Текст книги "Кролик вернулся"

Автор книги: Джон Апдайк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

И это правда: все эти ее слова, ее необузданная жажда соития перепугали его. Слишком много в ней влаги; что-то расширило ее. И восковая крепость ее молодого тела, идеальные полукружия ее ягодиц кажутся ему чужими, словно между ним и ею расстояние, заполненное сухим теплым костлявым телом мамы и смуглыми изгибами тела Дженис, ребрами Дженис, выпирающими над талией. Кролик чувствует, как ветры играют ее нервными окончаниями, догадывается, что ее зажигает что-то другое, не он, а он – лишь тень этого другого, белая тень, и его грудь – блестящий от пота щит, придавливающий ее. Джилл высвобождается из его объятий и, став на колени, проводит языком по его животу. Так они играют друг с другом, словно в тумане. Все вокруг расплывается. Они – на жестком ковре, экран телевизора над ними как планета-мать. Волосы Джилл у него во рту. Ее зад – два холма перед его глазами. Она пытается кончить у него на лице, но его язык недостаточно для этого силен. Она трется о его подбородок – вверх-вниз, пока ему не становится больно. А сама покусывает его. Он чувствует себя таким дураком, выпотрошенным, размягшим. Наконец он просит, чтобы она проводила своими грудями, этими твердыми маленькими холмиками, по его члену, который лежит, свернувшись, меж его ног. Это возбуждает его, и он пытается удовлетворить ее и удовлетворяет, хотя к тому моменту, когда она, содрогаясь, кончает, они оба плачут каждый над своей тайной, такой разной, оставшейся далеко позади, – дитя Луны и муж Земли.

– Я люблю тебя, – говорит он.

Она сидит на нем, продолжая трудиться, словно разъяренный механик, который, совершив трудное подсоединение, продолжает до одурения копаться в механизме.

Еле уловимый хлюпающий звук, с каким смешиваются их выбросы, вызывает у Кролика образ этакой серебряной машинки, работающей в животе Джилл, словно паук, возникший из нити их секреций и ткущий свою паутину. И эта паутина связывает их. Он говорит, сдаваясь:

– Да плачь же. Ну, давай.

Он притягивает ее к себе так, чтобы слились их щеки и соединились слезы.

Джилл спрашивает его:

– Почему ты плачешь?

– А ты?

– Потому что наш мир такой дерьмовый и я – часть его.

– А ты думаешь, есть другой, лучше?

– Должен быть.

– Что ж, – задумчиво произносит он, – может, и есть.

К тому времени, когда Нельсон возвращается домой, они уже приняли ванну, оделись, включили свет. Кролик смотрит шестичасовые новости (итоги летних бунтов, сводки убитых во Вьетнаме за неделю, прогноз количества аварий, которые могут произойти в будущий уик-энд, который завершится Днем труда), а Джилл готовит на кухне чечевичную похлебку. Нельсон разбрасывает по полу и по стульям нераспакованную добычу за день, проведенный с Дженис: новые эластичные трусы, майки, безразмерные носки, две пары брюк, четыре спортивные рубашки, вельветовый пиджак, широкие галстуки, даже запонки к светло-лиловой парадной рубашке, не говоря уже о новых мокасинах и кроссовках для игры в баскетбол. Джилл разглядывает покупки.

– Клево, а эти еще клевистей. Нельсон, мне просто жаль этих восьмиклассниц, которые все в тебя втрескаются.

Мальчишка не без тревоги смотрит на нее.

– Я знаю, так теперь не одеваются. И я не хотел – мама заставила. Магазины такие противные – просто забиты материальными ценностями.

– А в какие магазины она с тобой ходила? – спрашивает Кролик. – И как, черт побери, она расплатилась за все это барахло?

– Она везде открыла счета, пап. Она и себе кое-что купила – такую славную вещицу, похожую на пижаму, только ее можно надевать и на вечеринки, если ты женщина, ну и еще всякое. А мне купили костюм, зеленовато-серый в клетку, вполне что надо – мы сможем его забрать через неделю, когда его подгонят. Смешно, да, когда тебя всего обмеривают?

– А ты не помнишь, на чье имя она открывала счета? На мое или на Спрингера?

Джилл для смеха надела одну из новых рубашек Нельсона и, собрав волосы в хвост, перевязала их одним из его широких новых галстуков. Затем крутанулась, демонстрируя себя. Нельсон смотрит как завороженный, не в силах произнести ни слова. Он полностью в ее руках.

– На то имя, которое стоит на ее водительских правах, пап. Ведь это правильно, да?

– И на здешний адрес? Значит, все эти счета придут сюда?

– На тот адрес, который стоит на водительских правах, пап. Не нападай на меня: я говорил ей, что хочу джинсы, и ничего больше. И майку с Че Геварой, только такой не нашлось в Бруэре.

Джилл смеется.

– Нельсон, ты будешь самый разодетый радикал в школе Западного Бруэра. Гарри, галстуки-то шелковые;

– Значит, война. Эта сука по-хорошему не понимает.

– Пап, не надо. Я же не виноват.

– Я знаю. Успокойся. Тебе нужны новые вещи – ты же растешь.

– А мама, правда, клево выглядела в некоторых платьях.

Кролик подходит к окну, чтобы не давить больше на парня. Он видит, как медленно отъезжает его машина, старый «фэлкон». И на секунду видит тень от головы Дженис, которая сидит, напряженно пригнувшись к рулю, – кажется, должна бы уже привыкнуть к машинам, она же выросла среди них. Значит, она ждала – чего? Чтобы он вышел? Или просто смотрела на дом, возможно, чтобы увидеть Джилл? Или соскучилась по дому. Почувствовав, как дернулась щека, Кролик понимает, что улыбнулся, – улыбнулся при виде изображения флага на заднем стекле: значит, Дженис не разрешила Ставросу содрать его.

3
УШЛЫЙ

«Поимели нас, поимели!»

Голос с борта «Союза-5»

Как-то раз в сентябре Кролик возвращается с работы и обнаруживает в доме мужчину. Этот мужчина негр.

– Какого черта, – произносит Кролик, остановившись в передней возле свисающих с потолка трех мелодичных трубок музыкального звонка.

– А такого черта, человече, что это революция, верно? – говорит молодой черный мужчина, не вставая с мягкого, обитого коричневой материей кресла.

Очки сверкают, как два серебряных круга, бородка вдали от света кажется чернильным пятном. Он отрастил волосы, и они образуют на его голове большущий шар, так что Кролик не сразу узнал его.

Джилл, словно струйка дыма, стремительно поднимается с кресла, обитого материей с серебряной нитью.

– Ты не помнишь Ушлого?

– Как же я могу его забыть!

Кролик делает шаг вперед, протянув для рукопожатия руку, а у самого ладонь пощипывает от страха, но Ушлый и не думает вставать, и Кролик опускает руку, не оскверненную прикосновением.

Ушлый внимательно смотрит на опущенную белую руку, выдыхая дым. Сигарета у него обычная, с табаком.

– Вот это по мне, – говорит Ушлый. – Мне по душе твоя враждебность, Чак. Как говаривали во Вьетнаме, тем и живем.

– Мы с Ушлым тут просто беседовали, – говорит Джилл: голос у нее изменился, стал более испуганным, более взрослым. – Я что, не имею на это права?

– А я думал, ты в тюрьме или еще где, – говорит Кролик, обращаясь к Ушлому.

– Его выпустили на поруки, – немного поспешно поясняет Джилл.

– Дай ему самому сказать.

Ушлый нехотя поправляет ее:

– Для точности мне давно пора обратно. Я просто не явился. И теперь, по выражению местных легавых, я в розыске. Значит, аппетит у них на меня разыгрался.

– Ему пришлось бы отсидеть два года, – говорит Джилл. – Два года ни за что – никого не ударил, ничего не украл – просто ни за что, Гарри.

– Бэби тоже не явилась?

– Бэби – она дама. – Ушлый произносит это усталым тоном человека, уточняющего детали. – Она легко заводит друзей, верно? А у меня нет друзей. Я славлюсь своим умением всех восстанавливать против себя. – И уже другим голосом, фальцетом, дрожащим от отвращения, выкрикивает: – Ах, какой пла-а-а-хой ниггер!

Кролик вспоминает, что Ушлый умеет говорить на разные голоса – и ни один из них не его настоящий голос.

И он говорит Ушлому:

– Рано или поздно тебя поймают. Это очень плохо, когда человек, отпущенный на поруки, не является. Ведь вполне возможно, что ты отделался бы условным сроком.

– Один такой у меня уже есть. Властям надоедает без конца давать условные сроки, верно?

– Но ты же ветеран Вьетнама!

– Ну ветеран – дальше что? Я, кроме того, еще и черный, и безработный, и грубиян, верно? Я хочу подорвать государство, а старина государство хоть и не сразу, но начинает соображать, кто ему друг, а кто не очень.

Кролик разглядывает игру теней на старом кресле, пытаясь нащупать верный тон. Это кресло у них со свадьбы – его принесли с чердака Спрингеров. Надо как-то положить конец этому бреду. Он говорит:

– Сейчас ты рассуждаешь хоть куда, но мне кажется, ты, парень, малость сдрейфил.

– Я тебе не парень.

Кролик поражен – это же нейтральное слово, спортсмены всегда так обращаются друг к другу. Он пытается сгладить неловкость:

– Ты сам себе вредишь. Пойди сдайся – днем раньше, днем позже, значения не имеет.

Ушлый лениво потягивается в кресле, зевает, затягивается и выпускает дым.

– Только сейчас понял, – говорит он, – у тебя же представления белого джентльмена о полиции и ее образцовой работе. А нет ничего, повторяю – ничегошеньки, что доставило бы полисменам больше удовольствия, чем повыдергать крылышки у безмозглого черного бедолаги. Сначала вырвать коготки, а потом и крылышки. Собственно, для этой священной миссии они и созданы. Содрать меня с твоей спины и швырнуть под твои вонючие ноги, так ведь?

– У нас же здесь не Юг, – говорит Кролик.

– Угу! Дружище Чак, ты никогда не думал заняться политикой? А ведь в этом округе не найдется клерка, который верил бы в то, во что ты веришь. Так знай: Юг – он везде. Мы с тобой находимся в пятидесяти милях от линии Мейсона-Диксона [38]38
  Южная граница Пенсильвании; до начала Гражданской войны символизировала границу между свободными и рабовладельческими штатами.


[Закрыть], а в Детройте, который еще дальше на север, негритянских мальчишек расстреливают, как рыбу в садке. Знай: хлопок и сюда пришел. Начался сезон линчевания. В наших умалишенных Штатах каждый неудачник становится расистом. – Смуглая рука, вынырнув из тени, изящно мелькает и снова опускается. – Извини, Чак. Это так просто, что и объяснять неохота. Почитай лучше газеты.

– Я и читаю. Ты рехнулся.

– Система прогнила, Гарри, – вставляет Джилл. – Законы пишутся для защиты малочисленной элиты.

– Вроде тех, у кого есть собственные яхты в Стонингтоне, – говорит он.

– Один – ноль в твою пользу, – объявляет Ушлый, – верно?

Джилл вскипает.

– Ну и что, я же от этого сбежала, я это отбросила, я на это начхала, Гарри, а тебе все это по-прежнему нравится, ты все это глотаешь, жрешь мое дерьмо. И дерьмо моего отца. И всех вообще. Неужели ты не понимаешь, как тебя используют?

– Скажем, сейчас меня собираешься использовать ты. Ради него.

Она застывает, бледная как смерть. Губы превращаются в ниточку.

– Да.

– Ты с ума сошла. Меня за это самого посадить могут.

– Гарри, ну всего на две-три ночи, пока он не перехватит деньжат. У него родные в Новом Орлеане, он туда и поедет. Верно, Ушлый?

– Верно, сладкая моя. Ох, как верно.

– Его ведь арестовали не просто за то, что он курил травку, – легавые думают, что он торговец, распространитель, да они его распнут, Гарри. Честное слово, распнут.

Ушлый принимается тихонько напевать «Этот старый, грубо сколоченный крест».

– Ну, а он в самом деле торговец?

Ушлый усмехается под своим большим шаром из волос.

– Чего для тебя добыть, Чак? Снотворные таблетки, смешные горошки, красных дьяволят, багровое сердце? В Филадельфии сейчас столько Панамского красного, что его скармливают коровам. Или хочешь нюхнуть немножко гарика, чтоб как следует разобрало?

И он протягивает из глубины своего кресла бледные ладони, скрючив пальцы, точно там лежит горка разноцветной отравы.

Значит, он носитель порока. В детстве Кролик, из чистого любопытства, побуждавшего его, например, покрутить пальцем в пупке, а потом понюхать, – приподнимал металлическую крышку с мусорного бака на заднем дворе, за углом гаража, где был привинчен баскетбольный щит с кольцом. А сейчас перед ним таким же образом раскрывается этот черный – вонючий колодец, в котором не видно дна.

Гарри поворачивается к Джилл и спрашивает ее:

– Почему ты мне это навязываешь?

Она отворачивает голову, показывая профиль с длинным подбородком, который так и просится на медальон, с каким солдат идет в бой.

– Я по глупости решила, что ты можешь мне довериться. Не следовало тебе говорить, что ты любишь меня.

Ушлый принимается напевать старую песенку, «Настоящая любовь», которую когда-то, в картине «Высший свет», исполняли дуэтом Бинг Кросби и Грейс Келли.

Кролик повторяет:

– Почему?

Ушлый встает с кресла.

– Иисусе, не дай мне осквернить блевотиной влюбленных белых неврастеников. Почему? Да потому что я весь день ее трахал, верно? Если я уйду, она пойдет со мной, эй, Джилл, лапочка, верно?

Она произносит, снова сквозь поджатые губы:

– Верно.

– Да мне приплати, я тебя не возьму, сучонка похотливая, – говорит ей Ушлый. – Ушлый уйдет один. – И, обращаясь к Кролику, добавляет: – Покедова, Чак. Нужны вы мне, стручки маринованные, хотя забавно было наблюдать, как ты извиваешься, точно уж на сковородке.

Теперь, когда Ушлый встал, видно, какой он тощий и жалкий в своих джинсах и вылинявшей армейской куртке, с которой спороты нашивки. Шар из волос делает совсем маленьким его лицо.

– Пока, – с облегчением произносит Кролик, чувствуя, что у него перестало крутить в животе, и поворачивается к Ушлому спиной.

Однако Ушлый не намерен так просто уйти. Он подходит к Кролику, дыша на него чем-то пряным. И говорит:

– Вышвырни меня. Я хочу, чтоб ты сделал это своими руками.

– А я не хочу.

– Давай, давай.

– Я не желаю драться с тобой.

– Я же трахал твою девку.

– Не без ее же согласия.

– И паршивой же она оказалась сучкой. Все равно что сунуть свой болт в тиски.

– Ты его слышишь, Джилл?

– Эй, Кролик! Тебя ведь Кроликом звали, верно? Мамка твоя проститутка, верно? Она ложится со старыми черными пьянчугами позади железнодорожной станции за пятьдесят центов, верно? А если у кого нету пятидесяти центов, дает и задарма, потому как любит это дело, верно?

Мама в далеком прошлом. Запахи в ее комнате – лекарств, теплой постели. От тех лет, когда она была здорова, у Кролика осталось в памяти лишь ее крупное тело, склоненное над кухонным столом с фарфоровой столешницей, эмаль которой за многие годы протерлась в четырех местах; она не садится с ним за стол, она уже поела, она кормит его ужином, а он поздно вернулся домой с тренировки, уже темно, и в окнах уже стекла, а не сетки.

– А папка твой извращенец, верно? Да и ты, наверно, такой же, раз спокойно жрешь все это дерьмо. И жена твоя не смогла жить с извращенцем – ведь это все равно как если б тебя трахала мышь, правда? Ты и есть мышь там, внизу, эй, разве я не прав, ну-ка дай пощупать. – Он протягивает руку, Кролик отбрасывает ее прочь. Ушлый в восторге пританцовывает. – Ничего там нет, верно? Эй, Кролик, Джилл говорит, ты веришь в Бога, так у меня для тебя новость. Твой Бог – гомик. Твой белый Бог даст сто очков вперед любому черномазому педриле. Он сосет у Святого Духа и заставляет Сына смотреть. Эй, Чак! Еще одно: никакого Иисуса нет. Он был тот еще мошенник, верно? Просто римлян подкупили, чтоб они позволили вытащить из могилы его труп, потому как уж больно он вонял, верно?

– Ты добился лишь того, – говорит Кролик, – что я вижу, какой ты псих.

Но в нем нарастает, поднимаясь, сладкое чувство ярости. Перед мысленным взором возникают картины, виденные в воскресной школе: мертвец белее лилий, лиловые камни, возле которых его поцеловал Иуда.

А Ушлый приплясывает в больших, видавших виды армейских ботинках. Он ударяет Гарри в плечо, дергает за рукав белой рубашки.

– Эй! Хочешь знать, как я все это узнал? Хочешь знать? Эй, настоящий Иисус – это я. Черный Иисус, верно? Никакого другого нету-нету! Стоит мне пёрнуть – в небе молния сверкнет, верно? Ангелы только успевают собирать мои испражнения лопатами, каждая из золота в миллион карат, верно? А ну, опускайся на колени, Чак. Поклоняйся мне. Я есьм Иисус. Целуй мои яйца, ибо они Солнце и Луна, верно тебе говорю, а мой краник – комета, и голова его – огнедышащее сердце неземного совершенства, которое да будет вовеки! – И, вращая головой, словно марионетка, Ушлый расстегивает молнию, готовясь показать свое чудо.

Вот теперь он достал Кролика. Злость и страх настолько переполняют его, что все поры его раскрылись. Он с наслаждением подходит к парню и чувствует, как кулаки его погружаются, один – в область живота, другой – чуть ниже горла. Он боится ударить в лицо, а то очки могут разбиться и порезать Ушлого. А Ушлый сворачивается и хлопается на пол с сухим стуком, и когда Кролик снова хочет его ударить – ударять некуда, перед ним лишь острые углы, трясущиеся как шлифовальная машина. У Кролика начинает саднить руки. Он жаждет заставить эту тварь развернуться: ведь есть же в нем какое-то мягкое место, куда его можно поразить и убить; скрюченная спина – слишком твердая, но когда Кролик ударяет костяшками в ухо, Ушлый издает приглушенный всхлип.

Джилл кричит и изо всех сил тянет его за полу рубашки; сладостное чувство отступает, и Кролик обнаруживает, что его кисти и запястья все исцарапаны. Противник лежит, скрючившись, на полу, на ковре, за который они заплатили по одиннадцать долларов за ярд и который должен был бы продержаться дольше, чем более мягкий за пятнадцать долларов, больше нравившийся Дженис (она всегда говорила, что этот ковер напоминает ей покрытие, которое используют для миниатюрных полей для гольфа), – скрючившись умело, прижав к подбородку колени и закрыв голову руками и задвинув ее как можно дальше под диван. Джинсы задрались, и Кролика поражает, какие у парня тощие икры и щиколотки, словно две черные блестящие иглы для вязания. Люди, скроенные из нового материала. Более ноского, более равномерно стареющего. А Джилл всхлипывает:

– Гарри, хватит, хватит.

Настойчиво, уже не в первый раз, звучат три тона музыкального звонка у входной двери, но до этого никому нет дела, звуку не восторжествовать над тем, что происходит.

Дверь распахивается. На пороге стоит Нельсон в своей новой одежде для школы – полосатой спортивной рубашке и канареечно-желтых брюках. За ним – Билли Фоснахт, на голову выше Нельсона.

– Эй, – произносит с пола Ушлый. – Это Крошка Чак явился, верно?

– Это что, вор, пап?

– Мы слышали, как трещала мебель и вообще, – говорит Билли. – Мы не знали, что делать.

– Мы решили, что, если будем трезвонить в дверь, шум прекратится, – объясняет Нельсон.

Джилл говорит ему:

– Твой отец совсем перестал владеть собой.

– А почему именно я должен всегда владеть собой? – спрашивает Кролик.

Ушлый поднимается с пола, словно вылезая из пыльного ящика, осторожно выпрастывает одну ногу, затем другую и говорит:

– Я просто зашел познакомиться поближе, Чак, в следующий раз прихвачу с собой пушку.

– А я-то думал, что по крайней мере увижу один-другой прием карате, которым учат в армии, – подтрунивает над ним Кролик.

– Боюсь их применять. Могу ведь разрубить пополам, верно?

– Папа, кто это?

– Это приятель Джилл, зовут его Ушлый. Он поживет у нас пару дней.

– В самом деле?

Это спросила Джилл.

Кролик пытается понять, почему он так сказал. На костяшках его горят ссадины; от возбуждения осталось подташнивание; сквозь легкий туман, который все еще колышется вокруг него, он видит, что столик опрокинут, а лампа с основанием из дерева-плавника лежит на ковре, но в целости. Терпение и преданность вещей поражают его.

– Конечно, – говорит он. – Почему бы и нет?

Ушлый внимательно смотрит на него с дивана, на который он сел, согнувшись, пытаясь утишить боль от удара в живот.

– Чувствуешь себя виноватым, да, Чак? Маленький подарочек, чтобы смыть свои грехи, да?

– Ушлый, он же проявляет великодушие, – с упреком произносит Джилл.

– Уясни себе одно, Чак: никакой благодарности. Все, что ты делаешь, делай из эгоистических побуждений.

– Верно. Мне, может, нравится лупить тебя.

А на самом деле Кролик в ужасе оттого, что оставляет у себя этого человека. Ему же придется спать в одном с ним доме. Ночью Ушлый, сам черный как ночь, может подобраться к нему с ножом, блестящим, как луна. Он еще и оружие добудет, недаром грозил. «БЕГЛЕЦ ОТ ПРАВОСУДИЯ ДЕРЖИТ НА МУШКЕ СЕМЬЮ. Мэр клянется, что не пойдет на сговор». Зачем он добровольно впустил к себе в дом опасность? Чтобы заставить Дженис прийти ему на выручку? Эти мысли, как вспышка, проносятся в голове Кролика. Нельсон подходит к чернокожему. Его запавшие глаза серьезны. Погоди, погоди. Он – отрава, он – убийца, он – черный.

– Привет, – говорит Нельсон и протягивает руку.

Ушлый вкладывает свои тощие пальцы, четыре серых карандаша одинаковой толщины как на концах, так и в середине, парнишке в руку и говорит:

– Привет, Крошка Чак. – И, кивнув на Билли Фоснахта, стоящего за спиной Нельсона, спрашивает: – А кто этот твой страхолюдный дружок?

И все, все смеются, даже Билли, даже сам Ушлый хрюкает от такой неожиданно-прозорливой характеристики – Билли действительно страхолюдный: тощая, как у отца, шея, большие уши и телячьи, как у матери, глаза, да к тому же юношеские прыщи, испещряющие его щеки и подбородок. Новый взрыв смеха окончательно убеждает Билли, что они смеются не над ним, а от облегчения, что им дарована истина, от радости братания, оттого, что они все вместе участвуют в этом смехе, – их дом сейчас стал как бы яйцом, которое они дружно тюкают изнутри клювами, а веселые трещинки разбегаются по скорлупе.

Но в постели, когда дом погружен в темноту и Билли уехал домой, а измотанный Ушлый тяжело дышит внизу на диване, Кролик снова спрашивает у Джилл:

– Почему ты мне это навязываешь?

Джилл дергает носом, поворачивается к нему лицом. Она настолько легче Кролика, что буквально скатывается к нему под бок. Часто, проснувшись утром, он обнаруживает, что она чуть не выжила его из собственной постели – ее острые локотки так и впиваются в его тело.

– Он был такой жалкий, – поясняет она. – Он только на словах буйный, а на самом деле – ничто, он действительно хочет стать черным Иисусом.

– Ты поэтому дала ему трахать себя? Или не давала?

– Вообще-то не давала.

– Значит, он соврал?

Молчание. Она еще на дюйм придвигается к нему.

– По-моему, это не считается, когда ты просто позволяешь кому-то что-то делать, а сама в этом не участвуешь.

– Значит, ты не участвовала.

– Нет, это меня не затрагивало, а словно происходило где-то за миллионы миль от меня.

– А со мной как? Так же – ты ничего не чувствуешь, настолько это далеко от тебя. Значит, на самом деле ты у нас девственница, так?

– Ш-ш. Шепотом. Нет, с тобой я кое-что чувствую.

– Что же?

Она придвигается ближе и обхватывает рукой его толстую талию.

– Ты у меня как тот большой забавный плюшевый мишка, которого подарил мне папа. Он любил привозить всякие невероятные дорогущие игрушки из магазина Шварца в Нью-Йорке, например, жирафа в шесть футов высотой за пятьсот долларов, с ними и играть-то было нельзя, они просто стояли и занимали место. Мама терпеть их не могла.

– Премного благодарен. – И он неуклюже поворачивается к ней лицом.

– А в другое время, когда ты на мне, я вижу в тебе ангела. Пронзающего меня мечом. Мне кажется, ты вот-вот о чем-то возвестишь – например, о конце света, а ты не говоришь ничего – только пронзаешь меня. И это прекрасно.

– Ты меня любишь?

– Не надо, Гарри. После тех экспериментов, когда мне явился Господь Бог, я ни на ком не могу сфокусироваться.

– И на Ушлом тоже?

– Он ужасен. Ужасен. Весь какой-то ощетинившийся – столько в нем злости.

– Тогда, ради всего святого, почему же?..

Она затыкает ему рот поцелуем.

– Ш-ш-ш. А то он услышит.

Звуки свободно проникают вниз: перегородки в доме такие тонкие. Все комнаты словно камеры единого, полного шорохов сердца.

– Потому что я должна, Гарри. О чем бы меня мужчина ни попросил, я должна ему это дать, я не заинтересована в том, чтобы что-то сохранять для себя. Понимаешь, все ведь сплавляется воедино.

– Не понимаю.

– А я думаю, что понимаешь. Иначе почему бы ты разрешил ему остаться. Ты же избил его. Чуть не убил.

– Угу, это было приятно. Я ведь думал, что потерял форму.

– Так или иначе, теперь он здесь. – Она распластывается на нем, словно на него ложится воздушный покров. Он видит сквозь нее синеющее окно, освещенное луной, оно выходит на крышу гаража – шифер со странными тенями, создающими иллюзию толщины. Джилл признается таким тихим шепотом, что ему кажется, будто он слышит ее мысль: – Он пугает меня.

– Меня тоже.

– Одна половина меня хотела, чтобы ты его вышвырнул. Даже больше, чем половина.

– Ну, если он новый Иисус, – и Кролик улыбнулся, хотя Джилл этого не видела, – не помешает оказать ему небольшую услугу.

Тело ее расширяется, словно растянутое улыбкой. Теперь уже ясно, что предательство и волнения, пережитые за этот день, должны быть преданы забвению с помощью любви. Кролик берет в руки ее голову, гладит выпирающие бугорки за раковинами ее ушей, держит в ладонях всю эту округлую чашу, в которой запечатан дух. Зная, что она откликнется на любовный зов, он отчетливо видит дальнейшее – так же отчетливо, как вырисовываются очертания всего окружающего перед снегопадом. Он тоже хочет внести изменения в обычный ритуал:

– К тому же Дженис ведь в последнее время отступала от правил, вот и я решил отступить.

– Чтобы отплатить ей той же монетой?

– Чтобы не отставать от нее.

Набор шел узкой колонкой:

Осуждены за хранение наркотиков

В четверг девять местных жителей – восемь мужчин и одна женщина – были приговорены каждый к шести месяцам тюрьмы за хранение марихуаны.

Обвиняемые, представшие перед судьей Милтоном Ф. Шоффером, были задержаны полицией во время облавы в «Уголке Джимбо» на Уайзер-стрит 29 августа, рано утром.

Женщине, мисс Беатрис Грин, известной в местном эстрадном мире под именем Бэби, дали год условно, как и четверым из задержанных мужчин. Дела двух несовершеннолетних переданы в соответствующие судебные органы.

Десятый ответчик Хьюберт X. Фарнсуорт не явился в суд и лишен права на возмещение суммы залога. Выдан ордер на возмещение суммы залога. Выдан ордер на его арест.

Владелец «Уголка Джимбо» мистер Тимоти Картни из Пенн-

Уши Кролика уже привыкли улавливать, когда Пайясек подходит к нему сзади, чтобы позвать к телефону. В его поступи есть что-то усталое и одновременно грозное, а в дыхании саркастическая заботливость.

– Энгстром, а не переставить ли нам твой линотип ко мне в кабинет. Или установить прямо тут телефонную розетку.

– Я ее так отлаю, Эд. Это в последний раз.

– Не нравится мне, когда личная жизнь мешает работе.

– Мне это тоже не нравится. Говорю тебе: я ей скажу.

– Скажи, Гарри. Скажи ради доброй старушки «Верити». Мы тут одна команда, и, чтобы соперники нас не сломали, нам всем надо очень стараться, давай не подводить друг друга, что скажешь?

Войдя в закуток из стеклянных матовых стен, Кролик произносит в телефон:

– Дженис, это наш последний разговор по телефону. Больше я к аппарату не подойду.

– А я тебе и звонить больше не стану, Гарри. После этого звонка мы будем общаться только через адвокатов.

– Как это?

– Как это? А вот так это.

– Как же это? Прекрати. Говори только по делу, ладно? А то мне надо возвращаться к машине.

– Ну, во-первых, за все время, что я здесь торчу, ты ни разу мне сам не позвонил, а во-вторых, мало было тебе этой хиппи, так ты взял в дом еще и чернокожего, ты просто невероятный человек, Гарри, мама всегда говорила: «Он не вредный, просто он имеет такое же представление о морали, как скунс, а может, и того меньше», и она была права.

– Он у нас всего на пару дней – нужно было помочь, ситуация скорее забавная.

– Еще бы не забавная. Обхохочешься! А твоя мать об этом знает? Я думаю позвонить ей и рассказать.

– А тебе-то кто рассказал? Он ведь не выходит из дома.

Кролик надеется своим рассудительным тоном немного остудить ее, и она действительно слегка отпустила удила.

– Пегги Фоснахт. Она сказала, что Билли приехал домой с выпученными глазами. Билли рассказал, что этот тип лежал в гостиной на полу и первым делом обозвал Билли.

– Он вовсе его не обзывал – просто хотел пошутить.

– Ну, хотела бы я научиться шутить. Очень бы хотела. Я встречалась с адвокатом, и мы подаем просьбу о том, чтобы мне немедленно передали Нельсона. Развод последует. Поскольку ты виновная сторона, ты сможешь снова жениться только через два года. Вот так, Гарри. Мне очень жаль. Я считала нас людьми более зрелыми, до чего же мне ненавистен был этот адвокат, и вообще все слишком мерзко.

– Угу, что ж, таков закон. Он служит интересам правящей элиты. Больше власти народу.

– По-моему, ты рехнулся. Честно, я так считаю.

– Эй, что ты имела в виду, когда сказала, что ты там торчишь, а от меня ни слуху ни духу? Мне казалось, ты сама этого хотела. Разве Ставрос не торчит там с тобой?

– Ты мог бы по крайней мере хоть немножко побороться за меня, – всхлипнув, произносит она и с шумом втягивает воздух между рыданиями. – Ты такой слабак, такой приспособленец, – с трудом выдавливает она и издает совсем уж животный звук, что-то между воркованьем и хрипом, словно выпуская из себя весь воздух.

– Поговорим потом, – говорит он, – позвони мне домой, – и вешает трубку, затыкая тем самым извержение слез.

Парка в разговоре по телефону с корреспондентом «Вэт» выразил возмущение и строгое порицание наркомании.

В момент ареста мистера Картни не было в здании.

Некоторое время ходили слухи, что это хорошо известное ночное заведение и место сборищ продается синдикату «черных капиталистов».

Во время перерыва на кофе к Кролику подходит Бьюкенен. Кролик нащупывает свой бумажник и при этом думает, повысится ли ставка. Инфляция. Помощь иностранным государствам. Социальное обеспечение. Если ставка повысится, он откажет. Если Бьюкенен попросит больше двадцатки, пусть отправляется протестовать на улицы. Однако Бьюкенен протягивает ему две десятидолларовые бумажки, не те же самые, но все равно настоящие.

– Друг Гарри, – говорит он, – никому не позволяй говорить, что черные не платят долгов. Я обязан тебе тысячу и один раз: твои две десятки сотворили чудо. Представляешь, сорвал банк два раза подряд? Я сам не мог поверить, да и никто не мог поверить, все эти придурки сделали ставки во второй раз так, точно завтра уже не будет. – И он сует деньги в руку Кролику, которая не сразу их берет.

– Спасибо, э-э, Лестер. Я вообще-то не думал...

– Не ожидал, что я верну?

– Ну, не так скоро.

– Иной раз один человек оказывается в нужде, иной раз – другой. Распространи это на всех – разве не этому учат нас великие люди?

– Наверное, да. Я что-то давненько не беседовал с великими.

Бьюкенен из вежливости хмыкает, раскачиваясь на пятках, что-то прикидывая, перекатывая зубочистку в губах под усами не толще самой зубочистки.

– Дошел до меня слух, тебе так туго приходится, что ты даже берешь постояльцев.