Текст книги "Пожар сердец"

Автор книги: Джейми Харкот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

– Через пару минут я буду готова, – твердо пообещала она. – Прости, вчера я вела себя как последняя дура, и ты не выспался. Мне нет никакого оправдания, ведь…

– Все в порядке, – успокоил ее Саймон, садясь на краешек кровати и не сводя с нее внимательного взгляда. – Как ты себя чувствуешь?

– Прилично, хотя и не заслуживаю этого, – хмыкнула она, рассеянно теребя манжет рубашки. – Первый раз я напилась до бессознательного состояния и выставила себя настоящей дурой, но – бр-р – никогда больше не буду. – Она поморщилась, потом снова виновато улыбнулась. – Прости еще раз за то, что втянула тебя в скандал, я… я не хотела, все вышло как-то само собой…

– Не извиняйся, я все понимаю. – Он мягко прервал ее сбивчивые объяснения и наложил вето на дальнейшее продолжение этой темы, легонько прикоснувшись пальцем к ее пересохшим губам. – Не думай о том, что случилось, с кем не бывает.

Она смешалась и обратила на него пытливый взгляд. Господи, неужели от него не укрылись истинные причины ее дурацкого поведения на вечеринке? Только не это! – в отчаянии подумала она и вспыхнула.

Неожиданно их глаза встретились – их души заговорили на беззвучном языке, между их телами завибрировал теплый магнетический воздух, равный по силе земному притяжению. Улыбка медленно сползла с лица Саймона. Аннетт ощутила, как он напрягся.

– Боже, как ты великолепна, – хрипло вымолвил он, пропуская сквозь пальцы литое золото ее волос. Его глаза погружались в огромные изумрудные озера ее глаз. – Никогда не думал, что женщина может быть так прекрасна… так хороша…

Она недоверчиво моргнула, но его пламенный взгляд говорил лучше слов, и ее захлестнула лавина гордости и счастья. Гордости – оттого что каждый нерв тела остро заявлял о ее страстном женском начале; счастья – оттого что мужчина ее грез, только в безумных снах спускавшийся за ней с небес, чтобы увлечь в замок любви, совсем близко – стоит только протянуть руку – и желает ее!

Она обвела взглядом его обнаженный торс, и легкое покалывание наполнило кончики ее пальцев: они жаждали пуститься в путешествие по широким плечам, пройтись по мускулистой равнине груди, запутаться в темных жестких волосах, которыми поросла его загорелая кожа, ниже этот покров, придающий его мужественности особый шарм, сужался, образуя длинную тропку, и исчезал где-то под тяжелым поясом его джинсов…

Ее существо сотряс долгий, дрожащий вздох, и она вновь обратила взгляд на его лицо. Зрачки, окруженные ярким, слепящим изумрудом, возбужденно расширились.

– Дьявол! Не смотри на меня так! – сорвавшись, выпалил он, и его пальцы впились в теплые округлости ее плеч.

Но она лишь застенчиво зарделась и призывно шевельнулась: она тоже желала его и на сей раз не хотела это скрывать, не хотела возвращаться в свою башню одиночества. Ей надоело заглушать голос любви и фальшиво потупляться, когда поверхность бездонных зеленых озер заполняло чувство – сейчас она смотрела на Саймона с такой откровенной просьбой, что на его высоких скулах под ровным загаром выступил румянец.

– Аннетт, прошу тебя, не надо! – Голос его звучал сипло и отчаянно. – Не смотри на меня так! Я привез тебя сюда не для этого, я хотел защитить тебя!

– Защити… меня… – нервно дрожа, она пробежала язычком по сухой кромке губ, и влажные лепестки ее рта приоткрылись.

Саймон прерывисто выругался. Его разрывали мучительные колебания. Он знал, что не имеет ни малейшего права принимать девственный дар этой чистой, как родниковая вода, девушки, хотя еще месяц назад он бы совратил ее без зазрения совести. Теперь все его представления о жизни, об истинных ценностях смешались. Юная зеленоглазая незнакомка затронула невидимые струны в его душе, и пирамида, на которой он строил хладнокровные, четко просчитанные отношения с женщинами, рухнула.

– Нет, Анни, девочка моя, – с трудом произнес он, – мы не должны… Черт, я уже не уверен, кто из нас больше нуждается в защите! Не смотри на меня: такой человек, как я, может разрушить твою жизнь!

Она понимала, что он прав, но прежде хотела познать радость полета к звездам в его объятиях и, повинуясь зову плоти и сердца, просто вложила пальцы в его открытую ладонь, – спустя секунду он сжал их, приняв единственно верное решение…

Это прикосновение возымело огромное значение для них обоих, стало их магическим знаком – он обещал стать ее поводырем в безбрежном океане любви, она с готовностью согласилась быть его покорной – но и чуть-чуть строптивой – ученицей.

– Моя златовласка… – услышала она его густой шепот.

Как во сне, их тела сблизились, и Аннетт первая выразила нетерпение быть вместе, склонившись и нежно поцеловав его куда-то в плечо. Реакция Саймона последовала незамедлительно – отшвырнув простыни, он притянул ее к себе на колени и с нежной осторожностью развел стройные ножки по обе стороны своих бедер, прижимая ее максимально близко к горячему телу.

Аннетт едва не задохнулась от восторга, когда его бархатисто-твердые губы сперва прикоснулись к ее губам, а потом с нарастающей быстротой и страстностью впились в них жарким поцелуем. Он никак не мог насытиться – его язык жадно лизал теплую изнанку ее рта и дразняще сплетался с еще робким атласным язычком, алеющим в темных глубинах.

Но вскоре и она признала правила игры и прикусила, оттянула жемчужными зубками его нижнюю губу – сотрясший его крупное тело вздох был для нее лучшей наградой.

– Значит, моя малышка любит кусаться… – страстно прорычал он и снова впился в ее губы, терзая, лаская их.

Из ее груди начали вырываться частые вздохи – его ладони легли на кожу ее длинной, узкой спины и, промассировав натянутые струной мышцы у основания шеи, спустились по косточкам позвоночника вниз, к истомившимся под повлажневшим шелком округлостям ягодиц. Она дернулась, словно ее ударило током, когда нервные пальцы погладили мягкую плоть, но, дразня, нарочно не стали добираться до пылающей сердцевины ее женственности и выскользнули из-под резинки трусиков… О Господи, в ее мозгу мелькнуло смутное отчаяние. Я, должно быть, обезумела, если хочу его ласк именно там!

И безумие действительно охватило ее, стоило Саймону расстегнуть пуговки рубашки. Горячие ладони приподняли ее отяжелевшие груди – маленькие, молочно-розовые, с тугими комочками сосков – и одарили их нежнейшими поглаживаниями. С ее губ слетел протяжный стон, попочка возбужденно задвигалась на его обтянутых джинсами бедрах, пальцы в ответной ласке взметнулись к сплетению мускулов на его груди. Ощущение упругой вспотевшей кожи и шероховатых завитков на ней, крохотных мужских сосочков, которые она шаловливо защемляла хрупкими суставчиками пальцев, окатывало пульсирующий центр ее существа волнами невиданного наслаждения.

Она быстро задышала, и Саймон, раскаляясь от ее жадных ласк, глухо простонал:

– Я хочу тебя, Анни! Здесь и сейчас! Он опрокинул ее на смятую постель и, нависая над ней, продолжил эротический массаж ее горячих грудок, но уже… губами… языком, поочередно вращающимся вокруг торчащих сосков – это было сравнимо только с пыткой каленым железом!

Его умелые ласки доводили ее до исступления, и она тихо постанывала, с радостью погружаясь в неописуемый поток новых ощущений.

– О, Анни, сладкая моя, – прохрипел он, закружив губами по тепло-перламутровой коже вокруг ее пупка. – Будь моею, клянусь небесами, я не причиню тебе боли. Разреши мне… – Он ласково приподнял ее конвульсивно вздрагивающие бедра.

Пока он стаскивал с нее трусики, Аннетт спешно освобождалась от рубашки. Когда ее скудная одежда разлетелась по углам, Саймон привстал и оглядел ее голое тело.

– Любимая, как ты красива, – хрипло прошептал он, восхищаясь ее розовым, ждущим телом и налег на нее. – Ты хочешь, чтобы я любил тебя?

– Да… Да! – Она едва не зарыдала от жгучего удовольствия, когда его ладони сжали налитые холмики ее грудей, увенчанные болезненно ноющими кончиками. – Да! О… о да… – задышала она, взмывая в сверкающие дали, чувствуя, как его нетерпеливые пальцы пощипывают ее острые сосочки.

Ее руки взлетели на его спину и вонзились ногтями в обнаженную мускулистую поверхность, то легонько поцарапывая атлас его горячей влажной кожи, то принуждая к более жарким ласкам резкими движениями дикой кошки. Распухшими губами она целовала его солоноватые от пота плечи, колотящуюся жилку на шее, покрытый темной щетиной твердый подбородок.

Пораженный такой горячностью, он крепко вжал ее в перину и, сделав глубокий, судорожный вдох, скользнул по ее пламенному телу, к наполненной обжигающей лавой ложбинке между бедрами. Его рот достиг цели – и Аннетт хрипло закричала, забилась под его могучим телом, выгнулась трепещущей ветвью, подхваченной солнечным штормом. Саймон приник к ней настолько интимно, что она поначалу испугалась собственных ощущений, но он страстно шепнул:

– О, любимая моя девочка. Родная, позволь мне. – Хрипло дыша, он чуть сжал ее упругие ягодицы и склонился над нею.

Космос вокруг нее взорвался, разлетелся на мириады звезд, стоило его языку мучительно медленно закружить по средоточию ее страсти, и она пронзительно закричала, в быстром ритме забившись на постели, каждым нервом чувствуя приближение ослепительного, раскаленного добела солнца – центра их скрученной в спираль Вселенной.

– О, Саймон… я никогда не думала, что это так великолепно… Прошу тебя, Саймон… сейчас… – с мольбой всхлипнула она, возжелав его окончательного обладания. – Я хочу сейчас.

Космическая пыль завертелась перед ее глазами, но солнечный ветер озарил все вокруг, и Аннетт увидела Саймона – он пылко смотрел на нее сверху вниз, пытаясь справиться с пряжкой на ремне джинсов; рассыпав в пространстве звонкий солнечный смех, она молниеносно бросилась к нему на помощь, и уцепилась за тяжелую пряжку, кое-как отстегнув ее.

– О, Анни, любовь моя! – Его голос был полон благодарности и, подмяв под себя ее подведенное к последней границе тело, он начал движение к центру Вселенной.

И вдруг она замерла, в одно мгновение попав из раскаленной сердцевины мироздания в адские льды, – с улицы донесся шум подъезжающего автобуса. Приехала съемочная группа и актеры, готовые к очередному рабочему дню.

– Я не могу взять тебя в спешке, – ты слишком дорога мне. – Саймон чуть отстранил ее и долго, напряженно вглядывался в ее лицо. – Я хочу, чтобы наша первая ночь стала великолепным событием, а не каким-то скомканным актом. Но… – Его взгляд был полон отчаяния. – Если бы эти кретины не приехали, любимая, ты была бы моей.

Он рывком поднялся, и в ее сознание проник звук закрывающейся молнии.

– Что мне делать? – вымученно спросила она, отрешенно наблюдая, как он застегивает черную джинсовую рубашку, заворачивает до локтей манжеты, оставляя смуглые руки обнаженными.

– Я бы с радостью предложил тебе никогда, не покидать моей постели. – Саймон невесело хмыкнул, его лицо еще полыхало румянцем желания, но губы уже начали складываться в ироничную усмешку – он снова отдалялся от нее. – Но трезвый голос рассудка твердит о другом. Анни, девочка, ты должна поторопиться: вставай и одевайся.

– Но во что! – несчастно пробормотала она. Ее мозг с трудом воспринимал реальность, лоно, превратившееся в единый сгусток страсти, до сих пор было объято огнем.

– Я бы предпочел видеть тебя голенькой, такой, как сейчас, но… тебе придется надеть вчерашнее платье. У тебя есть несколько минут, потом водитель отвезет тебя в отель.

– Но это…

– Делай, как я говорю, – настойчиво сказал Саймон, голос у него был добрый, заботливый. – Тебе нужно переодеться, привести себя в порядок… как-то утрясти свои чувства. Заодно привезешь мне завтрак – ты ведь не хочешь, чтобы я умер от голода, правда? – Он остановил ее протест поцелуем в лоб. – Ты это сделаешь для меня?

– Да, конечно, – выдавила она.

Он легонько потрепал ее по подбородку и уже в дверях обернулся.

– Держись и не вешай нос, если любопытные начнут пялиться на тебя.

Изумрудные глаза горько сверкнули сквозь позолоченные локоны.

– Мне плевать, что они подумают, – спокойно и гордо произнесла Аннетт и вскинула голову. Она вышла повзрослевшей из объятий Саймона, любовь завела ее слишком далеко, чтобы переживать из-за косых взглядов. – Я никому не позволю лезть мне в душу.

Он мягко улыбнулся, затронув ее сердце.

– Сладкая девочка, ты не перестаешь удивлять меня. Чем больше… и ближе я тебя познаю, тем сильнее убеждаюсь, что ты – совершеннейшее дитя, не приспособленное к жизни в реальном мире. Ты видишь только те вещи, которые приемлемы для тебя, а от окружающей грязи предпочитаешь прятаться в раковину. Не знаю, хорошо ли это…

Не прибавив к странному умозаключению ни слова, он ушел. Аннетт в замешательстве натянула платье и подошла к зеркалу, чтобы застегнуть молнию на спине. Покончив с этой нехитрой операцией, она перевела взгляд на свое отражение в туманных наслоениях зеркала. Внешне все было привычно – из параллельного мира смотрела бледная девушка с тонкой мальчишеской фигуркой и каскадом тяжелых растрепанных локонов.

Но тут ей в глаза бросились новые странные детали – словно принадлежавшие вовсе не ей, а чужой женщине. Руки ее онемело опустились.

Аннетт с ужасом заметила бледно-розовые круги помады в запекшихся углах рта – в этом были повинны ненасытные губы Саймона – и торопливо стерла их тыльной стороной ладони. Размазанная помада не желала отставать от нежной кожи, но это показалось ей мелочью, когда она увидела следы его поцелуев на шее; такие же яркие лихорадочные пятна были видны в вырезе платья на груди.

– О Боже, – обреченно вздохнула она и тщетно попыталась замаскировать истерзанную кожу, впитавшую запах его одеколона и страстную влагу губ, – подтянула лиф платья повыше и набросила на плечи накидку из золота волос. В глубокой долине между торчащими грудками, напрягшимися под холодным шелком, все еще виднелось красное пятнышко; она тихонько потерла его и судорожно всхлипнула – так свежо было воспоминание о его бесстыдных руках, губах, о его могучем, отвердевшем от ее ласк теле!

Она слепо моргнула и, отчаянно тряхнув головой, выбежала из трейлера. Пока она шла к автобусу, стараясь держаться в тени скалистых гор, с ней несколько раз здоровались, и она только кивала в ответ да слабо пожимала чьи-то протянутые в знак приветствия руки. Но когда услышала чей-то намек по поводу помятого вида, гордость и чувство собственного достоинства заставили ее расправить плечи и вложить последние силы в уверенную упругую походку. Твердя, как попугай, заученную фразу – никого не касается, что было между мной и Саймоном! Пусть все убираются к чертям! – она дошагала до автобуса и плюхнулась на дальнее от водителя сиденье.

– Мне подождать вас или вы останетесь завтракать? – сухо осведомился шофер, когда автобус затормозил у стоянки рядом с отелем.

– Я думала, вам дали ясное указание подождать меня. – В ее голосе прозвучало еле сдерживаемое раздражение: шофер не имел никакого права осуждать или не осуждать ее! – Я вернусь через пятнадцать минут.

С нарочитой независимостью она прошествовала к выходу и спрыгнула со ступеньки вниз, больно ударившись плечом о железный косяк. Охнув от злости, она быстро промаршировала в отель.

Уже собирая для Саймона сумку с едой, она, как ей показалось, поняла, отчего шофер разговаривал с ней с такой деловитой сухостью – должно быть, у него вошло в привычку развозить ночных гостей Саймона по отелям, поэтому он отнесся к этому равнодушно, как к закономерности!

Ревность и боль вновь укололи ее, и девушка, с удвоенной быстротой заработав руками, дала себе слово: Саймон никогда не узнает, как сильны для меня его ласки, и какими страданиями они обернулись при отрезвляющем дневном свете! Я не переживу, если он догадается о моей мучительной тайне…

Вернувшись на съемочную площадку, она даже не стала приближаться к своему тайному возлюбленному и прямиком сбежала по незаметной тропке к трейлеру.

Когда задымился кофе и поджарились тосты, с исполненным молчаливого достоинства видом она отнесла поднос с завтраком Саймону. Чтобы встреча выглядела естественной, сказала ему несколько ничего не значащих фраз, умудряясь не обращать внимания на заинтригованные, а то и открыто насмешливые взгляды. Поистине такая выдержка была дарована ей свыше!

Не глядя на нее, Саймон съел все, что было на подносе, и Аннетт приняла из его рук пустую чашку и тарелку. Потом она долго, с методичностью робота, мыла посуду в его кухонке, пока белый фарфор не засиял радужными переливами, но и тогда она исступленно терла мочалкой скрипящую поверхность: ее мысли были бесконечно далеко. Весь день она, не прекращая перемалывала в себе события минувшей ночи и раннего утра, особенно раннего утра, пытаясь найти случившемуся правдоподобное объяснение и решить для себя, как жить дальше, но так и не смогла ничего придумать.

Когда она ходила, погруженная в себя, как лунатик за Саймоном, делая необходимые записи, казалось, что душа девушки пребывает в полнейшем равновесии, а что до мутного взгляда… так это от излишнего усердия и сосредоточенности.

После обеда Саймон начал снимать финальную сцену с Патрицией, и Аннетт сидела подле него, рассеянно наблюдая за происходящим действием. Когда что-то не получалось, он сердился и орал на всех подряд, она лишь вздрагивала и записывала карандашиком его раздраженные приказы.

По сценарию Патриция читала длинный монолог, после чего главный герой ее целовал, и камера следовала вверх по их сплетенным телам к уходящему в синее небо шпилю церкви. Именно с этим заключительным поцелуем и было больше всего мороки.

Патриции и Майклу, ее партнеру, не удавалось достичь требуемого Саймоном идеала. И когда количество отснятых и забракованных дублей перевалило за норму, терпение взбешенного босса кончилось, и он взорвался.

Аннетт огромными глазами со страхом следила за ним. Неожиданно ее затопила удушливая волна – когда он сделал резкий жест рукой, за отогнувшимся воротником черной рубашки показался кусочек плеча с двумя багровыми пятнышками. Она одна знала их происхождение – буквально за секунду до того, как приехал автобус, она впилась зубками в его плоть, понуждая его, содрогающегося, вминающегося в нее, ускорить темп и не бояться причинить ей боль. От этого воспоминания в ее ушах завибрировало, и она не сразу поняла, что Саймон обратился к ней с какими-то словами.

– Что… что мне записывать? – хрипло пробормотала она, уставившись в его натянутое лицо изумрудно-прозрачным взглядом.

– Ничего! – Он был так близко, что она видела, как напряглись мышцы его мощных ног под обтягивающей джинсовкой, – он опять читал ее мысли! – И лучше отвернись. Не играй с огнем, иначе я продемонстрирую всем, как нужно целоваться – здесь, сейчас и с тобой!

– Саймон, – выдохнула она, покрываясь гусиной кожей от этого выпаленного горячим шепотом обещания.

– Отвернись сейчас же, дрянная девчонка, или я отшлепаю тебя! – грозно прошипел он, и она подчинилась, поймав себя на мысли, что сама идея шлепков кажется ей жутко привлекательной и приятной.

Насупившись, как грозовая туча, он взмахом продолжил съемки и некоторое время был целиком погружен в этот процесс. Но вдруг его рука, ведя самостоятельную жизнь, отделилась от напряженного силуэта, как бы невзначай зарылась в блестящую массу волос Аннетт и опустилась на шею, туда, где вился чуть влажный от солнечного тепла и жары пушок. Его пальцы медленно наматывали мягкие золотистые волосы, слегка подергивая их, и она испуганно подняла голову, чтобы утонуть в черном омуте его взгляда. Ей почудилось, что окружающий их воздух затрещал от летающих между ними искр желания.

– Прости, я был неправ, – произнес он хрипло, глядя на соблазнительно набухшие грудки под тесным свитером. Это было ужасно – осознавать, что она всего в каком-то полуметре от него, и не иметь возможности дотронуться до ее страждущего ласк тела. – Ты не дрянная, ты сладкая, как мед, и такая трогательно-нежная…

– П-почему ты не следишь за съемками? – наобум ляпнула она прерывистым шепотом.

– А тебе не приходило в голову, что сидящая рядом маленькая лесная нимфа похитила все мое внимание?

Он рассмеялся глубоким низким смехом, и Аннетт нахмурила разлетающиеся черными ласточками бровки, не зная, шутит ли он или говорит всерьез. Наверное, все-таки шутит, решила она, когда он отвел взгляд и снова сосредоточился на съемках, но на его губах продолжала витать чувственная тигриная улыбка, и это обстоятельство продержало ее в напряжении до самого вечера.

Перед самым отъездом он поймал ее и, незаметно обняв за плечи, увлек за поросший мрачно-зеленым мохом выступ скалы.

Вокруг не было ни души – съемки уже сворачивались; на площадке остались лишь рабочие, тогда как актеры постепенно заполняли автобус. Минуту Саймон и Аннетт стояли, слушая тишину и плеск волн где-то внизу.

– Да, – спохватился он и внимательно посмотрел на нее, – вот что я хотел сказать: завтра мы уезжаем домой. Нам удалось уложиться в один день и более или менее подогнать все хвосты, поэтому… – он вздохнул и с неожиданной добротой усмехнулся, – поэтому завтра мы вернемся к Эльзе. Ты рада?

– Да, очень. – Она тоже вздохнула.

С грустинкой во взгляде Аннетт посмотрела на бескрайние воды океана, купающиеся в багряных лучах заката. Прохладный воздух наполняли крики чаек. Свободные птицы стремительно взмывали в темно-голубые вершины, кроваво краснеющие у горизонта, и с такой же стремительностью падали вниз, чтобы сорвать крыльями соленые брызги и снова умчаться в вышину.

Как быстро все закончилось, уныло подумала Аннетт. Но я должна радоваться: меня ждет возвращение домой, к доброй старой тете Эльзе. Дома все станет на свои места. Я буду счастлива. Эта мысль прозвучала как-то жалко, было глупо обманывать себя, ведь если Саймон уедет с Патрицией, возможно, это будет даже свадебное путешествие, она умрет от тоски, завянет, как один из гиацинтов в саду тети Эльзы.

Теплые мужские руки нежно гладили ее плечо, ласково теребили струящиеся прядки.

– Поедем сразу после завтрака, согласна? – мягко спросил он и, когда она что-то пробурчала в ответ, сверкнув округлившимися зелеными глазами, рассмеялся: – Не бойся, в мои намерения не входит насильственное – с наручниками и прочим – препровождение в трейлер такой строптивой девочки, как ты. Сегодня ты переночуешь в отеле. Тебя устраивает такой вариант или поищем другую… м-м… альтернативу?

– Меня устраивает такой вариант!

Молниеносное восклицание насмешило Саймона, и он фыркнул:

– Тогда… до завтра, детка.

Она не успела отпрянуть и опешила, почувствовав на щеке твердые губы, на прощание приникшие к ее гладкой коже. Потом она долго провожала высокую, худощавую фигуру щемящим взглядом и очнулась, только когда ее окликнули.

Заслышав шум двигателя, Аннетт поспешила к автобусу.

…Вопреки ее отчаянным надеждам, в этот вечер Саймон не пришел в гостиничный бар посидеть и опрокинуть пару рюмок коньяка. Она почему-то расстроилась. С поникшей головой сев за свободный столик, она обвела взглядом заполненное людьми помещение. Все вокруг шумели, разговаривали, смеялись, но чего-то не хватало, какой-то детали, обычной для всех коллективных пирушек… О Боже, тупо подумала Аннетт. В ее душу железными когтями впилась догадка: здесь так пусто потому, что не слышно заливистого, как звон колокольчиков, смеха Патриции. Ее нет, как нет и Саймона в баре!

Ей даже не пришлось придумывать предлог, чтобы спросить у собеседника, где Пат, – кто-то опередил ее.

– Как, ребята? Вы не знаете, где… и с кем наша блистательная суперзвезда? – с нарочитым изумлением воскликнул Фред Хаксли. Он давно наблюдал за Аннетт и решил взять реванш, растоптав ее чувства на все сто процентов. – Неужели вы не заметили, как наш многоуважаемый босс заигрывал с ней! Не прикидывайтесь, ребята. Я лично слышал, как он предложил ей незаметно улизнуть с вечеринки и поехать к нему, чтобы… ну, вы сами понимаете.

Аннетт вздрогнула, как от удара хлыстом, что-то внутри нее навсегда оборвалось. На мгновение она закрыла глаза, но в темноте возникли призраки – рыжеволосая богиня-дьяволица и целующий ее смуглый мужчина. Слепо моргая, она поднялась и шаткой походкой пробралась к лестнице, кое-как дотянувшись до перил и в полуобморочном состоянии доковыляв до своего номера. Словно подкошенная косой смерти, она рухнула на кровать, изрыгая из самых глубин своего существа хриплый надорванный стон.

Она содрогалась от бессвязных горестных всхлипов, которые рвали ее на части. Разум отказывался понимать, как Саймон мог совершить такую подлость… мерзость – ведь утром он был с ней, хотя их жадное томление и не завершилось логическим взрывом. Как он мог сейчас, в эту самую минуту быть с Патрицией, ласкать ее, целовать с той же бесстыдностью и страстностью, с какой он ласкал и целовал ее, шептать ей на ухо те же самые – наверное, не раз повторенные сотне других женщин – нежные слова?

Чувствуя себя невыносимо униженной, словно выбравшейся из затянутого тиной болота, Аннетт кинулась в ванную и до упора включила воду. Она намылила губку и стала тереть, безжалостно драить каждый дюйм своего тела, по которому прошлись губы Саймона, его ликующий язык, горячие руки. Память кололи красноватые следы его ласк на коже – ноющие раздражения от плохо выбритых щек и подбородка, – и она зашлась рыданиями, неожиданно потеряв равновесие и шлепнувшись в мыльные лужицы на эмалированном днище ванны. Острые коленки и локотки больно ударились о ее борта и стены, и она скрючилась в судороге плача – никогда еще ей не было так плохо, до тошноты, выворачивающей все наизнанку.

Ее вырвало, и слезы снова брызнули из глаз. Держась за живот, Аннетт вылезла из ванны и по стенке дошла до кровати. Отвратительно мутило – от безумной, похожей на ядерный взрыв любви, от ревности, от неизбежности всего происходящего! Не имея сил, чтоб расправить кровать, не то чтобы надеть рубашку, она обмякла на перине с рыдающим шепотом на губах: я не хочу просыпаться, я хочу умереть…

Но вечный круг повторился сначала – взошло солнце и наступило утро. Аннет с трудом разлепила ресницы, кое-как оторвала голову от подушки – она лежала ничком поперек кровати на ворохе раскиданной одежды, голая, со стянутой присохшей мыльной пеной кожей.

Теперь, когда первый шок прошел, она встала и молча оделась. Механически, словно подчиняясь введенной в мозг программе, она натянула белую водолазку и вчерашние джинсы, с лицом, ничего не выражающим, как у потрескавшейся египетской мумии, спустилась вниз.

В залитом солнцем фойе ее ждал Саймон. При виде его она ничего не испытала – такой была защитная реакция ее обращенной в пепел души – и покорно проследовала за ним в машину.

По пути он весело, легко обратился к ней, но Аннетт словно оглохла, и тогда он тоже помрачнел, вид у него стал, как у побитой собаки.

Всю дорогу он напряженно молчал, не понимая, что случилось с его маленькой принцессой, почему их разделяет неприязненная тишина, словно они чужие. Еще вчера с поистине детской непосредственностью она дарила его жаркими ласками, точно зная, где он жаждет ее прикосновения. Он, зрелый мужчина, снова стал несдержанным подростком и заново открыл для себя женщину. Да что там! Он горько усмехнулся и на секунду оторвал взгляд от шоссейной дороги, посмотрев на Аннетт – она сидела, напряженно вжав голову в плечи, и молчала. Господи, он и не знал, что где-то в Англии живет, дышит, думает этот маленький непорочный ангел, теперь по неизвестной причине шарахающийся от него. Эта юная девушка свела его с ума, – подумать только, – если бы не та трагедия, он бы никогда не встретил ее и продолжал пускать по ветру свою жизнь. Да, у него были Эльза и любимая работа, но не было второго «я» – не было женщины, если не считать безликих незнакомок, которые приходили и уходили, не оставляя следа в его сердце.

Неожиданно он свернул с главной дороги и остановил машину, уперевшись в баранку. Встревоженная Аннетт не отважилась заговорить с ним первой, он тоже тягостно молчал. Каждый из них думал о своем, их лица были обращены к пенистым волнам далеко впереди, за илистыми полосками пляжа. Яркое, умытое ночным дождем солнце рассылало по свету свои лучи, и это как-то не вязалось с похоронным настроением в замкнутом мирке машины, где потерялись во времени две противоположности.

Наконец губы Саймона разжались.

– Что ты будешь делать, когда закончится расследование? Мне нужно знать твои планы.

Она растерялась. Зачем он завел разговор на такую большую тему и какого ответа так натянуто ждет?

– Н-наверное, когда откроется правда, я…

– Уедешь? – На смуглой щеке дернулся нерв. Глаза Саймона с маниакальной неотступностью следили за наползающими на берег волнами.

– Да, скорее всего, уеду. В конце концов, что…

Он прервал ее на полуслове.

– Значит, вот так возьмешь, бросишь все и уедешь! Я-то думал, в тебе есть хоть капля искренней любви к Эльзе, но нет, – с издевкой бросил он, намеренно растравляя ей душу. Он хотел причинить ей боль – за эту непонятную холодность, за отчуждение. Боже, зачем только он повстречал ее?

– Не говори так! – Ее огромные глаза были полны щемящей муки, и он возненавидел себя. – Я люблю тетю Эльзу. Но я англичанка, и мое место в Англии. – Она помолчала. – Там моя жизнь, пусть не такая броская и захватывающая, как твоя, но… Там я родилась и выросла, там прошли самые счастливые годы, когда папа еще был… – Она сдавленно запнулась.

Тоска переполнила все ее существо, и она заныла лицо руками. К горлу подкатил тугой комок, слезы обожгли веки и горячими потоками потекли по щекам. Непрошеные капли попадали в рот, когда она всхлипывала, и тогда Аннетт глотала их, морщась от соленой горечи.

– Господи, любимая моя девочка, как ты измучилась… – С огорченным вздохом Саймон привлек ее к себе и крепко, до боли сжал в объятиях. – Прости, детка, я не хотел обидеть тебя.

Он покачивал ее, словно ребенка, баюкал в колыбели сцепленных дрожащих рук и без конца целовал и целовал спутанное золото волос, зажмуренные веки, подрагивающие от непрерывного града слез, бледные щеки…

– Не плачь, прошу тебя, – хрипло шептал он. – Маленькая моя, все хорошо, я с тобой.

Он ласково чмокнул ее в кончик холодного носа с блестевшей капелькой слезы. Аннетт позабыла обо всех преградах и порывисто прильнула к сильному телу, спрятала искаженное судорогой лицо на его широкой, надежной груди. Несмотря на предательство – ночь, проведенную с Патрицией, – любовь не удалось похоронить навеки, он по-прежнему оставался для нее единственной защитой от несправедливости, злости, жестокости… всей пакости окружающего мира! Как она доверяла ему в эту минуту!