуть целые категории аргументов как поддельные, вроде истории.

– Так каким же образом… нет, погодите. Может, вы лучше расскажете об этих паразитах? Где они скрываются? Как получилось, что о них не знает никто, кроме вас?

Барбара кивнула. Теперь она выглядела полностью серьезной. Она не могла шутить на эту тему, когда они добрались до сути.

– Они не паразиты в строгом смысле. Они своего рода симбионты. Они не убивают своих хозяев, не быстро. Они даже помогают хозяину в краткосрочной перспективе, делая его сильнее, крупнее и более способным к доминированию. Но в долгосрочной перспективе они вытягивают из хозяина силу. Делают более восприимчивым к болезням, ослабляют сердце. Что же касается того, как они выглядят, то вы их видели. Это слепые, беспомощные, неподвижные черви. Они прикрепляются к мочевым путям женщины, наполняя и закрывая влагалище и протягивая нервы в яичники и матку. Они вводят в ее организм гормоны и заставляют женщину расти с уродствами – волосы на лице, увеличенные мышцы, пониженная мыслительная способность и резко дефектные эмоции. Хозяин становится агрессивным и склонным к убийству. У нее не развиваются груди. Она навсегда остается стерильной.

Эвелин сделала записи в блокноте, чтобы скрыть эмоции. Ей хотелось и смеяться, и плакать. Кто может просчитать человеческий разум? Она содрогнулась, подумав о том, какому давлению, наверное, подверглась эта внешне нормальная женщина, чтобы обрести столь зловещий взгляд на вселенную. Отец? Любовник? Она была изнасилована? Барбара не желала говорить о подобных вещах, считая, что это только ее личное дело. Кроме того, они не имели отношения к тому, что Эвелин видела как факты этой истории болезни.

– Даже не знаю, с чего начать, – сказала Эвелин.

– Да, понимаю. Это не одна из тех вещей, над которыми они позволяют серьезно размышлять. Они слишком чужды к тому, во что вас заставили верить. Жаль. А я надеялась, что вы сможете мне помочь.

«Проклятье! – записала Эвелин, потом вычеркнула. – Вынуждает спрашивающих обороняться. Высказывает симпатию к их неспособности видеть мир таким, как его видит она».

– Назовите это новой биологией, – сказала Барбара, встав и медленно прохаживаясь в ограниченном пространстве палаты. На каждом шагу ее шлепанцы соскальзывали с пяток. – Я начала подозревать это несколько лет назад. Любой иной мир попросту не имеет смысла. Ты начинаешь сомневаться в том, что тебе говорят. Тебе приходится доверять доказательствам собственного интеллекта. Надо позволить себе смотреть на мир глазами женщины так, как должна смотреть женщина, а не как несовершенный мужчина. Они научили вас верить в их ценности, в их систему. И ты начинаешь осознавать, что они – несовершенные женщины, а не наоборот. Они не могут воспроизводить себе подобных, разве это не должно кое о чем говорить? «Самцы» живут в наших телах, как паразиты, они используют нашу фертильность для продления своего вида. – Она повернулась к Эвелин, и глаза у нее вспыхнули, словно маленькие огоньки. – Можете попробовать взглянуть на все именно так? Просто попробовать? Не пытайтесь быть мужчиной, переосмыслите эту концепцию! Вы не знаете, кто вы. Всю жизнь вы стремились быть мужчиной. Они определили роль, которую вам следует играть. И вы не созданы для нее. У вас нет паразита, поедающего ваш мозг. Можете такое принять?

– Могу, ради спора.

– Этого вполне достаточно.

– Э-э… а что я должна сделать, чтобы «смотреть на мир глазами женщины»? – осторожно спросила Эвелин. – Я и сейчас чувствую себя женщиной.

– «Чувствую»! Вот именно, просто чувствую. Знаете, что такое «женская» интуиция? Это человеческий способ мышления. Его высмеивали до тех пор, пока мы автоматически не перестали ему доверять. Им пришлось так поступить – они утратили способность видеть истину интуитивно. Вижу, вам не нравится эта фраза. Она и не должна нравиться. Над ней так много смеялись, что «просвещенная женщина» вроде вас перестала верить в ее существование. Они хотят, чтобы вы так думали. Хорошо, не будем использовать слово «интуиция». Используем какое-нибудь другое. Я говорю о врожденной способности человека чувствовать истину. Мы знаем, что обладаем ею, но нас научили не доверять ей. И она была изуродована, испохаблена. У вас когда-нибудь возникало чувство, что вы правы, но причину этой уверенности вы не можете назвать, а просто знаете, что правы?

– Да, пожалуй, возникало. У большинства людей такое бывает.

«Отвергает логический довод как часть оказываемого на нее давления». Эвелин решила это проверить.

– Меня… учили, что надо применять законы логики для анализа вопроса. Правильно? И вы утверждаете, что это бесполезно, несмотря на тысячи лет опыта человечества?

– Именно так. Но это не опыт человечества. Это трюк. Это игра, очень сложная игра.

– А как же наука? В частности, биология?

– Наука – самая большая игра из всех. Вы когда-нибудь думали об этом? Вы серьезно полагаете, что великие проблемы вселенной, важнейшие истины, которым следует быть легко достижимыми, будут решены учеными, которые спорят о том, сколько нейтрино может танцевать на кончике иглы? Это змея, пожирающая собственный хвост, нечто, имеющее значение только для самое себя. Но как только вы принимаете базовые правила, то оказываетесь в ловушке. Начинаете думать, что подсчет, сортировка и нумерация вас чему-то научат. Вам нужно отвергнуть все это и посмотреть на мир новыми глазами. И вас удивит то, что вы увидите нечто, уже готовое для усвоения.

– Генетика?

– Чепуха. Вся структура генетики создана для объяснения несостоятельной позиции: есть два пола, по отдельности ни один из них ничего не стоит, но вместе они способны к размножению. Если о ней хорошенько подумать, она разваливается. Гены и хромосомы, половина от каждого из родителей: нет, нет и нет! Скажите, вы когда-нибудь видели ген?

– Я видела фотографии.

– Ха!

На тот момент этого показалось достаточно. Барбара расхаживала по палате, ошеломленная масштабом сказанного. Затем повернулась к Эвелин:

– Знаю, знаю. Я достаточно об этом размышляла. Существует этот… базовый набор предположений, согласно которому мы все живем. Мы не можем сосуществовать, не принимая большинство из них, так? То есть… я могу сказать, что не верю в… Токио, например. Что Токио не существует просто потому, что я там не была и не видела его своими глазами. Что все фильмы о Токио – хитроумные подделки. Туристические путеводители, книги, японцы – все это заговор с целью заставить меня думать, будто Токио существует.

– Полагаю, вы можете привести доводы в свою пользу?

– Конечно могу. Мы существуем, все мы, в своих головах, выглядывая из них через глаза. Общество невозможно, пока мы не поверим в полученные из вторых рук отчеты о каких-то вещах. Поэтому мы устраиваем совместный заговор, чтобы принять то, о чем нам говорят другие, если только не можем понять причину, почему нам лгут. Общество можно рассматривать как заговор безоговорочного принятия недоказуемых истин. Мы работаем над ним совместно, и мы же определяем набор истин, не требующих доказательств.

Она начала говорить что-то еще, но смолкла. Похоже, она раздумывала, следует ли продолжать. И отвлеченно взглянула на Эвелин.

Та поерзала на кровати. Солнце за окном садилось в красно-желтую дымку. И куда подевался день? Кстати, а во сколько она зашла в палату? Она не могла сказать точно. В желудке бурчало, но это ее не очень заботило. Эвелин была в восхищении. Она пребывала в своеобразной истоме – слабости, из-за которой ей хотелось лечь на кровать.