Текст книги "Наследие (сборник)"

Автор книги: Джоан Виндж

Соавторы: Вернор (Вернон) Стефан Виндж
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

– Мой отец, – она глядела вниз и не заметила этого, – хотел сына. Но не мог его зачать… генетический дефект. Поэтому он позволил мне стать летчицей, я ему в этом смысле сына заменяю. Но в том нет ничего плохого… – ее голос зазвучал немного громче, – ведь я всегда и мечтала стать летчицей.

– Правда? Или ты просто хотела порадовать отца?

Он тут же задумался, что подтолкнуло его к таким словам.

Она резко вскинула голову.

– Я к этому стремилась. Если журналист недоволен тем, что ему в жизни светило, отчего я не могу?

Что–то в ее взгляде пробило его публичную маску неуязвимости. Он кивнул.

– Нелегко это, правда? Это никогда не бывает легко.

Она едва заметно улыбнулась.

– Нет, д'Артаньян, никогда. Но ты мне, наверное, чуть–чуть помог.

– Называй меня Хаим.

– Я думала, твои друзья зовут тебя Рыжий.

– Нет у меня друзей.

Она покачала головой, все еще улыбаясь. Оттолкнулась от рундука и взмыла к входному отверстию.

– Да нет же, есть.

Он остался в одиночестве и медитативно глядел на звезды, пока не улеглось возбуждение; в мозгу удержалось приятное тепло, не имевшее ничего общего с сексом. Наслаждаясь им, он слушал, как возится Митили наверху, разогревает еду у него над головой, а потом услышал еще кое–что: голос Сиаманга.

– А мне ты ничего не хочешь разогреть, Митили?

– Я летчица, демарх Сиаманг, а не кок. Вам придется самому этим заняться.

– Я не это имел в виду.

Д'Артаньян услышал резкий стук магнитного подноса по стойке, сдавленный хрип отвращения.

– И этим тоже сам займись!

Затем, уже тише, стукнула дверь. Хаим позволил себе снова очертить перед глазами ее мысленный образ и печально усмехнулся. Ну, твоя дружба – лучше, чем ничего, бедняжка–скаут. Но в течение следующих четырех с половиной мегасекунд они с ней не пересекались, как друзья ли, в ином ли качестве; взаимная неприязнь к Сиамангу и страх его спровоцировать воздвигли между ними непроницаемый барьер.

Так продолжалось, пока на обзорном экране не возникла Вторая планета; чуждая, колоссальная, похожая на палитру в стерильных сероватых оттенках – серо–синяя, серо–зеленая, серо–коричневая. Радостный голос старателя затрещал, перекрывая помехи, из динамиков. Митили, отследив источник его радиосигнала, вывела корабль на полярную орбиту, и гипнотическая текучая серость сменилась ослепительной белизной полярных шапок. Хаим впервые в жизни увидел облака: бледные метелки замерзшего водяного пара, уловленные высоко в атмосферных слоях Второй планеты. Он все снимал на камеру, испытывая редкостное воодушевление от мысли, что в Небесной системе найдется еще от силы несколько человек, видевших это своими глазами. Ему явилась мысль, что облаков тут, по впечатлению, больше, чем помнилось по картинкам, и он умудрился завести осмысленный разговор на эту тему, зависнув рядом с Митили. А когда настал черед последних приготовлений перед переходом на борт неуклюжего суденышка, в котором предстояло спуститься с орбиты, Митили тихо попросила помочь ей при посадке.

* * *

Он сидел, пристегнувшись к объемистому противоперегрузочному креслу, рядом с летчицей. Помещение теперь казалось тесным даже по его меркам. Сиаманг устроился позади, явно трезвый и непривычно тихий. Хаим следил за движениями Митили, видел в ее лице отражение собственной нервозности, но черты девушки все равно оставались уверенными, а действия – отточенными, словно то была лишь какая–нибудь татуировка на черепе. Митили отстыковала модуль из хватки корабля–матки, активировала первую ступень, вывела модуль с орбиты… и приступила к маневру, какого еще не доводилось осуществлять ни ей, ни кому–либо из живущих в Небесной системе пилотов, за исключением подавшего сигнал бедствия человека внизу.

Они вошли в верхние слои атмосферы, и Митили дала второй ракетный импульс торможения. Приходилось поддерживать критически важное равновесие: спускаешься чересчур быстро на верную гибель, но и слишком медленный спуск истощит запасы топлива еще высоко над поверхностью. Более двух миллиардов секунд не конструировали в Небесной системе кораблей, пригодных для торможения об атмосферу планеты – после войны потребность в таких судах отпала. До сегодняшнего дня. Не существовало и ЭЯРД, способных осуществить такой маневр с торможением для посадки на планету. Поэтому их корабль стачали наспех, из того, что было под рукой, и оснастили оборудованием, собранным также второпях, за каких–то две мегасекунды самое большее.

Хаим считывал показания датчиков высоты и скорости по приборам, которые никогда не калибровались для измерений с секундной точностью, а кораблик выдавал шестьсот метров за секунду. Он потеющими руками хватался за приборную доску, сражался с собственным внезапно увеличившимся, непривычным весом. Митили опускала их, ориентируясь на сигнал радиомаяка, от обзорного экрана толку не было никакого – мешали пламенеющее сияние ракетных двигателей и острый угол спуска. Каждый раз, когда их отклоняло или вовсе сметало с предпочтительной траектории устрашающим противовесом незримой атмосферной турбулентности, Митили испускала сдавленный вздох или хриплое ругательство.

На высоте тысячи метров над планетой она дала финальный импульс. Хаим заговорил громче, чтобы заглушить рычание ракет:

– Шестьсот метров, двадцать метров в секунду. Пятьсот метров… – Тяга еще выросла. – Четыреста метров, восемнадцать метров в секунду. Триста метров… Двести… Сто метров, десять метров в секунду…

Митили снова дала тягу, и тут же скорость спуска стабилизировалась.

– Пятьдесят метров, десять метров в секунду. Сорок метров… Тридцать… Двадцать метров… Митили, мы…

Она вывела двигатели на полную, и ускорение в десять метров за секунду в квадрате вдавило Хаима в кресло. Обзорный экран был слеп от пыли. Корабль дернулся, шум поглотил слова, вибрация заставила зубы истошно застучать.

– …слишком быстро!

Столкновение – в некотором смысле кульминация навыворот – встряхнуло его. Митили отключила двигатели, и спустя несколько секунд воцарилась тишина. Он поморгал, вглядываясь в экран, где продолжали кружиться серые вихри, поёрзал в кресле, ощущая непривычно сильную хватку гравитации.

– Мои поздравления… – он рассмеялся и тем сбил себе дыхание. – Это… планета… а я… за все время спуска… ни единого снимка!

Опа обмякла в кресле и торжествующе рассмеялась вместе с ним.

– Если б ты снимал вместо того, чтобы мне помогать как штурман, нам бы сейчас беспокоиться было не о чем.

Он покачал головой.

– Как… благородно с твоей…

И попытался передать ей прикосновение глазами. Она встретила его взор, продолжая улыбаться.

* * *

– Это мне кажется или тут и вправду стало холодновато? – Д'Артаньян смотрел, как застывает влага его дыхания следом за сказанными словами. Скафандр его тяготил, движения получались неуклюжими, как в свинцовом фартуке. Позади раздраженно пыхтел Сиаманг.

– Это тебе не кажется; атмосфера похожа на воду в том отношении, что отнимает тепло у корпуса. – Митили массировала руки и глядела на экран. – Инженеры Сиамангов нечто в этом роде и предсказывали.

Хаим увидел купол заброшенной экспериментальной станции – почти в километре от места посадки через приполярную равнину; несколько ближе громоздилась неуклюжая глыба старательского корабля. Нам обоим повезло справиться с посадкой лучше ожидаемого. А там, у невероятно далекого горизонта, что–то вроде запыленного сугроба с широкими неглубокими кратерами: южная полярная шапка Второй планеты. Он задумался о неисчислимых природных ресурсах этого мира, но тут же вспомнил, что все они сложены на дне гравитационного колодца.

– Рыжий, давай. Камеру тащи и ластами шевели. Мы ведь за этим и прибыли, верно? – Голос Сиаманга выражал нетерпеливый оптимизм. Хаиму полегчало; хотелось верить, что деловые переговоры в исполнении Сиаманга на камеру будут выглядеть лучше его частной жизни.

– Иду, начальник. А вы? – Он оглянулся на Мигили. – Выход на поверхность – дело нерядовое, и…

Она кивнула.

– Знаю. Но мне нужно остаться здесь, на корабле; он не очень–то приспособлен к воздействию атмосферы. Придется искусственно поддерживать рубку при достаточно высокой температуре, чтобы оборудование не замерзло, а из баков не вытекло слишком много топлива. Кроме того, – добавила она тише, – я не хочу иметь касательства к деловым переговорам.

– Гм, ну ладно. Когда вернемся, покажу тебе свои домашние видео, идет?

Он нахлобучил шлем скафандра на голову, застегнул и прицепил камеру. Его аж согнуло под неожиданной тяжестью. Гравитация Второй планеты была колоссальна, раз в сто выше нормальной. Он внезапно пожалел, что не принял предложение корпоративных снабженцев и отказался от легкой довоенной камеры, оставшись верен излюбленной.

– Рыжий, шевелись!

Он последовал за Сиамангом в шахту, по ненадежным перекладинам лестницы. Атмосферное давление не позволяло скафандру раздуваться, стискивало его ледяной хваткой.

– Блин!

Сиаманга качнуло, будто под невидимым ударом. Ветер, понял д'Артаньян, и его самого тоже отбросило на корпус корабля. Шлем лязгнул металлом о металл. Когда они садились, приповерхностные слои атмосферы были спокойны, но теперь поднимался ветер, взметая полупрозрачные занавеси серовато–синей пыли. Между порывами он ухитрился различить вдали фигурку, движущуюся к ним от купола.

Они с трудом пересекли узкий плоскодонный кратер, выжженный корабельными двигателями при посадке, и выбрались на равнину, заметенную тонким слоем пыли.

– Вот теперь мы точно зачушились, – прокомментировал д'Артаньян веселей, чем чувствовал себя. Пыль скреблась по забралу его шлема, словно наждачная бумага; он начал попеременно потеть и дрожать. Сиаманг не ответил: наследнику явно было трудно передвигаться, лицо его приобрело мрачное, с трудом понятное за стеклом выражение. Д'Артаньян посмотрел в небо: чужое, ультрамариновое, подсвеченное огромной солнечной шпинелью. Ему явилась мысль о сапфире, единственной виденной в жизни вещи сопоставимой чистоты цвета. Стоило бы им назвать эту планету Голубой, а не Второй. Голубой Преисподней. Он снова опустил глаза. Купол, стоявший на серо–синей равнине, не слишком увеличился в размерах, но фигура в скафандре, двигавшаяся им навстречу, выросла, удостоверяя, что они идут в нужном направлении. Он позволил камере соскользнуть с затекшего плеча и закрутил ремень вокруг немеющей руки в перчатке.

– Совершенно фантастическое зрелище, бальзам для глаз! – Незнакомец заговорил через динамики своего скафандра. Отщепенец, старатель, единственный участник приветственной процессии. Человек протянул к ним руки, по очереди ухватил и крепко пожал, одновременно кланяясь. Хаим завистливо отметил, как легко и непринужденно он движется.

– Наши глаза в бальзаме не нуждаются, – сказал Сиаманг, от чьего радушия и следа не осталось. – Нам бы убраться под крышу из этой гребаной атмосферы.

– Да, конечно. Позвольте, я помогу вам? – Человек потянулся к камере д'Артаньяна.

Хаим вспомнил о своем долге и жестом отклонил предложение.

– Нет, спасибо. Я журналист… кстати, позвольте снимок сделать… – Он сместился в сторону, вскинул камеру, включил ее, навел фокус и нажал кнопку, чуть не упав с ног от волнения. Исторический момент, героическое спасение, фантастическая сцена – хорош был бы оператор, который в этот миг полетит кубарем. Они двинулись дальше, миновали брошенный старателем корабль. Раздался голос Сиаманга:

– А щелкни–ка это, Рыжий.

– Слушаюсь, начальник.

Он дал увеличение: на корпусе было начертано имя и оттиснут силуэт насекомого.

– Пчелка Эссо?[2] 2
  Игра слов: Эссо – торговая марка, принадлежащая крупной нефтяной компании ExxonMobil (в прошлом – Standard Oil, SO); esso bee (bee – «пчела») в беглой речи читается как SOB, английское шутливое сокращение от son of a bitch, «сукин сын», и дает популярную у водителей в англоязычных странах наклейку на бампер или лобовое стекло.


[Закрыть] – недоверчиво хмыкнул он. Тут же засмеялись и другие, один с удовлетворением, другой с неприкрытым изумлением.

Д'Артаньян обернулся и взглянул в лицо старателя, остававшееся в тени.

– Я так понимаю, вы не кто иной, как Квайме Секка–Олефин?

Он припоминал подробности того выпуска новостей: старатель, которого они встретили, был наследником целого состояния, однако его корпорация погибла в ходе Гражданской. Секка–Олефин, сокращенно СО или Эссо. А это их секретная экспериментальная станция, восходящая к довоенному периоду.

– Да, и я чертовски рад вас видеть! – Старатель снова рассмеялся. – Боже, счастье–то какое!

– Мы тоже рады, – подхватил Сиаманг, – рады стараться не только ради вашего спасения, но и ради перспектив всего человечества.

Наконец они достигли приземистого купола станции. Д'Артаньян заснял величественный вид здания на фоне ветреной пыльно–снежной пустыни, стараясь, чтобы на звуковую дорожку не попадал стук его зубов. Тяжело дыша, он поплелся ко входу – записать прибытие в темный уют убежища. От входа круто вниз уходила лестница; он понял, что большая часть здания размещена под землей, наверняка затем, чтобы поддерживать в помещениях равномерную температуру. Одна из стен была покрыта какими–то странными бороздками. Он медленно попятился к ней, снимая, как двое других входят в зал, и вдруг Секка–Олефин в видоискателе метнулся к нему.

– Смотрите, куда!.. – загремел голос Олефина в его шлеме. Перчатка Олефина схватила его за руку, по сорвалась, и ноги д'Артаньяна ощутили пустоту. Воздух увлек его вниз. Он пересчитал ступени лестницы, ойкнув от изумления. Камера свалилась ему на живот. Д'Артаньян лежал без сил, набив себе основательных синяков при падении. Без труда наблюдая звезды в сумраке пещеры, он ловил ртом воздух. Спустились двое других, каким–то образом умудрившись не наступить на него. Сняли камеру с живота и помогли подняться.

– Рыжий, с тобой все в порядке?

– Вы разве не видели, что тут лестница?..

– Лестница? – промямлил он. – Что вы имеете в… ай! – Правый голеностоп согнулся под тяжестью малой доли массы тела, боль разрядом проскочила вверх по ноге и позвоночнику. – Моя нога… – Он прижался спиной к стене коридора, балансируя на одной ноге. – Болит адски.

– А тут местечко адское, – с отвращением пробормотал Сиаманг. – Камера–то как?

Он вложил камеру в руки д'Артаньяна. Д'Артаньян снова потерял равновесие, Олефину пришлось дернуться вперед и поймать его. Д'Артаньян отряхнул герметичный чехол, оглядел его, перевернул, посмотрел в объектив. Грудь ныла. Он воткнул на место коннектор микрофона.

– Все в порядке, мне кажется… Наверняка при падении получился отличный снимок потолка. – Рассеченная губа кровила. – Эта хреновина будто специально на меня свалилась.

– Хорошо, что она крепче тебя, – заметил Сиаманг, – иначе работы бы ты уже лишился, Рыжий.

Д'Артаньян слабо рассмеялся. Обвел взглядом коридор и вдруг пристыженно осознал предназначение бороздчатой стены: это были ступени, ряд выступов, предназначенных для компенсации импульса при спуске в условиях высокой силы тяжести. Час от часу не легче, так облажаться. Он скорчил гримасу. Старатель подставил ему свое плечо, и трое поплелись в главный зал.

* * *

– Как насчет того, чтобы обмыть нашу встречу? Я уже привык пить в одиночестве, а тут вдруг… – Олефин выцепил бутылку из груды хлама в комнатушке, служившей ему домом последние десять мегасекунд. Д'Артаньян заметил и другие бутылки, в основном пустые.

– Отличная мысль. Мне тоже бы не помешал антифриз. Тут смертельно холодно. Насколько низко падает температура на планете, кстати говоря? По ощущениям, до нуля кельвинов… – Сиаманг растирал пальцы, пытаясь восстановить кровообращение. По настоянию Олефина они сняли скафандры. В других обстоятельствах имело бы смысл посетовать, что в помещении очень холодно.

– Нет… нет, всего лишь до двухсот тридцати кельвинов, и то после заката. Конечно, без поправки на ветер, – добавил Олефин с ухмылкой.

Д'Артаньян сидел на незастеленой койке, подняв ноги, и чувствовал, как распухает голеностоп в ботинке. Олефин обернулся и с вопросительной усмешкой посмотрел на него. У старателя были зеленые глаза с карими пятнышками и тяжелые, как горные хребты, кустистые брови. Волосы косматые, нестриженные, редеющие и серебрящиеся на висках – от этого возникали неожиданные светлые пятна на коричневой коже. Полноправный наследник старых богачей… интересно, эти люди вообще существовали в реальности? Д'Артаньян помотал головой.

– Нет, спасибо. Я трезвенник.

Сиаманга это заявление явно удивило.

– А в медицинских целях? – не отступал Олефин, жестикулируя бутылью.

– Именно поэтому и трезвенник. – Он опять помотал головой, придав лицу выражение искренней скорби. – Я не могу пить. Язва.

Он утер кровь с рассеченной губы.

Удивление Сиаманга прорвалось хохотом.

– Язва? А тебе–то с какой стати психовать, Рыжий?

Д'Артаньян вздохнул.

– Я переживаю, что бесплатная выпивка мимо проходит. Она бы мне ой как пригодилась.

Олефин разлил водку в полусферические бокалы. Поверхность жидкости оставалась неподвижна и вверх по стенкам не уползала. Д'Артаньян полез за камерой, гоня приступ жалости к самому себе.

– Вы явно счастливчик, демарх Секка–Олефин, раз обнаружили здесь столько неповрежденного оборудования. Похоже, все системы жизнеобеспечения работают нормально. Это и спасло вам жизнь, не так ли? А что произошло с учеными, работавшими здесь до войны?

После мегасекунд принужденного молчания он почти наслаждался своим шансом.

Олефин подался вперед на стуле; казалось, ему также доставляет наслаждение звук собственного голоса.

– О да, мне невероятно повезло! На борту Пчелки Эссо я бы окочурился как пить дать. А со станцией в Гражданскую ничего серьезного не случилось, ведь никто, кроме Эссо, не знал о ее существовании. После войны же ни у кого не было возможности сюда добраться… Судя по всему, расквартированные на станции исследователи умерли от голода.

Д'Артаньян сглотнул слюну. Боже, публика будет в полном экстазе.

– Но… гм… как насчет ценных находок, которые вы сделали? Разве не означает это, что гибель ученых не была напрасна? Открытия помогут живущим…

– Да, да! И так, как я даже не рассчитывал. – В голосе Олефина появилась нотка сдерживаемого фанатизма. – Знаете ли вы, что…

Сиаманг нетерпеливо поёрзал и поставил бокал на столик.

– Демарх Секка–Олефин, Рыжий, если вам это не покажется грубым… – в его голосе не было издевки, – я попросил бы отложить интервью до обсуждения более актуальных вопросов.

– Да, разумеется… – прервался Олефин, которого вдруг словно бы порадовало вмешательство. – Помогу, чем смогу, учитывая сделанное вами для меня.

Д'Артаньян повернул камеру к Сиамангу, и тот принял официальную позу.

– Разумеется, самым важным из этих вопросов, основным поводом для моего путешествия за четыреста миллионов километров, стала…

Жажда наживы, подумал д'Артаньян.

– …потребность вытащить вас с этой адски унылой планетки. – Он извлек из тонкой папки, которую прихватил с собой, что–то запечатанное в пеноматериал. – Это запчасть вместе с инструкциями. Замена компонента, пострадавшего в ходе посадки вашего корабля на Вторую планету.

Олефин просиял, как ребенок, получивший подарок на день рождения, но д'Артаньян заметил, что в орехово–зеленых глазах его сверкнул темный проблеск более мрачного юмора.

– Оттого что в кузнице не было чипа! Подумайте, сколько времени и денег я вложил, совершенствуя Пчелку Эссо и ее ЭЯРД, способный утащить за собой половину этой планеты, отшлифовал ее дизайн до блеска – и все это пропало втуне только потому, что один–единственный электронный модуль разместили снаружи, а не внутри, как полагалось бы… Спасибо, демарх Сиаманг. Не знаю, как вас и отблагодарить, но постараюсь. – Он встал и потянулся к Сиамангу, сердечно потряс его руку и снова сел. Налил себе новую порцию водки, воздел бокал в молчаливом салюте, осушил и поставил обратно.

– О, вы вполне можете нас отблагодарить, в известном смысле… – Сиаманг помедлил, обезоруживающе элегантный и вежливый. – Если предоставите «Сиамангу и сыновьям» право провести первую ночь с программами, которые вы, по собственным заверениям, здесь обнаружили.

Олефин быстрым, едва уловимым движением склонил голову, но на кивок согласия это мало походило.

Сиаманг не обратил внимания:

– Как вам, вне всякого сомнения, известно, ваша находка будет неоценимо полезна для наших перегонных…

– И не только ваших, – перебил Олефин с неожиданной непринужденностью. – Демарх Сиаманг, я намеревался по возвращении в Демархию выставить свою находку на публичные торги, а вам, или тем, кто явился бы мне на выручку вместо вас, предложить существенный процент от суммы, за которую она уйдет.

Лицо Сиаманга едва ощутимо напряглось.

– А мы, демарх Секка–Олефин, имели в виду что–то вроде выкупа за фиксированную сумму. Остальные ваши находки нас не интересуют, можете торговать ими, сколько душа пожелает. Но для нас – само собой – крайне важно, чтобы именно «Сиамангу и сыновьям» достались эти программы.

Публичный же аукцион вам этого не гарантирует, подумал д'Артаньян, пряча усмешку за камерой. И вдруг понял, почему «Сиаманг и сыновья» так настаивали на отредактированном сюжете вместо прямой трансляции: детали деловых переговоров не предназначаются для общего просмотра.

– Сиаманг, я понимаю, чем вы руководствуетесь. Я сам выходец из семьи владельцев перегонных заводов. Но меня снедает подозрение, что такая договоренность с одной–единственной фирмой, монополистичная по природе своей, расходится с демархическими традициями свободного предпринимательства. К тому же, если откровенно, у меня свои планы, как распорядиться выручкой, и я намерен сторговать свои находки по максимальной цене. Программы, безусловно, составляют наиболее ценную часть клада.

– Ясно. – Глаза Сиаманга метнулись к запчасти, которую Олефин баюкал на коленях. Хаим без труда догадался, о чем он сейчас сожалеет. – Гм, что же, если вы не против, я отправлюсь в приятную прогулку обратно к нашему кораблю, чтобы еще раз связаться по радио с главным офисом компании и обсудить очерченную вами позицию по этим сокровищам. – Он улыбнулся солнечной улыбкой, но в голосе его проступил холодок. – Возможно, мне разрешат проявить большую гибкость в переговорах. – Он поклонился.

Хаим встал, подгоняемый неясным чувством беспокойства, но тут же сел, когда Сиаманг, застегивая скафандр, оглянулся на него:

– Рыжий, останься здесь. Заканчивай интервью. Ты меня только тормозить будешь. Я не хотел бы проводить на здешнем открытом воздухе больше времени, чем необходимо.

Он еще раз вежливо поклонился Секке–Олефину и покинул помещение.

Д'Артаньян прислушивался к неуклюжему шарканью ног наверху и чертыхался про себя от боли и фрустрации. Рефлекторным защитным движением он вскинул камеру, словно хамелеонский костюм накинул. Через видоискатель было заметно, как Олефин качает головой, поднимает руку и наливает себе еще выпивки. Хаим опустил камеру, несколько раздраженный, но порадовался, что старатель не стал допивать до дна эту порцию, в отличие от предыдущих. Времени для интервью полно. Учитывая задержку на время передачи–приема сигналов, Сиаманга еще килосекунды три ожидать не приходится.

Олефин усмехнулся.

– Слегка развязывает язык и упрощает жизнь, насколько возможно; а еще разжижает мозги, так что гам ад кромешный… Пытаюсь соблюдать баланс. Падение оказалось тяжелей, чем вы делаете вид, гм? Болит где–нибудь?.. Может, я ваш голеностоп посмотрю?

Он поднялся.

Д'Артаньян откинулся к холодной стене и позволил себе смешок.

– Вы лучше спросите, где у меня не болит! Я весь синий, зеленый и черный под одеждой… Спасибо, спасибо, но вам сначала придется разрезать мой ботинок, а запасного у меня нет. Неважно. Вскоре мы вернемся к нормальной силе тяжести, и мои проблемы закончатся. Просто нужно работу довершить, и… – Он поморщился от прикосновения пальцев Олефина к голеностопу.

– Работа превыше всего, э? Значит, вы человек корпорации… – Олефин постучал кулаком по подошве его ботинка. – Человек Сиаманга?

– Я… надеюсь им стать, – пробормотал д'Артаньян сквозь сжатые зубы. – Поэтому, когда мне приказывают прыгнуть, я не спрашиваю, куда и зачем. Я просто уточняю, достаточно ли тут высоко.

– В ближайшее время вам ниоткуда и ни для кого прыгать не доведется. У вас растяжение, а то и перелом. – Зеленовато–карие глаза насмешливо–удивленно изучали его. Он задумался, что именно так позабавило Олефина. Старатель вернулся к пыльной полке и снял с нее бокал. – Вряд ли я мог бы сейчас вернуться к работе на дядю. Наверное, сказывается мое детство в неге и богатстве…

– Для этого не нужно богатство, уж поверьте.

Д'Артаньян оперся на локоть, койка скрипнула.

Олефин посмотрел на него, вскинув кустистые брови.

Д'Артаньян автоматически улыбнулся.

– Мой отец был старателем, бедным как церковная мышь… до последнего дня своей жизни, когда он наконец наткнулся на что–то стоящее. По крайней мере, он утверждал это.

Установить эмоциональный контакт с субъектом – залог хорошего интервью.

– Да? А как его звали? – На лице Олефина возник обнадеживающий интерес.

– Д'Артаньян. Гамаль д'Артаньян.

– Угу, знавал я его. – Олефин кивнул своим мыслям и водке. – Не знал, однако, что у него есть сын. Мы с ним от силы четыре–пять раз пересекались.

– Как и мы с ним. Но он брал меня с собой. Не взял в тот последний полет.

– Да, все правильно… я припоминаю тот несчастный случай. Мне ужасно жаль.

Хаим переместил свой вес по койке.

– Считается, что это был несчастный случай.

Олефин откинулся на стуле и осторожно уточнил:

– Вы так не думаете?

Он пожал плечами.

– Мой отец долго работал старателем. Он был чересчур опытен для такой тупой ошибки. И кажется слишком уж удачным совпадением, что люди корпорации как раз в это время оказались там, чтобы истребовать его находку за долги.

– Но кто–то же должен был… – покачал головой Секка–Олефин. – Я понимаю, у вас работа такая, что вы с недоверием относитесь к корпоративной политике. Но не до такой же степени. Если бы вдруг что выплыло, это конец всем причастным. Возможно, у него бортовая аппаратура заглючила. Несчастные случаи происходят, люди ошибаются… космос второго шанса не дает.

Д'Артаньян кивнул, не глядя на него.

– Может. Может, так и было. Надо полагать, если кто и знает правду, то это вы. Вы за обе команды успели сыграть. А он ту гребаную кучу хлама, именуемую кораблем, иногда скреплял замерзшей слюной.

Олефин без всякого выражения потягивал остаток выпивки.

– Что побудило вас оставить старательство и податься в журналисты?

Д'Артаньян вдруг растерялся, кто кого интервьюирует.

– Старательство… Возможно, я не понимал, что теряю, пока не бросил.

– Но ведь еще не поздно.

Он не был уверен, вопрос это или суждение моралиста.

– Не в том случае, если я проявлю себя на этом задании.

Олефин кивнул каким–то своим мыслям.

– А как бы вам понравилась другая работа?..

Хаим сел на койке, не скрывая интереса.

– Какая? Старательство?

– Рекламная кампания в средствах массовой информации.

Д'Артаньян снова обмяк, испытывая странное разочарование.

– Это… чертовски приятно слышать от незнакомца, но вы уверены?.. Какая именно кампания? Что вы намерены продавать?

– Вторую планету.

Д'Артаньян снова выпрямился на койке.

– Что-о?

– Колонизацию Второй планеты силами Демархии.

Иисусе–Аллах, кажется, меня хочет нанять маньяк. И богатый маньяк…

Он потянулся за камерой.

По крайней мере, скучно не будет.

– Пока не надо, – покачал головой Олефин. – Я наговорю все, что вам понадобится для сюжета, но лишь после вашего согласия. Сперва выслушайте меня, а потом уж беритесь судить, безумец ли я.

Хаим послушно улыбнулся.

– Как вам будет угодно.

Он повозился с объективом и отложил его на прежнее место, незаметно нажав при этом кнопку активации. В левом ухе прозвучал еле слышный даже для самого д'Артаньяна сигнал – экстремально высокочастотный. Он полагал, что у Олефина слух недостаточно тонкий, чтобы различить его.

Хороший интервьюер даже из предложения конкурентов достойный сюжет сварганит. Два в одном.

– Ну ладно. Вы уж потрудитесь разъяснить, какой, блин, смысл обустраивать колонию в такой дыре, как эта адская Вторая?

Он откинулся на койке, массируя руками больную ногу.

Олефин засмеялся совсем трезвым смехом.

– Как вы думаете, сколько мегасекунд осталось Небесному Поясу?

Д'Артаньян непонимающе посмотрел на него.

– До чего?

– До полного коллапса цивилизации. Тогда мы присоединимся к сотне миллионов жертв Гражданской войны.

Д'Артаньяну вспомнился город Мекка, рукотворная жеода в толще скалы, и его башни, переливающиеся всевозможными оттенками драгоценных камней подобно сталагмитам. Он попытался вообразить его обителью мертвых и не сумел.

– Не знаю, как там в Небесном Поясе поживают падальщики, но не вижу никакой причины Демархии прекращать существование.

– Не видите?.. Да, возможно, не видите. Никто не видит. Не хочет мириться с неизбежностью смерти. И кто я такой, чтобы винить их?

– Все мы смертны.

– Но кто в это верит по–настоящему? Возможно, тут дело в том, что Эссо была уничтожена войной, что я выжимаю последние крохи из семейных капиталов. Быть может, поэтому я все вижу так четко: человечество здесь обречено, и конец его недалек. Если говорить об ошибках, которые совершают люди, то у нас у всех на совести огромная ошибка – Гражданская война. Еще одна ошибка, и Небеса примут нас навеки. Блаженны гребаные мертвые… Существование Пояса всецело определяется искусственными экосистемами. Все, что имеет жизненную важность, мы вынуждены перерабатывать или производить самостоятельно – воздух, воду, еду, вообще все. И, как любая другая экосистема, даже в большей мере, наша уязвима перед кризисами избыточной эксплуатации. В таком случае никто не продержится долго. У жителей Солнечного Пояса был запасной вариант: Земля. Если нужно, всегда можно вернуться туда, где все необходимое для жизни возникает само собой. Но к моменту колонизации Небесной системы такой потребности еще не возникало, поэтому они на нее и не закладывались. Когда Поясники древности колонизировали эту систему, им казалось, что здесь всего вдоволь – руд и самородных минералов, замерзших газов в окрестностях Диска и так далее. Они даже не задумались о том, как быть, если возможность перерабатывать их по какой–то причине отпадет. Именно это и произошло! Большая часть тяжелой промышленности в Небесах уничтожена войной. То, что уцелело, едва пригодно для возлагаемых на него задач, и у нас нет никаких шансов заменить или починить его. Блин, Кольцевики и сами едва держатся, а если им придет конец, откуда мы возьмем летучие вещества, а?.. Вы еще долго собираетесь задерживать дыхание?

Д'Артаньян неуверенно рассмеялся.

– Но… – Он хотел что–то возразить, но в голове было пусто, и пустота эта вдруг показалась ему видением будущего. – Но… Ну хорошо. Возможно, вы правы, и мы катимся по наклонной. Если мы ничего не можем сделать для спасения, то к чему вообще беспокоиться? Просто берем от жизни лучшее, пока удается.