Текст книги "Наследие (сборник)"

Автор книги: Джоан Виндж

Соавторы: Вернор (Вернон) Стефан Виндж
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

– Почему ты принял эту штуку от такого скользкого типа, как Фитч? – спросила она, испытывая равные интерес и неодобрение. – У него такой вид, словно он и на стакан воды мусора не соберет. Почему ты позволил ему отдать нам эту хреновину?

Она мотнула головой в сторону анализатора. Или эту, но взгляд ее снова приковала недвижимая фигурка ящерки, и Митили почувствовала невольное восхищение. Хамелеон с изяществом танцора балансировал на единственной веточке своей клетки. Чужеродная и обескураживающая красота существа завораживала.

– Потому что сигнальный анализатор нам пригодится. Первое правило старателя. – Хаим бросил на нее резкий взгляд, подчеркивая сказанное. – И еще потому, что, если нам не улыбнется удача, через гигасекунду мы станем такими же лузерами, как и он.

Он выпустил сигнальный анализатор и пронаблюдал, как устройство, медленно опускаясь на груду покупок, глухо ударяется о нее. Потом отвернулся.

* * *

– Поднимаемся.

Митили щелкнула последним тумблером и почувствовала едва заметную перемену в поведении корабля – за стазисом последовала дрожь начинающегося движения. Они начали медленное, словно в торжественной процессии, перемещение за пределы космодрома и наружу. Наблюдая за происходящим в иллюминатор без заслонок, она ощущала, как спадают оковы тюрьмы, в которую для нее превратилась за последние мегасекунды Мекка. Неожиданно девушку охватило возбуждение – неслышимым взрывом грянула внутри музыка ударов сердца, кровь бодрее заструилась в венах при виде бесконечной ночи впереди, где обещанием нового начала вставала из–за умалявшегося горизонта Мекки центральная Небесная звезда системы.

Она огляделась на звук чьего–то слабого вздоха и увидела, как Хаим д'Артаньян прижимается к консоли совсем рядом – рукой подать. Ее восторг немедленно улегся, сжался, стал давящим напряжением. Свобода иллюзорна, неуверенна, так же эфемерна, как жизнь насекомых, которыми будет питаться в пути новый любимчик. Если в этом путешествии удача не улыбнется им, другого может и не случиться. И независимо от того, суждена ли им удача, придется терпеть его присутствие; темные неспокойные воды забурлили в ее подсознании, взметаясь при каждом взгляде на него. Перед ее мысленным оком промелькнули сцены прошлого, как мелькали снова и снова на голых стенах съемной комнаты… сцены предыдущего полета на корабле с д'Артаньяном в качестве пассажира; унижения, страдания, смерть Секки–Олефина – смерть, которая едва не погубила и ее саму, потому что Хаим д'Артаньян оказался слабаком.

Хаим посмотрел на нее, отведя глаза от ширящейся черноты небосклона, как если бы почувствовал на себе ее пронзительный взор. Едва заметно покачал головой, вряд ли отдавая себе в том отчет. Она не поняла, возвращает он так себя к реальности или что–нибудь отрицает.

Мекка полностью исчезла из виду позади; далекий алмазный осколок солнца расположился в центре иллюминатора и обзорного экрана. Она молча оглядела консоль. Трудноуловимая тяга ЭЯРД медленно, но верно разгоняла их в дальний путь к опустошенному тору дрейфующих в пустоте микромирков – Основному Поясу. До Гражданской войны там обитало подавляющее большинство населения Небесной системы, и там же почти все они приняли смерть.

Гражданская война обратила Основной Пояс в просторное кладбище, а его планетоиды сделала надгробными памятниками для сотни миллионов. Демархия как могла выживала после войны – почти все технологические артефакты Пояса уже были эвакуированы, но одинокие искатели сокровищ продолжали рыскать среди руин в надежде, что им повезет наткнуться на клад, который проглядели раньше, или, по крайней мере, повезет найти себе очередную цель поисков.

– А когда мы достигнем Пояса, тогда что? – неохотно, стараясь не выдать этого голосом, спросила она. – С чего начать?

– Мы начнем поиски, как только подлетим к первой встречной скале. Мой старик ничего не пропускал, даже если объектов не было на картах. Все старатели Основного Пояса используют тот же самый атлас, какой у нас сейчас, а они потратили на поиски пару наших с тобой жизней совместно, если не больше. – Он забарабанил по консоли почти грубо, вводя команды, и на срединном экране возникла карта. – Конечно, толку с этого ни разу не вышло, по крайней мере за то время, что я с ним летал. У него, как справедливо заметил Фитч, было полно грандиозных идей – и больше ничего. Он всегда сохранял уверенность, что найдет какой–нибудь пропавший во время войны завод по производству батарей или потерянный звездолет на околосолнечной орбите – или счастье всей жизни в гидропонном баке. Он только жаловался, что вот бы ему корабль получше или припасов побольше, или хотя бы отдохнуть подольше… Все они одинаковы. Дураки они. Искатели золота дураков.

Он стукнул по другой клавише, и экран померк. Вздохнув, он с трудом расслабился.

– Но… одна из его безумных идей, в самом конце, таки сработала.

Она удивленно полуобернулась.

– Да?! Так почему ты не…

– … не разбогател? – Он рассмеялся с тем же настроением, с каким вводил команды. – Потому что несчастный случай погубил его прежде, чем он успел добыть клад. Он был неудачник по жизни, неудачником и погиб. Корпоративные изыскатели заявили претензии на все его имущество, сграбастали и были таковы.

– А что пошло не так? Что с ним случилось? – спросила она с невольным любопытством.

– Не знаю.

Хаим сомкнул руки на животе и принялся без устали теребить складки одежды. У Митили тоже свело живот при воспоминании о Секке–Олефине.

– Но для него это уже не имеет значения. И, скорее всего, не будет иметь значения ни для кого еще очень долго. Даже для меня.

Он оттолкнулся от консоли, проплыл к ведущему на нижние уровни корабля колодцу и нырнул в него.

Она неуверенно наблюдала за его уходом. Невысказанные слова галькой колотились о ее зубы изнутри, тяжелые и холодные. Но она развернулась обратно к панели управления и вперилась в хронометр, который отсчитывал секунды, словно вел перепись звезд на небе.

* * *

Перепись продолжалась. По мере того, как секунды наслаивались на килосекунды, а те на мегасекунды, Митили вырабатывала модель поведения, позволявшую ей как можно меньше общаться с Хаимом д'Артаньяном и как можно тщательнее избегать самих мыслей о его присутствии на борту, словно пустой корабль принадлежал ей одной.

Но даже пустота эта поворачивалась против нее; спокойствия она ей не приносила, лишь освобождала место для воспоминаний, а те становились все горше, ершистей и бесконтрольней. Она могла отрицать настоящее или сбежать от прошлого, но не в состоянии оказалась проделать и то, и другое одновременно; чем дальше, тем отчетливей выглядело сходство между этим путешествием и предыдущим их совместным полетом, когда д'Артаньян еще был журналистом, а Сабу Сиаманг выступал убийцей. Молчание не приносило утешения, ибо негде ей было укрыться от серого чистилища собственного разума.

Она принуждала себя заниматься рутинными действиями по обслуживанию корабля, хотя до прибытия в Основной Пояс такие процедуры с необходимостью были редкими и необременительными. Она даже начала неосознанно конкурировать с д'Артаньяном за нехитрое развлечение покормить питомца, пока однажды кто–то из них двоих, непривычных к насекомым, не выпустил случайно всех кузнечиков на волю. Те разбежались по кораблю, попрятались во все щелки, наполнили тесные металлические пространства нежданным веселым стрекотом. Пришлось и Счастливчика отпустить из клетки, чтобы сам добывал себе пищу языком немыслимой длины и ловкости.

Время от времени она замечала краткие случайные колебания уровней энергии корабля, но спорадические попытки установить причину этого явления ни к чему не привели. Она проверила сигнальный анализатор, полученный от Фитча, прогнала все мыслимые тесты, пока не убедилась, что никаких неприятных сюрпризов устройство не таит. Больше искать источник глюка было решительно негде, и она снова выбросила эту задачу из головы. Она не потрудилась и упомянуть ее в кратких разговорах с Хаимом, поскольку обращалась к нему только тогда, когда избежать этого было невозможно.

Она ела без аппетита, одна в тесной каюте, и плохо спала; обрывки кошмаров липли к ней даже после пробуждения. Пыталась читать книги, прихваченные с собой в багаж, книги, всегда спасавшие ее, но и они казались ей оскверненными, искаженными прикосновением рук д'Артаньяна, его разума, нарушившего тайну страниц и личных мыслей, записаннных там. Она снова уложила книги в багаж, полная ненависти к нему и ко всем мужчинам. Даже к своему отцу, который, терзаясь виной за свою неспособность зачать сына, подарил ей эти книги и подбил занять мужскую роль в обществе, которое упорствовало в нежелании признавать за женщиной подобные права. Она чувствовала, как соскальзывает все ниже и ниже по какому–то желобу в бескрайнюю черноту, где все лишалось какого бы то ни было смысла; она знала – ей что–то нужно, что угодно, какая–нибудь опора, но не имела сил ни найти ее, ни дотянуться.

* * *

Она с трудом, превозмогая усталость, приступила к выполнению очередного функционального акта приема пищи, хотя ее желудок сжался и затвердел в ком от обуревавшего самоотрицания. Она выскользнула из каюты, проверила, нет ли Хаима в коридоре рядом с его обиталищем, и позволила себе упасть вниз, в столовую. Жилая палуба Матери была вполне просторна для двух человек, поскольку корабль изначально проектировался на команду из восьми; после безопасной утробной тесноты ее собственной каюты здесь показалось пустынно и неуютно.

Но, присмотревшись внимательней, она осознала, что на сей раз очутилась здесь не в одиночестве. Хаим с легкостью балансировал на стуле с ближней стороны широкого, тускло отливающего металлом стола в центре помещения. Услышав ее приближение, он развернулся, и на лице его возникло что–то близкое гневу. Она быстро отвела взгляд, но недостаточно быстро. Ноги со щелчком стукнулись о зеркальный пол.

– Митили…

Она упрямо отворачивалась, пробираясь к шкафчикам с провизией на камбуз. Вытащила банку кон–сервов и, даже не взглянув на этикетку, поставила разогреваться.

– Что ты здесь делаешь? – с отвращением проговорила она. Почти бессознательно Митили сдвинула циркадные ритмы так, чтобы спать и принимать пищу в совсем нетипичное время, но не пересекаться с ним.

– Я тебя жду.

– Зачем? С кораблем какие–то проблемы? – Она почти обернулась, потому что ей явилось воспоминание о той небольшой, но ускользавшей от объяснения флуктуации энергопитания.

– Да, – он выпрямился, облокотился о стол, поискал взглядом ее лицо. – С экипажем проблемы, черт подери!

– О чем это ты?

Ярость в его голосе заставила ее вздрогнуть.

– О ком я. О нас! Бога ради, а что, на корабле кто–нибудь еще есть? – Он сделал широкий жест и едва не потерял равновесие. – Так не пойдет. Не получится у нас работать вместе, делая вид, что на борту больше никого. В смысле, я так не могу, а ты как знаешь. Мы партнеры, нравится тебе то или нет; мы должны смириться с этим, иначе не выживем. Так не пойдет.

– Знаю, – пробормотала она едва слышно. Разогревшаяся банка подскочила в фиксаторе, и Митили дернулась от неожиданности.

– Ты что, провала нам желаешь? Тебе совсем наплевать, справимся мы или нет?

– Не знаю.

– Чего? – спросил он требовательно.

Она закусила внезапно скривившиеся губы, прижала тело и лицо к стойке.

– Мне не наплевать, не наплевать.

Частью себя она в тот же миг безмолвно кричала, что это вранье. Боже, нет. Мне начхать. Все напрасно… Рука ее ухватила воздух, протянувшись за чем–то безымянным.

– Митили… с тобой все хорошо? – Гнев покинул его так же внезапно, как проявился, голос стал спокойнее, словно ласковое прикосновение к ноющим кончикам пальцев.

– Я могу тебе помочь? Я помогу, чем сумею, если ты позволишь…

Она отдернула руку, собралась с силами.

– Я в порядке!

Прошлое и настоящее окружали ее клеткой из раскаленного металла, откуда не было выхода.

Его молчание, казалось, не уступало громкостью прежним словам в пространстве между ними.

– Нет, не в порядке, – проговорил он наконец, в некотором отчаянии признавая за собой слабость, на какую не имел права. – Такое впечатление, что я на этом корабле все время один! – Она не понимала, отчего слова эти звучат так настойчиво – не хотела понимать. – Я чаще с этой гребаной ящеркой вижусь, чем с тобой! Я понимаю, ты меня избегаешь. Но черт же побери, я тебе не давал к тому никаких поводов, разве нет?

– Никаких поводов? А какие мне еще нужны поводы, кроме твоего лица?

Она наконец обернулась и посмотрела на него, пригладив рукой взъерошенные волосы.

– Какого?.. Что это должно означать, Бога ради?

Лицо его дернулось, как от удара.

– Это должно означать, что каждый раз, как я тебя вижу, мне вспоминается происходившее на Второй. – Грубые рывки Сиаманга, вцепившегося в ее одежду, и то, что он хотел с ней сделать, почти успел сделать перед тем, как они выбросили ее на безжизненную поверхность планеты. – Это все случилось оттого, что ты не захотел мне помочь, оттого, что у тебя духу не хватило встать лицом к лицу с Сиамангом. Ты прикрылся мной ради спасения собственной шкуры, и каждый раз, как я тебя вижу, твое лицо мне о том напоминает!

– Ну и что, блин, мне теперь с этим делать? – Он выставил руки перед собой – ладони сжаты в кулаки. – Ты хочешь, чтоб я себя искалечил, а тебе больше не пришлось этого видеть? – Одна рука метнулась к лицу, вцепилась в него, словно он намеревался прорвать пальцами плоть. – Хочешь, я тебе палку дам, которой ты будешь меня избивать? Тебе это нужно? Господи, Митили, ты думаешь, что способна причинить мне больше страданий в мыслях, на словах и делом, чем я сам уже себе доставил? – Руки его упали. – Но это ничего не меняет. Что случилось на Второй, то случилось. Да, я был испуган, я не хотел умирать. Я сделал лучшее, что на тот момент пришло мне в голову, но этого оказалось недостаточно. Я все сделал, чтобы потом искупить свой проступок, но я никак не могу его отменить! Я молил Бога, чтоб ты не снимала обвинений в мой адрес, чтоб я понес наказание!

– Не знаю, почему я так сделала! – Ее голос задрожал от собственной лжи, ведь на самом деле ей было прекрасно известно, почему она не дала делу хода – и никогда не сможет дать. Она помотала головой. – Не сделала. А раз так, то мне… мне придется, наверное, жить дальше с последствиями этого. Придется смириться с тем, что мы на этом корабле одни – и вместе. – Она обхватила руками банку так, словно в той была какая–то жертвенная пища: бессмысленная молитва о взаимопонимании. Потом скованным движением поставила на поднос, услышала, как донышко со щелчком притянулось к намагниченной поверхности, и возжелала всем сердцем, чтобы кто–нибудь так же поступил с ее жизнью, взявшись за нее и наконец зафиксировав в устойчивости. – А что бы ты хотел изменить?

Его губы заходили ходуном.

– Мне нужно… нужно… хотя бы изредка видеть другого человека, в данном случае тебя, потому что здесь больше никого нет. Я не прошу доступа к твоему телу, о нет, Господи… – поспешно добавил он, увидев, как ее рот протестующе приоткрылся, – только есть вместе с тобой. Больше ничего. Если не находишь, что бы мне сказать, просто молчи.

– Ну ладно.

Она кивнула, удивленная внезапно нахлынувшим неописуемым облегчением.

– Наверное, это достаточно честно, – добавила она, зная, что это одновременно правда и неправда. Унесла к столу разогретую еду и устроилась там, не слишком близко от Хаима, но и не подчеркнуто поодаль. Оторвала пластиковую мембрану: зеленые бобы без специй, и только–то. Молча поела, чувствуя на себе его взгляд при каждом глотке. Где–то, подзадоренный тишиной, застрекотал кузнечик. Ее охватила бессловесная тоска. Доев, она унесла банку в контейнер для мусора. Больше ничего разогревать не хотелось. Кивнув в большей мере собственным мыслям, чем Хаиму, она оттолкнулась от стойки и взмыла, как птица, что ищет свободы в полете.

– Увидимся за обедом.

Они увиделись за обедом – и виделись с тех пор по три раза за каждые условные сутки, иногда и чаще, когда Хаим присоединялся к ней в рубке, где Митили выверяла курс на сцену плавного космического балета астероидов Основного Пояса. Она приносила с собой книгу, защищаясь ее присутствием от разговоров, но в основном смотрела на страницы невидяще, а готовила в спешке, не чувствуя вкуса пищи. Д'Артаньян часто брал с собой хамелеона – носил его, как ювелирное украшение, позволял зверьку медленно, с невероятной ловкостью ползать по своей рубашке. Она пыталась не глядеть на ящерку, чтобы не уделять спутнику ненужного внимания.

Но в какой–то момент она предложила ему книгу, принесенную с собой, устав от того, как он на нее пялится, а потом, по необходимости, стала обсуждать содержание – занудные эссе об экологической адаптации с Древней Земли. Она не была уверена, интересен ли ему этот предмет сколько–нибудь сильней, но аппетит к Митили понемногу вернулся, а с ним и нечто напоминающее прежнюю способность к ведению непринужденной беседы.

Тем не менее ни энтузиазма, ни радости по поводу чего бы то ни было она так и не испытала – лишь усталое привыкание к тому, чего нельзя изменить. Аппетит д'Артаньяна между тем становился все хуже, постепенно Хаим перешел на диету из соевого молока и начал глотать какие–то подозрительные таблетки. Он похудел, в уголках рта проявились грустные жесткие черточки. Митили размышляла, не болен ли он, однако каждый раз, как собиралась спросить, ей мешало некое непреодолимое чувство. Она так и не спросила, но прониклась к нему новой неприязнью.

Наконец они достигли внешних окраин Основного Пояса, и она поменяла траекторию так, чтобы вывести судно на орбиту первого из ближайших планетоидов. Сканирование не выявило там ничего примечательного – вряд ли когда–либо ступала нога человека на эту безжизненную, озаренную солнечным светом скалу. И на следующую, и еще на одну – они продолжали углубляться в каменный поток, но нигде не наблюдалось признаков жизни или ценной добычи. Они снова изменили курс, сближаясь с первым планетоидом этого района, у которого имелось собственное название и, предположительно, население. На его месте дрейфовала куча опаленного, фонившего радиацией мусора.

Они продолжили движение против потока, обследуя полосу опустошения Основного Пояса, удаляясь от источника разрушений и своей конечной цели. Все больше мирков попадалось им, безымянных и носящих имена, и в каждом случае приходилось смириться с неудачей.

Но они не прекращали поисков, полагаясь на возможности корабля, хотя запасы пищи и энтузиазма таяли. Наконец, после очередного рутинного сканирования безымянной бесструктурной скалы на присутствие следов человека, проявился обнадеживающий след. Они молча наблюдали, как прокручиваются по экрану признаки жизни; Митили чувствовала, что Хаим тоже опасается разрушить словами очарование момента. Не заговаривая с ним, она перебралась к основной консоли по хваталкам и начала менять курс, чтобы вывести корабль на орбиту объекта № 5359. У лица Митили в воздухе дрейфовал хамелеон, ухватясь цепким хвостом за поручень над консолью. Счастливчик… подумала она и покосилась на животное. Скрытые в складках плоти глазки–бусинки прекратили блуждать вокруг да около и тоже уставились на нее. Она не позволила себе закончить мысли.

Шли килосекунды, Митили кропотливо перемещала Мать в нужную позицию над серебристой, искусственно сглаженной поверхностью астероидного космодрома. Уравняв движение корабля с равномерным вращением планетоида, она проследила, как дырчатый антисилуэт застыл в кажущейся неподвижности прямо под ними, пока Вселенная продолжала вращаться на другом плане бытия. Затем осторожным импульсом двигателей покрыла финальный километр. Корабль опустился на каменное ложе с изяществом садящейся на воду хрупкой стрекозы.

Хаим рядом с девушкой улыбнулся в неосознанном восторге, не чуждом зависти – поучаствовать в этой работе она ему не позволила, дав понять, что невысокого мнения о его пилотских талантах применительно к такому кораблю. Ей это требовалось, чтобы как–то уравняться с ним психологически, ведь сама она мало что смыслила в старательстве. Отказываясь от обмена знаниями с ним, она предпочитала избегать потенциальных уязвимостей и сейчас наслаждалась, сколь ни мимолетным, личным триумфом. Руки Хаима, не знавшие покоя, скользнули под пояс, но глаз он не сводил с Митили, а та продолжала упрямо пялиться в дисплей, на звезды и каменную крошку.

– Отличная работа, – проговорил он наконец, пытаясь не выдавать своих чувств. Пояс его съехал на талии.

– Грубоватая. – Она солгала: никто не справился бы с посадкой лучше нее. И он тоже это понимал.

Они молча натянули вакуумные скафандры. Она задумалась о разновидностях молчания, которым научилась за мегасекунды тишины в его обществе, о том, что не было среди них легкой, а эта конкретная тишина стягивала ее, будто незримой пружиной, в предвкушении лежащей впереди загадки. Митили резким движением нахлобучила шлем на голову и почти поспешно завозилась с фиксаторами, стремясь поскорей услышать, как хлынет внутрь из рюкзачного баллона кислород, изолируя ее в личной самодостаточной микровселенной. И все равно ей вспоминался Сиаманг: грубый хлопок клапана, отрезавший ее от воздуха корабля, затем – падение из шлюза на синюю пыльную равнину Второй планеты, навстречу удушью и смерти… Всякий раз, забираясь в скафандр, она открывала себя этим навязчивым, исподволь выползающим воспоминаниям. Но вот воздух спокойно полился в ее скафандр, охладил потное лицо, и она последовала за Хаимом в тамбур. Молчание растягивалось. Вокруг формировался вакуум.

Они опустились по неторопливой дуге на сияющую под солнцем гальку, придерживаясь за страховочный трос; поднятая при посадке корабля каменная пурга еще не полностью осела. Насколько могла судить Митили, тут никого не было с самой Гражданской, три гигасекунды, даже больше. Но если даже сюда не добрались стервятники, никто не гарантирует, что на астероиде найдется хоть какая–то ценность. Скорее следовало ожидать, что эта скала окажется очередным указателем на дороге к неминуемому провалу. Желание и надежда глушили мрачный глас рационального разума, вопили солнцу и звездам, что на этот раз, уж на этот–то раз…

Они отыскали запертый люк, за которым лежала миниатюрная мировакуоль этого планетоида: точно так же устроены были астероидные города, в которых Митили прожила всю жизнь. Хаим надавил на панель, управлявшую механизмом. Реакции не последовало. Индикаторные огоньки не блеснули ни красным, ни зеленым, а остались слепыми, безжизненно–тусклыми, как мертвые глаза. Хаим что–то проворчал, зацепился ботинками за хваталки у двери и склонился к другому механизму, позволявшему открыть люк вручную. Кремальера напоминала торчащий под слепыми глазами рот.

Наконец люк подался, испустив последний, давно сдерживаемый вздох законсервированного внутри воздуха. Хаим покосился на девушку. Она слышала, как тяжело дышит он в своем скафандре, продолжая отклонять люк наружу, но, закончив с этим, д'Артаньян не сказал ничего, а лишь полез в каменную пасть. Митили еще раз подняла голову и обозрела медленное великолепие звездной карусели, потом спустилась за ним.

Они с трудом загерметизировали люк, накачали новую порцию воздуха изнутри в клаустрофобически тесное и темное пространство шлюза. Наконец давление уравнялось, они откинули внутренний люк и выбрались в туннель за ним. Там царила непроглядная тьма.

– Шива, да здесь света нет! – ляпнула она, не успев подумать. Ей никогда прежде не доводилось бывать в неосвещенной жилой вакуоли. Никогда раньше она не задумывалась, каково тут без искусственного света…

Хаим включил фонарь скафандра и осветил длинную трубу сиянием неуверенного торжества технологии.

– Атомные источники энергии, наверное, давно отключились. Тут сейчас почти везде так.

– Я ни разу не… ни разу не задумывалась, как оно на самом деле… выглядит, – промямлила девушка, осознав, что ей еще только предстоит свыкнуться с масштабом жутких разрушений и погибели, понесенных в Гражданскую войну Основным Поясом.

– Так и будет. Ты смотришь не в прошлое, а в будущее. Это мы – прошлое. Наше время истекает.

– Ты о чем? – бросила она, пытаясь успокоить нервы. – Тут все закончилось еще до нашего с тобой рождения.

– И обрекло нас на гибель, всех нас! Секка—Олефин это понимал. Вот почему он хотел единолично распоряжаться деньгами от тех программ на Второй планете. Он знал, что наш мир гибнет, поскольку мы не в состоянии нормально поддерживать свою технологию, а без нее нам не обойтись. Застряв на Второй, он обнаружил, что атмосфера там пригодна для дыхания, и пришел к выводу, что необходимо начать рекламную кампанию. Переселить людей на планету, пока еще не поздно.

– Переселиться туда? – Разум ее метнулся во времени и пространстве к последнему мгновению, когда она содрала с головы удушающий шлем и пала на колени в голубовато–серую пыль, когда вдохнула полной грудью невероятно тонкую и опаляюще холодную атмосферу Второй… тот вдох, она подумала, окажется для нее последним. – Он с ума сошел. И ты тоже!

Хаим нахмурился.

– Тогда объясни, чем здесь занимаемся мы, копаясь в костях мертвецов. И объясни, что намерена предпринять Демархия, когда здесь ничего не останется.

Она вдруг почувствовала, как его мрачные пророчества цепляются за душу ледяной хваткой, и отбрыкалась в приступе гнева:

– Такое впечатление, что ты боишься темноты?

– Ты чертовски права, – пробормотал он. Но Митили понимала, что боится он не темноты.

Он собрался с духом и стал проталкиваться вперед по туннелю. Луч фонаря метался между стен и нехотя дырявил тьму. Она уныло двинулась за ним, перекрывая свет его фонаря собственным.

* * *

– Иисусе–Аллах! – чертыхнулся д'Артаньян, и Митили нагнала его у выхода из туннеля. – Что ж это за место такое?

Заглянув через его плечо, она увидела не расширение прохода до комнаты или комнат, а баррикаду из какого–то бороздчатого материала. Коридор в этом месте резко сужался, превращаясь в натуральную кротовую нору. Она протянула руку и ощупала стену из неидентифицируемого вещества. Твердая масса противодействовала нажатию, однако индивидуальные слагавшие ее бороздки поддавались. Неожиданно напрягшись, она сообразила, что это может быть, разум связал разрозненные сведения…

– Распечатки! – воскликнула девушка. – Это распечатки. Их тут килограммы и килограммы.

– Скорее тонны и тонны. – Хаим зацепился ногой за хваталку и всем весом тела налег на бумажную баррикаду, но та не шелохнулась. – Все они навалены здесь для службы переработки, которая за ними так и не прибыла.

– Нет, – покачала головой она.

Д'Артаньян посмотрел на нее.

– Их тут слишком много. Если даже они сберегали каждую новость, каждый корпоративный писк со всего Основного Пояса, то все равно материала тут больше чем за полгигасекунды. Не может это быть результатом послевоенной неразберихи.

– Но чем же? За каким хреном было старые слухи на бумаге хранить, если все и так доступно?

Она пожала плечами в скафандре.

– Возможно, это у них хобби такое. Идем на прорыв?

Он наклонился, пошарив лучом фонаря в туннеле с бумажными стенками.

– Не знаю. Если туннель и кончается, я там ничего не вижу… Господи, а если вся скала изнутри набита этим хламом, а мы застрянем и развернуться не сможем?

– Там кто–то жил. Что–то там еще есть, кроме бумаги, – нетерпеливо проговорила она. – Тебя это так беспокоит? Тогда я полезу первой. – Трусишка. Она усилием воли подавила в зародыше начавшее формироваться при этой мысли воспоминание. Потом наклонилась и ослабила фиксаторы шлема. —

Если снять скафандры, сможем двигаться свободнее.

– Стой, – он перехватил ее руку, затормозив движение. – Не надо. Служба очистки тут скопытилась, ты себе не представляешь, какой может стоять запах. Или как это может выглядеть. Я лучше первым полезу.

Она увидела его лицо сквозь тусклое отражение собственного. Они стояли шлем к шлему, и резкая, как натянутая струна, линия губ придавала грозный вес его словам.

– Жди меня здесь.

Вспомнив, что ему известно то, чего не знает она, и что большая часть обитателей Основного Пояса погибла от медленного истощения или жажды, она опустила руки и стала ждать. Он полез в глубины бумажной преграды, извиваясь всем телом, как угорь. Тянулись секунды, десятки секунд; наконец тьма утратила форму и стала безвременной, а перед ее мысленным взором утвердились картины гибели теплой людской плоти, сжатия пищеводов…

Резкий выдох удивления или омерзения донесся из аудиосистемы ее скафандра. Это был Хаим, но уже где–то за стеной.

– Хаим?.. – она испугалась собственного голоса, услышав в нем нежданное давящее напряжение.

– Все в порядке, – бросил он уверенно – на чем основано было это мнение? – Я пролез. Следуй за мной, тут свободно. Но будь готова увидеть несколько трупов.

У нее мурашки побежали по коже, а в пустой яме желудка зародился холодок. Но тут же ей припомнились мегасекунды на корабле в компании замороженного трупа Секки–Олефина, возвращение в Мекку со Второй планеты. Она не понаслышке знакома со смертью. Митили сжала руки, снова расслабила, пробуравила собой бумажную стену и полезла дальше, изворачиваясь и выбрасывая руки, точно пловчиха, царапая пальцами перчаток стены туннеля, подсвечивая себе фонарем скафандра путь в извилистых бумажных внутренностях. Наконец луч расширился, впереди маяком моргнул ответный. Хаим поймал ее за вытянутые руки и помог выбраться из туннеля; не в силах избежать этого, она позволила ему вытащить себя.

– Спасибо, – она поспешила высвободиться и отвела взгляд. В ярком свете поясной лампы маячила наскоро сляпанная опора из пластиковой сетки на другой стороне стены из распечаток, очевидно, установленная здесь затем, чтобы вся баррикада не провалилась к железному сердцу астероида в его хотя и слабом, но ощутимом гравитационном поле. Значит, это уже всё. Но, продолжая поворачиваться и обследовать внутреннее помещение, она видела новые и новые груды распечаток, обрывки пластиковых упаковок, огромные сумки, забитые непонятным содержимым, горы старой одежды и тряпок. В центре тщательно захламленного пространства сохранился небольшой свободный участок с металлическим столиком и стульями, приваренными к дальней стене – видимо, в том направлении гравитационный потенциал был немного выше, но Митили по его линиям не следовала, – и широким пенопластовым матрасом с грудами еще каких–то тряпок… да нет же, трупов. Он предупредил, что здесь будут трупы. Глаза девушки приковала бесформенная грязная куча, ее охватило смешанное с ужасом любопытство. Она проплыла к центру комнатки, выхватывая взглядом и лучом фонаря из тьмы концы костей, безжалостно–белый свод черепа, зияющие темные дыры на месте глаз.