Текст книги "Кролик вернулся"

Автор книги: Джон Апдайк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

– Я их ненавижу, – говорит он Ушлому.

Лицо черного сияет, светится.

– Копнем глубже.

Кролик боится, что это хрупкое чувство исчезнет, если он станет его анализировать, но оно не исчезает, а наоборот: разрастается, взрывается. Пряничные дома, гравиевые подъездные дорожки, гольф-клубы взлетают в небо и разлетаются в куски. Ему вспоминается один доктор. Он встретил этого доктора в начале лета, случайно, когда поднимался на крыльцо, чтобы навестить маму, а доктор выбегал из дома, они встретились под полукруглым окошком, которое всегда все видит, и доктор был в модном кремовом плаще, хотя дождь только начал моросить, этакий хлыщ, который в нужное время достает неизвестно откуда дождевик, все у него налажено, жизнь течет как по маслу, отутюженные брюки из твида спускаются на начищенные модные туфли – он спешил к очередному больному, стремясь побыстрее убраться с этой мокрой, идущей под уклон улицы. Папа, шамкая, как старуха, потому что боится потерять вставные зубы, стоит в дверях и представляет его с жалкой гордостью: «Наш сын Гарри». Доктор раздражен тем, что его хотя бы на секунду задержали, и на его верхней губе, под черными, как чугун, тщательно подстриженными усиками появляется выражение неприязни. В его рукопожатии тоже есть что-то металлическое, высокомерное, он стискивает не готовую к такому рукопожатию руку Гарри, как бы говоря: я как хочу перекраиваю человеческие тела. Я – есть жизнь, я – есть смерть.

– Ненавижу этих мудаков из Пенн-Парка, – уточняет Гарри, желая доставить удовольствие Ушлому. – Если бы я мог нажать на красную кнопку, чтобы все они взлетели прямиком в царствие небесное, – и он в воздухе жмет на воображаемую кнопку, – я бы нажал. – Жмет с такой силой, что кажется, и впрямь видит кнопку.

– Вот такой тарарам, верно? – И Ушлый широко улыбается, взмахнув руками-палками.

– Но это так, – говорит Кролик. – Все знают, что черные женщины прекрасны. Теперь даже на плакатах видишь их голыми.

– С чего, ты думаешь, началась эта свистопляска с негритянскими мамашами? – спрашивает Ушлый. – Кто, ты думаешь, поселил всех этих не в меру раздобревших богомольных тридцатилетних теток в Гарлем?

– Во всяком случае, не я.

– Именно ты. Человече, ты как раз и есть тот, кто это сделал. Так уж повелось со времен жалких лачуг, куда наведывались все, кому не лень, что черная девчонка привыкла считать секс какой-то пакостью и старалась укрыться от него, став как можно быстрее мамашей, верно?

– Ну, так скажи им, что это не пакость.

– Они мне не верят, Чак. Они не понимают, что я в счет не иду. У меня нет мускулистого тела, верно? Я не могу защитить моих черных женщин, верно? Потому что ты не позволяешь мне стать мужчиной.

– Да я не против – будь мужчиной.

Ушлый встает с кресла, обитого материей с серебряной нитью, обходит, настороженно сгорбившись, имитацию скамьи сапожника и целует Джилл, сидящую на диване. Сложенные руки ее вздрагивают и снова опускаются на колени. Голова не откидывается и не наклоняется. Из-за шарообразной прически Ушлого Кролику не видно глаз Джилл. А глаза Нельсона он видит. Две теплые, влажные дыры, такие темные, такие напуганные – воткнуть бы в них булавки, чтоб мальчишка понял, что существуют вещи похуже. Поцеловав Джилл, Ушлый выпрямляется, вытирает губы.

– Приятненькое лекарство, Чак. Ну как, нравится тебе?

– Я не против, если она сама не против.

Джилл сидит закрыв глаза, рот ее раскрыт, на губах пузырек.

– Нет, она против, – говорит Нельсон. – Пап, не позволяй ему!

Кролик говорит Нельсону:

– Пора спать, а?

Физически Ушлый завораживает Кролика. Этот блестящий светлый язык и бледные ладони и подошвы ног, на которые не попадает солнце. Или там просто другая кожа? У белых ладони тоже никогда ведь не загорают. И такая у него необыкновенно блестящая кожа. Лицо до того искусно выточено и тщательно отполировано, что отражает свет в десятке точек, тогда как белые лица – бесформенные пятна, словно шлепки невысохшей замазки. Своеобразная грация его будто смазанных маслом жестов, быстрые, настороженные, скользящие, как у ящерицы, движения, не отягощенные характерным для млекопитающих жиром. Ушлый в его доме похож на изумительно сделанную электрическую игрушку – Гарри хочется дотронуться до своего черного гостя, но он боится, как бы его не ударило током.

– Все хорошо?

– Не совсем. – Голос Джилл звучит словно издалека, хотя она лежит рядом в постели.

– Почему нет?

– Я боюсь.

– Чего? Меня?

– И тебя, и его вместе.

– А мы не вместе. Мы до смерти ненавидим друг друга.

Она спрашивает:

– Когда ты его выкинешь?

– Его же посадят в тюрьму.

– Ну и пусть.

Дождь над их головой так и барабанит, проникая всюду, просачиваясь в дымоход, который давно, с самого начала, протекает. Кролик представляет себе, как на потолке в спальне расплывается большое бурое пятно. Он спрашивает:

– А что у тебя с ним?

Она не отвечает. Ее тонкий медальный профиль камеи внезапно освещается. Проходит несколько секунд, и раздается гром.

Он спрашивает, немного стесняясь:

– Он к тебе пристает?

– Не в том смысле, в каком ты думаешь. Говорит, это ему неинтересно. Хочет иметь меня другим путем.

– Каким же это?

Бедная девочка, подозрительна до безумия.

– Он хочет, чтобы я говорила ему о Боге. Сказал, принесет мне мескалин.

Теперь гром почти сразу следует за вспышкой молнии.

– Это безумие.

Но это его возбуждает – может, и в самом деле получится. Может, Ушлый в состоянии заставить ее звучать, как Бэби заставляет звучать рояль.

– Он псих, – говорит Джилл. – На наркоту он меня больше не посадит.

– А как я могу этому помешать?

Кролик словно парализован – дождем, громом, своим любопытством, надеждой на то, что комбинация как-то расстроится, произойдет катастрофа и вслед за ней избавление.

Девчонка что-то кричит, но тут раздается удар грома, и Кролику приходится просить, чтобы она повторила.

– Тебя заботит только твоя жена! – кричит Джилл куда-то вверх, бушующим небесам.

Пайясек подходит сзади и бурчит насчет телефона. Кролик с трудом поднимается. Это хуже похмелья, надо прекратить, а то ведь каждый вечер. Надо взять себя в руки. Взять в руки. Разозлиться.

– Дженис, ради всего святого...

– Это не Дженис, Гарри. Это я, Пегги.

– О, привет. Как дела? Как Олли?

– Забудь ты про Олли, никогда не упоминай при мне его имени. Он уже несколько недель не навещал Билли и ничего не давал на его содержание, а когда он наконец соизволил явиться, знаешь, что принес? Он же у нас гений – ты в жизни не догадаешься.

– Новый мини-мотоцикл.

– Щенка. Он принес нам щенка золотого ретривера. Теперь представь себе, что, черт подери, мы станем делать с этим щенком, притом что Билли целый день в школе, а меня с восьми до пяти каждый день не бывает дома?

– Ты получила работу. Поздравляю. Чем же ты занимаешься?

– Печатаю для «Бруэр филти» на Янгквист-стрит – они весь свой архив вносят в компьютер, и работа до того нудная, что кричать хочется, а главное: ты даже не знаешь, когда сделал ошибку, на выходе просто лента с дырками, а это ведь все важные цифры.

– Звучит отлично. Кстати, Пегги, о работе – у нас тут не любят, когда вызывают к телефону.

Голос ее звучит глуше, с большим достоинством:

– Пожалуйста, извини. Я хотела поговорить с тобой, пока Нельсон не слышит. Олли обещал Билли взять его с собой на рыбалку – не в это, а в будущее воскресенье, и я подумала, поскольку непохоже, чтобы ты когда-либо меня пригласил, не хочешь ли поужинать со мной в субботу, когда привезешь к нам Нельсона.

Он видит ее распахнутый халат, треугольник волос, серебристые дорожки на коже. Цыплят по осени считают – решила, значит, что уже пора.

– Это могло бы быть здорово, – говорит Кролик.

– Могло бы.

– Надо посмотреть, смогу ли: я нынче ведь несколько связан...

– Этот нахлебник так все еще и не уехал? Да вышвырни ты его, Гарри. Он просто обнаглел. Позвони в полицию, если он будет артачиться. Уж очень ты, Гарри, пассивный.

– Угу. А может, и еще какой.

Лишь закрыв за собой дверь кабинетика и выйдя на яркий свет к своей машине, Кролик почувствовал, как марихуана вцепилась в него, спеленала ему колени. Никогда больше. Пусть Иисус приходит к нему иным путем.

– Расскажи нам про Вьетнам, Ушлый.

Травка проникает в кровь Кролика, и он чувствует такую близость, такую близость со всеми ними и со всем вообще: с лампой с основанием из дерева-плавника, с вихрастой головой Нельсона, с голыми ногами Джилл, с ее слегка толстоватыми лодыжками. Он любит их всех. Всех. Его голос влетает в них и вылетает. Ушлый закатывает к потолку красные глаза. Все приходит к нему с потолка.

– Почему ты хочешь, чтобы я рассказал? – спрашивает он.

– Потому что я там не был.

– А ты считаешь, что должен был бы быть, верно?

– Да.

– Почему?

– Не знаю. Из чувства долга. Из чувства вины.

– Нет, сэр. Ты хотел бы там быть, потому что там что-то происходило, верно?

– О'кей.

– Лучшего места не было, – произносит Ушлый не вполне вопросительным тоном.

– Что-то в этом роде.

Ушлый продолжает, слегка напирая:

– Там ты не чувствовал бы себя таким кастратом, верно?

– Я не знаю. Если не хочешь говорить об этом – не надо. Давайте включим телевизор.

– Там показывают «Команду», – говорит Нельсон.

А Ушлый продолжает:

– Если ты не способен трахаться, никакие грязные картинки тебе этого не заменят, верно? А если способен, тоже не заменят.

– О'кей, не рассказывай нам ничего. И постарайся следить за своей речью при Нельсоне.

Ночью, когда Джилл в постели поворачивается к Кролику, он обнаруживает, что ему неприятно ее несозревшее твердое молодое тело. Дым, сидящий у него внутри, мешает пробудиться желанию, хотя разнообразные желания мелькают, сменяя друг друга и отвлекая его, и это мешает ему ответить на призыв Джилл, призыв, которому он сам помог возникнуть в ее девичьем теле. Однако он думает о том, что ее рот осквернен поцелуем Ушлого, и чувствует, что она испоганена его отравой. Не может Кролик простить ей и того, что она из семьи богатеев. Но, несмотря на эти повторяющиеся из ночи в ночь унизительные для нее отказы от любви, он чувствует, как что-то вопреки всему крепнет в нем, – возможно, любовь. А она все больше и больше льнет к нему – далеко позади осталась та ночь, когда она ринулась на него, словно девчушка, подпрыгивающая, чтобы сорвать яблоко с ветки.

Этой осенью Нельсон открыл для себя футбол – в школе есть команда, а его маленький рост в этой игре не помеха. Когда Гарри возвращается под вечер домой, он застает мальчишку за тренировкой – Нельсон снова и снова посылает мяч, сшитый из черных и белых пятиугольников, в дверь гаража, под баскетбольным щитом, который давно висит без дела. Мяч с отскока пролетает мимо Нельсона, Гарри подхватывает его, – так непривычно держать в руках мяч, сшитый из кусков. Кролик пытается забросить его в корзину. И промахивается.

– Разучился бросать мяч, – говорит он. – Так чудно чувствуешь себя, когда стареешь, – признается он сыну. – Мозг посылает приказ, а тело не слушается.

Нельсон снова изо всей силы бьет по мячу краем ноги, посылая его в одно и то же место двери, с которого уже слезла краска. Парнишка уже научился останавливать мяч, принимая его на голень, под колени.

– А где двое других?

– В доме. И ведут себя странно.

– В каком смысле странно?

– Ну ты же знаешь. Как всегда. Накурились. Ушлый спит на диване. Эй, пап!

– Что?

Нельсон раз, другой изо всей силы ударяет по мячу, пока мяч не возвращается к нему и он не набирается смелости высказаться.

– Ненавижу я здешних ребят.

– Каких ребят? Я никогда никого не вижу. А когда я был маленьким, мы все проводили время на улице.

– Они торчат у телевизора, а потом идут на спортплощадку и торчат там.

– Почему же ты их ненавидишь?

Нельсон взял мяч и стал перебрасывать его с одной ноги на другую – ноги у него такие же ловкие, как руки.

– Томми Фрэнкхаузер сказал, что у нас живет ниггер, и сказал, что отец его говорит, это поганит всю округу и что нам лучше сделать выводы.

– А ты что на это ему сказал?

– Я сказал, пусть сам делает выводы.

– Ты подрался с ним?

– Да я хотел, только он на голову выше меня, хоть мы и в одном классе, так что он только рассмеялся.

– Пусть тебя это не волнует – ты еще вырастешь. Все мы, Энгстромы, поздно расцветаем.

– Я ненавижу их, пап, ненавижу! – И он головой посылает мяч вверх, так что тот отскакивает от крытой тентом крыши гаража.

– Не надо никого ненавидеть, – говорит Гарри и входит в дом.

Джилл на кухне плачет над сковородкой с бараньими отбивными.

– Огонь никак не прибавляется, – говорит Джилл. Она так прикрутила газ, что крошечные языки пламени мерцают голубыми вспышками. Кролик поворачивает ручку, увеличивая пламя, и Джилл, вскрикнув, падает ему на грудь, прижимается, и глаза у нее от напускного страха становятся темно-зелеными. – От тебя пахнет краской, – говорит она ему. – Ты весь такой чистый, вкусно пахнущий, как свежий номер газеты. Каждый день свежая газета появляется у двери.

Он крепко обнимает ее, и ее слезы, проникнув сквозь рубашку, щекочут ему кожу.

– Ушлый тебе ничего не давал?

– Нет, папочка. Я хочу сказать, любименький. Мы весь день провели в доме, смотрели программы викторины – Ушлому не нравится, что теперь в программах всегда участвует супружеская пара негров, он называет это спекуляцией на символах.

Кролик принюхивается к ее дыханию, и, как она и сказала, в нем не чувствуется ничего – ни запаха спиртного, ни запаха травки, лишь аромат невинности, легкий привкус сахара, запах, напоминающий о качалке на крыльце и запотевшем кувшине.

– Чай, – изрекает он.

– До чего изящный носик, – говорит Джилл, имея в виду нос Кролика, и щиплет его. – Правильно. Мы с Ушлым пили сегодня чай со льдом. – Она продолжает ласкать его, тереться об него, и ему становится грустно. – Ты такой весь изящный, – говорит она. – Такой огромный снеговик, весь сверкающий, только нет морковки вместо носа, зато она есть вот тут.

– Эй! – вскрикивает он, отскакивая.

– Тут ты мне нравишься больше, чем Ушлый, – с самым серьезным видом объявляет Джилл, – по-моему, когда мужчинам делают обрезание, это их уродует.

– Ты сможешь приготовить ужин? Пожалуй, лучше тебе подняться наверх и лечь.

– Ненавижу, когда ты такой правильный, – говорит она ему, но без всякой ненависти, голосом, который качается, как корзинка в руках ребенка, идущего домой, – могу ли я приготовить ужин – да я все могу, я могу летать, могу доставлять удовольствие мужчинам, могу водить белую машину, могу считать по-французски до любого числа. Смотри! – Она задирает платье выше талии. – Я рождественская елка.

Но ужин, когда он появляется на столе, плохо приготовлен. Бараньи отбивные отзывают резиной и совсем синие около кости, недоваренный горошек хрустит во рту. Ушлый отодвигает от себя тарелку:

– Я не могу есть эту сырятину. Я не настолько дикарь, верно?

Нельсон говорит:

– Да нет, все вкусно, Джилл.

Но Джилл-то знает и опускает тонкое личико. На тарелку капают слезы. Странные слезы, не столько проявление горя, сколько химический конденсат, они появляются у Джилл, как бутоны на сирени. А Ушлый продолжает ее поддразнивать:

– Взгляни на меня, женщина. Эй ты, дырка, посмотри мне в глаза. Что ты видишь?

– Я вижу тебя. И весь ты посыпан сахаром.

– Ты видишь Его, верно?

– Неверно.

– Посмотри на эти занавески, лапочка. На эти уродливые, сшитые дома занавески, в том месте, где они как бы сливаются с обоями.

– Его там нет, Ушлый.

– Посмотри на меня. Посмотри же.

Они все смотрят на него. С тех пор как Ушлый поселился с ними, он постарел, бородка у него из остренькой стала кустистой, кожа стала тусклой, как у человека в заточении. И он сегодня без очков.

– Ушлый, Его там нет.

– Да смотри же на меня, ты, дырка. Что ты видишь?

– Я вижу куколку из грязи. Вижу черного краба. Мне как раз пришла в голову мысль, что ангел похож на насекомое, у которого шесть ног. Разве это не так? Разве ты не это хочешь от меня услышать?

Ушлый рассказывает им про Вьетнам. Он запрокидывает голову, словно потолок – это экран в кинотеатре. Он хочет рассказать по справедливости, но боится снова все обрушить на себя.

– Было это, когда все уже шло к концу, – медленно выдавливает из себя он. – Крыш, под которыми можно было бы спрятаться, не было, ты стоял на дожде и мок как животное, ты спал в ямах, вырытых в земле, из которых торчали корни, и, знаете ли, все же мог это сдюжить. Ты от этого не умирал. Интересно. Точно ты вдруг узнал, что есть другая жизнь, другой мир. Идешь в разведку, и вот откуда ни возьмись появляется какой-нибудь сморщенный вьетнамец в этой своей шляпе и пытается продать тебе курицу. А на дороге крохотные девчушки, хорошенькие, как куколки, пытаются продать тебе наркоту, разложенную по баночкам из-под фотопленки – их выбрасывают фотокорреспонденты, верно? Все очень сложно, и нет такой сети, – он поднимает руку, – в которую все это можно было бы загрести.

Из дыры в потолке на него обрушиваются цветные картинки. Зеленые машины, такого омерзительно зеленого цвета, пожирающие уродливые зеленые кусты. Красная грязь, спрессованная до узорчатой жижи гусеницами бронетранспортеров «амтрак». Изумрудная зелень рисовых полей, каждое растеньице повторено отражением в воде, четким, как монограмма. Белые человеческие уши, которые парень из другого взвода сушил, привязав к ремню у себя на поясе, и они стали как сушеные абрикосы, – это белый. Черные пижамы на изящных маленьких проститутках, точеных, как фарфоровые фигурки, – страшно даже дотронуться, хотя липкий парень в белом костюме все пристает: «Черный солдат – первый сорт, совсем большой палка, наши девочки любят брать рот». Красный цветок – не кровь, а бубновый туз, который носит на счастье в своем шлеме парень из его взвода. Все эти побрякушки на счастье – маленькие символы мира из расплавленного свинца, бусы, на бусинах написано: ЛЮБОВЬ, ДЕРЬМО, МАМА, ЗАРОЙТЕ МЕНЯ ПОГЛУБЖЕ, хошиминовские сандалии, вырезанные для крошечных ног из покрышек, тайские кресты, христианские кресты, крестовидные бомбы, которые «фантомы» сбрасывают по пути их следования где-то впереди, крестообразные следы от шнурков, остающиеся на ботинках, когда ты по нескольку дней их не снимаешь, блестящие зеленые мешки для трупов, перевязанные, как мешки с почтой, блики солнца на красной пыли, на голубом дыме, солнце, полосами падающее сквозь просветы в джунглях, где эти чудики поджидают тебя с русскими винтовками, неподвижные, как орхидеи, – все это обрушивается на Ушлого, и он тонет. Он понимает, что никогда не сможет членораздельно довести до сознания трех олухов, что за этими тонкими, как бумага, стенами существуют иные миры.

– Взять хотя бы только звуки, – говорит Ушлый. – Когда один из снарядов, вылетевший из миномета противника, разрывается возле того окопа, где ты сидишь, кажется, перед тобой встает стена, сплошная стена из грохота в двадцать футов толщиной, а ты всего лишь клоп. И где-то там, наверху, ноги, которые то ли встанут на тебя, то ли нет, – какая разница, верно? От этого, правда, мозги набекрень съезжают. А мертвецы, мертвецы – они такие жуткие, они такие... мертвые. Точно мышь, которую кошка придавила, погрызла и оставила. Я хочу сказать, они так не вяжутся со всем остальным, такие мирные, трудно придумать подходящее слово: вот этот сопун накануне вечером рассказывал тебе про свою девчонку дома, в Ошкоше, смачно так рассказывал, что у тебя аж у самого засвербило, а сегодня он подорвался на мине – ноги в одну сторону, сам в другую. Тяжко. Раньше было такое выражение: «Безжалостный мир». Там он и был таким.

– Кого ты называешь «сопуном»? – спрашивает Нельсон.

– Сопун – это пехота. Обычный солдат, который взят по набору, носит ружье и шагает с горы на гору. Зеленая машина, армия то есть, – она очень умная. Они посылают срочников в джунгли – пусть подрываются, а сверхсрочники отсиживаются в Лонгбине на базе и сообщают репортерам о боевых потерях. Взводу старичков чарли [54]54
  Чарли– прозвище вьетконговцев, бойцов Фронта национального освобождения Южного Вьетнама (Viet Cong – сокр. V.C.), поскольку принятое в армии кодовое обозначение буквы «С» – «Charlie» – Чарли). Так, Ушлый числился во взводе «С» (на армейском языке – Charlie)


[Закрыть]устроили веселую жизнь, но я уж зато на сверхсрочную не остался, нет. Я и так хлебнул сполна, верно?

– Я-то думал, это я Чарли [26]26
  Прозвище, употребляемое черными по отношению к белым.


[Закрыть], – говорит Кролик.

– А я думал, так называют вьетконговцев, – говорит Нельсон.

– И ты – чарли, и они – чарли, и я тоже, все – чарли. Я служил в третьем взводе, взводе чарли, второй батальон, двадцать восьмой пехотный полк, первая дивизия. Мы месили грязь вверх и вниз по течению реки Донгнай. – Ушлый смотрит в пустой потолок и думает: не то, не так надо говорить, продаю по дешевке. Трудней всего передать то святое, что было там. – Дело в том, что чарли, – говорит он, – они везде. Во Вьетнаме одни сплошные чарли, верно? Любой местный – чарли, и дело до того дошло, что ты спокойно мог поджарить старуху или маленького ребенка – они могли ведь быть теми, кто ночью натыкал острых бамбуковых палок, а могли и не быть, но это не имело значения. Многое не имело значения. Вьетнам, наверное, единственное в мире место, где для Дяди Сэма не имеет значения, белый ты или черный. В самом деле. Белые ребята умирали за меня. В армии к черному относятся действительно нормально – ведь черное тело может остановить пулю не хуже любого другого, вот они и ставят нас вперед, и не думайте, что мы за это не благодарны, еще как благодарны, мы очень стараемся остановить эти пули, мы так рады умирать бок о бок с белым. – На белом потолке по-прежнему ничего нет, но появилось какое-то жужжание, он начал выгибаться ввысь – пусть дух поднимает его выше и выше. – Одного парня, помню (и зачем вы заставляете меня все это вспоминать, я бы не знаю что отдал – только бы забыть), подстрелили в темноте – минометы вьетконговцев обрабатывали нас с захода солнца, – угораздило же нас попасть в эту долину, ну-ка, лежать в темноте рядом с вывернутыми внутренностями этого парня, я-то его не видел, но когда дал деру от линии огня, наступил на его внутренности, будто вляпался в желе, только еще хуже, а он вскрикнул и тут же умер – до той минуты он был еще жив. В другой раз мы вчетвером пошли в разведку, и они из АК-47 открыли по нам огонь, звук был совсем другой, чем от М-16, более трескучий, улавливаете? Не такой свистящий. Мы залегли. С нами был мальчишка, белый мальчишка из Теннесси, в жизни еще не брился и был наивный, как дитя, так он один тишком рванул в заросли и выбил их оттуда, но когда мы нашли его, пули прошили его надвое – просто немыслимо, чтобы человек мог в таком состоянии стрелять. Тяжко. В жизни бы не поверил, что можно видеть весь этот кошмар – и чтоб глаза не выкатились из орбит. А эти несчастные наши противники – они просто вызывали на себя напалм, серебряные банки так и сыпались с неба, и они выскакивали из джунглей прямо на тебя, все в огне, горели и отстреливались, сыпали пулями и горели, как факел на каком-нибудь параде, а некоторые валились прямо к тебе в окоп – считали, что уберечься от напалма можно только в нашем расположении. И ты приканчивал их, чтобы прекратить их вопли. Такие маленькие парнишки с лицами, как гуталин у нас на базе. Дошло до того, что убивать стало совсем не страшно, не было чувства, что это хорошо, – просто необходимо, как нужду справить. Верно?

– Не хочу я больше об этом слышать, – говорит Нельсон. – Меня от этого тошнит, и потом, мы пропускаем «Саманту».

Джилл говорит ему:

– Дай Ушлому рассказать, раз ему хочется. Ему полезно выговориться.

– Это было, было на самом деле, – говорит сыну Кролик. – Если бы этого не было, я бы и сам не захотел, чтобы ты такое слушал. Но это было, и нам придется все это переварить. Нам от этого не уйти.

– Мне «Шлиц».

– А я не знаю. Чувствую себя преотвратно. Имбирного.

– Гарри, ты не в себе. Как дела-то? Что-нибудь слышно от Дженис?

– Слава Богу, ничего. Как мама?

Старик придвигается ближе, словно собирается шепнуть ему на ухо грязное словцо.

– Откровенно говоря, ей лучше, чем кто-либо мог предположить еще месяц назад.

Теперь Ушлый кое-что видит на потолке – белые очертания на белом фоне, но тона белого разные, и такое впечатление, что одно вытекает из дыры в другом.

– А вы знаете, есть две теории того, как создавалась Вселенная? – спрашивает он. – По теории «большого взрыва» все случилось вдруг, ну прямо как в Библии, и мы до сих пор стоим на том, что Вселенная появилась из ничего сразу, вдруг, как сказано в Истинной книге, верно? И самое любопытное, что все это подтверждает. А по другой теории, которую лично я предпочитаю, только кажется, что все так произошло. Согласно ей все находится в стабильном состоянии, и хотя это правда, что все постепенно расширяется, Вселенная не истончается до полного превращения в ничто по той причине, что через странные дыры в нее все время поступает что-то новое. Вот это кажется мне правдоподобным.

– А какое это имеет отношение к Вьетнаму? – спрашивает Кролик.

– Это локальная дыра. Именно там мир перекраивается. И мы пожираем собственный хвост. Это дно, всегда ведь есть дно. Это колодец, в который ты заглядываешь и пугаешься собственного лица, отраженного в темной воде. Это конец. Это начало. Это прекрасно – люди в этой грязи совершают прекрасные поступки. Это то, где к нам пробивается Бог. Он идет, Чак, и Крошка Чак, и Леди Чак, впустите Его. Уничтожить цель, стрелять на поражение, ибо Хаос – это Его святой лик. И солнце проглянет. И луна станет красной. Луна – ярко-красная головка младенца, появляющаяся из чрева матери.

Нельсон вскрикивает и зажимает уши руками.

– Мне противно, Ушлый. Ты меня пугаешь. Я вовсе не хочу, чтобы Бог приходил, я хочу, чтобы Он оставался там, где Он есть. Я хочу вырасти таким, как он (имея в виду своего отца, Гарри, самого рослого мужчину в этой комнате), – обычным средним человеком. Мне противно слушать то, что ты рассказываешь про войну, – ничего это не прекрасно, наоборот, ужасно.

Ушлый отрывает взгляд от потолка и пытается сфокусировать его на мальчишке.

– Верно, – говорит он. – Ты все еще хочешь жить, ты все еще в их власти. Ты все еще раб. Не держись за это. Не держись за это, мальчик. Не будь рабом. Даже он – твой Папа Чак – кое-чему учится. Он учится умирать. Учится медленно, но помаленьку-полегоньку постигает истину, верно? – Его охватывает безумный порыв. И он подчиняется ему и поднимается с кресла. Подходит к мальчишке, который сидит на диване рядом с Джилл, и опускается перед ним на колени. Опускается на колени и говорит: – Не запирайся от Господа Бога, Нелли. Один мальчишка вроде тебя заткнул пальцем дыру в плотине, – вытащи палец. Пусть придет. Положи руку на мою голову и обещай, что не станешь прятаться от Господа Бога. Дай ему прийти. Сделай это ради Ушлого – ему ведь так долго было больно.

Нельсон кладет руку на шарообразную прическу Ушлого. Глаза у парнишки чуть не вылезают из орбит, когда он видит, как тонет в волосах его рука.

– Я не хочу причинять тебе боль, Ушлый, – говорит он. – Я вообще не хочу, чтобы кто-либо причинял боль кому-либо.

– Да благословит тебя Господь, мальчик.

Ушлому в его безумии кажется, что благословение нисходит на него самого с руки, погружающейся в шапку его волос, – так, как солнечный луч пробивается сквозь тучу. Нельзя обманывать мальчишку. Тихонько, медленно раздвигая лозы безумия, Ушлый укрепляется в своей уверенности.

– Проклятие! – взрывается Кролик. – Эта грязная маленькая война, которую хочешь не хочешь надо вести. И то, что ты там был, еще не повод разводить религиозную бодягу.

Ушлый поднимается с колен, пытаясь понять этого человека.

– Беда твоя в том, – наконец прозревает он, – что голова у тебя забита здравым смыслом. А здравый смысл – это чушь собачья, человече. С ним, конечно, можно прожить, но он не даст тебе познать. Ты просто ничего не знаешь, Чак. Даже не знаешь, что другого времени, кроме сейчас, вообще нет. И то, что происходит с тобой, это все, что происходит, верно? Ты – это все, верно? Ты. Это. Все. Я пришел оттуда, – и он показывает на потолок пальцем, похожим на коричневый мелок, – напомнить тебе об этом, ибо на протяжении этих двух тысяч лет вы снова все забыли, верно?

– Давай рассуждать здраво, – говорит Кролик. – Война во Вьетнаме – это неправильно, так?

– Неправильно? Как это может быть неправильно, человече, когда таков ход событий? И эти несчастные Умалишенные Штаты просто-напросто верны себе, верно? Нельзя же перестать быть самим собой, разве только другие заставят, верно? А других такого масштаба в обозримом пространстве и не видать. Как-то утром просыпается Дядя Сэм, смотрит на свой живот и видит, что превратился в какого-то таракана, – что же делать? Оставаться собой-тараканом – только и всего. Пока кто-нибудь не раздавит. Подходящего башмака на данный момент нету, верно? Ну так и делай свои тараканьи дела. Я не поклонник белых ли-бе-ралов вроде сенаторов южанина Фулдалла или янки Маккарти, от которого в дорогих колледжах еще недавно млели все студенты-педики, и не считаю, что Вьетнам – это ошибка, и мы в два счета все исправим, дайте только выбросить из правительственных кресел этих пещерных людей; это не ошибка, нет, и каждый президент сразу влюбляется в эту идею, это же либе-ра-лизм в действии, сладкая дырка, ягодка. Свободолюбы-либералы так долго вылизывали задницу мамаши-свободы, что подзабыли, как она выглядит спереди. Что такое либе-ра-лизм? Как дать радость всему миру, верно? Берешь старый испытанный принцип «человек человеку волк», посыпаешь сахаром погуще, чтоб везде сладко было, и готово, верно? Ну, а что может быть милее Вьетнама? Мы за то, чтобы этот берег был для всех открыт. Человече, зачем мы вообще нужны, если не затем, чтобы все для всех было открыто? Как сможет процветать капитал, если мы не будем держать открытыми несколько таких дырок? Война во Вьетнаме – это акт любви, верно? По сравнению с Вьетнамом удар по Японии выглядит омерзительно. Мы были тогда просто мерзкие насильники, а сейчас ведем себя цивилизованно. – Потолок заходил ходуном: Ушлый чувствует, как на него нисходит дар камлания, он словно шаман. – Мы – то, что надо. Два-три старых дурака вроде покойного Хо Ши Мина, возможно, не знали этого, но мы то, чего жаждет мир. Биг-бит, героин, черные члены, широкозадые машины и рекламные щиты – все это мы. Если Иисус сойдет на землю, Он сойдет здесь. Все остальные страны – просто дерьмо, верно? А у нас дерьмо бабуинов, верно? Пусть воцарится Царство Небесное, и мы погрузим мир в жаркое, чисто американское, зеленовато-голубоватое дерьмо бабуинов, верно?

– Верно, – говорит Кролик.

Получив такое поощрение, Ушлый прозревает истину.

– Во Вьетнаме, – говорит он, – во Вьетнаме наша божественная сущность – вылезает гнойниками. Кто не любит Вьетнам, тот не любит Америку.