Текст книги "Скандальная связь"
Автор книги: Дженет Маллани
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
Глава 6 Софи
Покинув дом графини, я ловлю извозчика и велю ему ехать в театр, где в последнее время дает представления труппа моего отца. На Пасху они, играли пантомиму – не самое успешное мероприятие, надо признать. Это ветхий театрик в том же захудалом районе, что и «Бишопс-отель». Он носит звучное имя Королевский театр, но, кроме имени, в нем нет ничего благородного. Вульгарность, да и только.
– О да, мэм, пару недель назад, как съехали, – сообщает мне привратник. Он вынимает изо рта трубку и помешивает табак огрызком карандаша.
Я ослепительно улыбаюсь ему, а про себя кляну своего недальновидного папашу, который не удосужился черкнуть мне пару слов. С другой стороны, я и сама не навещала его полгода – не хотела, чтобы Чарли положил глаз на какую-нибудь другую актрису.
– А мистер Словен на месте, он арендовал театр на все лето. – Привратник снова сжимает трубку желтыми зубами и выпускает облачко едкого дыма.
Джейк Словен! Управляющий среди актрис известен тем, что добавил к обычному составу труппы еще шесть вакантных мест, а прослушивания проводит в горизонтальном положении.
– Боже правый, в самом деле? Пожалуйста, передайте мистеру Словену мои наилучшие пожелания.
– Не так быстро, – рокочет Джейк Словен, появляясь из-за спины привратника. На его груди салфетка в жирных пятнах: еда – это его второй интерес в жизни. – Софи Уоллес, дорогая моя! Я слышал, твой юнец тебя бросил.
– Мистер Словен, мне жаль, но…
Дверь открывается шире, и Словен втаскивает меня внутрь.
Неспешно оглядев мой бюст, Словен хватает меня за зад и трется о меня всем телом.
– Нет-нет, дорогая, ты обязана мне почитать. Всего за пару дней до своего отъезда из города твой отец сказал, мне: «Непременно посмотри мою малышку Софи. Никто другой так не поет и не танцует, как она, а какой у нее голос! Она может прошептать слово на сцене – и галёрка будет рыдать!»
– Прелестно! – Я ловко уворачиваюсь от толстой руки, которая ложится мне на талию, но тут же другая пытается схватить меня.
– А как насчет поцеловать старого друга? Я ведь тебе почти что второй папочка.
Это утверждение настолько нелепо, что я немею от удивления.
– Сэр, а вы не знаете, куда направлялся мой отец? – спрашиваю я, придя в себя.
– На север. То есть нет, он, кажется, говорил про Бат и Бристоль. – Он плотоядно пялится на мою грудь – видимо, хочет таким образом освежить воспоминания. – Или про Бери-Сент-Эдмундс?
Его губы приближаются к моему лицу. Похоже, на обед он ел лук.
– Ах! – Я роняю ридикюль и нагибаюсь за ним – большая ошибка с моей стороны. – Что ж, я, конечно, почитаю вам. Что бы вы хотели услышать?
К этому времени, танцуя своеобразный балет (он наступает, я – ускользаю), мы уже сошли со сцены.
– В моем кабинете, – говорит он, тяжело дыша.
– О нет, здесь, и только здесь. Тут больше места для танцев. – Я подхватываю юбки, и он начинает дышать еще чаще при виде моих щиколоток. Я снимаю шляпку. Он облизывает губы.
Я опрометчиво позволяю ему выбрать пьесу, и он бросает мне «Отелло».
– Прекрасная Дездемона. – Он снимает повязанную вокруг шеи салфетку и промокает толстые губы. – А я сыграю Отелло.
На сцене стоит диван. А как же без дивана? Благородный мавр подтягивает штаны и жестом велит мне ложиться.
– А может, мне лучше начать с молитвы?
Не уверена, что мне хочется встать на колени перед Джейком Словеном – по крайней мере я не собиралась переходить к этому так быстро, – и вообще-то говоря, у меня мелькает мысль, что мне лучше бы с криками выбежать отсюда. Но я же актриса! У Словена нет оснований, чтобы не принять меня в труппу (да и к тому же у него наверняка найдется с десяток женщин покрасивее меня).
Мне удается его перехитрить: я стою, сложив молитвенно руки и воздев очи к небу. Разумеется, так я не вижу, что он замышляет – для такого крупного человека он двигается на удивление тихо, наверное, сказываются годы практики, и я громко визжу, когда толстая лапища ложится мне на бедро. Я отбрасываю книгу.
– Смерть шлюхе! [1]1
Приведены реплики персонажей трагедии У. Шекспира «Отелло» в переводе О. Сороки.
[Закрыть]– ревет он мне в ухо.
Я падаю на колени и шарю по полу в поисках книги. Мое лицо оказывается на уровне его пояса – зрелище не из приятных, скажу я вам, все эти пятна от подливки, пуговицы, которые того и гляди оторвутся, так сильно натянута ткань… Найдя нужное место в тексте, я отвечаю с душещипательной мольбой в голосе:
– Подожди хотя б до завтра.
– Так вырываться… – Отелло изо всех сил рвется облапать мою грудь.
– Полчаса хотя бы! – Наверное, я единственная Дездемона в истории, которой искренне хотелось, чтобы сцена эта длилась не дольше полминуты.
Словен рывком поднимает меня на ноги (при этом держит он меня за грудь и бедро).
О нет! Я, с трудом удержав равновесие, забегаю за диван.
– Хотя б одну молитву!
Словен топает за мной, и от прилагаемых усилий у него начинается одышка. Я хватаю подставку, крепкую деревяшку в два фута длиной, покрашенную под дерево, и наставляю на него.
– Слишком поздно! – смачно произносит Словен – и отступает от шекспировского текста. Вряд ли великий драматург планировал, чтобы Отелло повалил Дездемону на диван и стал задирать ей юбку…
Я хорошенько замахиваюсь – и подставка с глухим звуком бьет его по виску.
Он падает на диван как подкошенный. Диван трещит под тяжестью его туши – и медленно оседает на пол грудой бархата и крашенного под золото дерева. По дощатому полу расплывается темная лужа крови.
Я стою потрясенная. Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь. Он что, мертв? Нет, наверняка без сознания. Проверять не хочется – чего доброго, он еще воспрянет духом и в отместку изнасилует меня прямо на полу.
Какой же я была дурочкой! Мне не впервой отваживать от себя любвеобильного управляющего. Неужели нельзя было пофлиртовать, улыбнуться, подразнить его немного? Нет, мне пришло в голову, что Словен всерьез угрожает моей добродетели (ха-ха). Я же актриса. Дела делаются так. Словен – похотливая скотина, но я всегда это знала.
Подставка падает на пол, и тут я понимаю, какая мертвая тишина стоит в театре.
Боже. Я погибла. Я убийца. Я хватаю шляпку и на бегу, завязывая дрожащими руками ленточки, покидаю театр тем же путем.
– С мистером Словеном приключилось несчастье, – сообщаю я дремлющему привратнику. Тот вздрагивает, просыпаясь, и пепел из его трубки сыплется ему на жилет. – Прошу вас, помогите ему.
Я останавливаю извозчика и падаю без сил на сиденье экипажа. Нужно бежать из города. Я буду сидеть в своем номере в «Бишопс-отеле» тихо, как мышка, поступлю на службу гувернанткой-компаньонкой и стану добродетельной женщиной.
Я собираюсь в одиночестве предаться размышлениям о двух своих ролях, новоприобретенной роли убийцы и более привычной – совратительницы честных мужчин. Кстати сказать, я жажду сменить амплуа полностью… Но все мои планы летят в тартарары под натиском матери честного человека, которого я совратила несколько дней назад.
Она перехватывает меня, когда я спускаюсь вниз с письмом для Клер, в котором выражаю свою горячую благодарность и истовую заинтересованность в должности гувернантки-компаньонки. Я даже, стиснув зубы, добавляю пламенный привет Лиззи…
– Ах, миссис Уоллес! Хотите отправить письмо? – Она выхватывает конверт из моей руки и внимательно изучает имя и адрес. – Ну конечно же! Я немедленно отправлю одного из мальчишек к графине Дэхолт. А вы должны выпить со мной чаю, пойдемте.
Она уверенно хватает меня под руку – этот жест навевает неприятные ассоциации с арестом – и препровождает меня в свою гостиную.
Заваривая и разливая чай, миссис Бишоп посматривает на меня выжидательно, и я уваживаю ее, описывая дом графини Дэхолт.
– Жаль, что Гарри не смог с вами попрощаться, – говорит она, наливая мне еще чаю. – Он уехал в деревню рано утром. Вы знаете, он получил новое место управляющего, и это большая удача, если учесть, что всего три года назад – ему было двадцать три – он начал службу дворецким. Он очень умный и невероятно способный молодой человек, и я говорю так не потому, что я его мать. А, мистер Бишоп! Хотите чаю, или мне послать за элем?
Мистер Бишоп-старший в льняном фартуке усаживается в кресло напротив меня и соглашается выпить чаю.
Услышав, что мистер Гарри Бишоп вернулся в деревню, я чувствую облегчение, хотя мысль о том, что он моложе меня, почему-то кажется пугающей. В последний раз я видела его сегодня рано утром – когда засыпала, утомленная его энергичными стараниями…
– Миссис Уоллес как раз говорила, что эта комната напоминает ей гостиную графини Дэхолт, – заявляет миссис Бишоп мужу.
– Правда? – Мистер Бишоп не меньше моего ошарашен этой наглой ложью.
– О да, чистая правда, – мямлю я. – Мода и элегантность в сочетании с комфортом.
– Приятно слышать. – Мистер Бишоп прихлебывает чай. – Обставляя комнату, мы ориентировались на гостиную графа Эдминстера – мы ж как-никак оба там служили. Я около десяти лет был у его сиятельства дворецким, а миссис Бишоп…
Она хмурится, и он прочищает горло. Я понимаю, что надо бы сменить тему, и потому спрашиваю, давно ли они были в театре. Они с радостью принимаются рассказывать о спектаклях, которые им удалось посмотреть. Меня удивляет, что они так стыдятся того, что были слугами, – и при этом раздуваются от гордости из-за должности сына. Время от времени я ловлю на себе пристальный взгляд миссис Бишоп, но так как она не спешит меня обвинить в том, что я бесстыжая шлюха, и выгнать взашей, чтобы не позорила ее дом, меня в принципе все устраивает. Кроме того, наглядевшись на других обитателей «Бишопс-отеля», я понимаю, что такие, как я, тут бывают нередко.
И все-таки я единственная, кому удалось пробить брешь в непоколебимой добродетели мистера Гарри Бишопа. Эта мысль доставляет мне неудобство, причин которого я до сих пор не понимаю и о котором не желаю размышлять. Кроме того, в ближайшие дни у меня дел по горло: нужно продать старые платья и найти им замену, что-нибудь приличное и отвратительно скучное – из тех платьев, что не продаются, потому что предыдущая владелица скончалась от ужасной болезни.
Спустя три дня я получаю письмо, в котором говорится, что я получила должность. К моей великой радости, в газетах ничего не пишут о внезапной и страшной кончине мистера Джейка Словена.
Как бы я хотела, чтобы мне перестала сниться его смерть и кровь на подмостках.
Гарри
– Какие облака, – мечтательно произносит лорд Шад. – Бишоп, вы только посмотрите. – Он осаживает лошадь и опускает руки на луку седла, любуясь небом.
– Очень красивые, милорд.
– Вон то похоже на собор.
Из «собора» сеется морось.
Интерес лорда Шада к облакам восходит отнюдь не к дням его службы во флоте – это его тонкая душевная организация проявляет себя в любви к родным и необычном хобби. Он рисует пейзажи. По всему дому висят его прозрачные нежные акварели. Поначалу я думал, что это творения леди Шад, но когда отметил ее вкус и мастерство, она громко расхохоталась и сказала, что сама навряд ли отличит один конец кисти от другого.
Я понимаю, что он имеет в виду. Небо в этих краях просто огромное, потому что земля совсем плоская, а облака, подгоняемые ветром с моря, до которого всего полдня езды, беспрестанно бегут по небу и меняют форму. Вокруг раскинулись зеленые луга, и по морю травы ходят волны. Неподалеку от нас в воздух с тяжелой грацией поднимается цапля. Ландшафт исчерчен канавами и небольшими каналами, а в каждом доме на втором этаже есть дверь – это суровое напоминание о том, что при неблагоприятном стечении обстоятельств – я имею в виду приливы и ветер – может случиться наводнение.
Лорд Шад рассказывал, что последнее крупное наводнение произошло примерно двадцать лет назад, незадолго до того, как он ушел во флот. Он воспринимал его как некое приключение, хотя несколько арендаторов расстались с жизнью, а урожай и собственность понесли немалый урон.
– Люди считали, что во всем виноват старый виконт, мой отец. Поговаривали, что он заключил сделку с дьяволом.
На кухне мне довелось услышать немало сплетен о старом злодее виконте, его жестокостях и прочих прегрешениях. Судя по всему, его старший сын, к которому ненадолго отошел титул после смерти старика, недалеко ушел от папаши.
– Пора домой. – Лорд Шад выпрямляется в седле и разворачивает свою гнедую кобылу. – Я обещал Шарлотте выпить чаю с ней и компаньонкой, которую мы наняли для Амелии. Полагаю, она уже прибыла.
Не много найдется таких господ, которые пригласят слугу прокатиться с ними только ради удовольствия пообщаться. У меня не много обязанностей касательно поместья: лорд Шад предпочитает сам следить за делами с землей. Правда, когда в конце лета начнется очередная сессия парламента, он будет проводить в Лондоне больше времени и передаст основную часть дел в мое ведение. Мы иноходью едем через его земли. Лорд Шад смотрит на облака и время от времени сообщает мне что-нибудь об арендаторах и скоте. И вдруг спрашивает:
– Бишоп, а вы не думаете жениться?
Я нечаянно дергаю поводья, и серый мерин, на котором я еду, переходит на рысь. Я что, вернулся из Лондона с особенным голодом в глазах?
Я придерживаю коня.
– Нет, милорд.
– Позвольте мне высказаться без обиняков: это было бы кстати человеку на вашей должности. Но предупреждаю: на мою подопечную заглядываться не стоит.
– Но ей же всего шестнадцать! – И она красавица, хотя мне кажется неподобающим произносить это вслух. Более того, брак между незаконной дочерью хозяина и управляющим, даже незнатного происхождения, не такая уж плохая вещь.
– Вот именно. Она слишком юна, и мне бы хотелось, чтобы Амелия сначала повращалась в обществе, а уж потом рассматривала какие-то предложения. С другой стороны, я уже понял, что женщины, так или иначе, получают желаемое, так что если она сделает ставку на вас – удачи вам, Бишоп.
– Уверяю вас, милорд, у меня нет никаких намерений касательно мисс Амелии, и я уверен, что и она ко мне равнодушна.
– Что ж, хорошо. Тогда не будем больше говорить об этом. – Он бросает на меня дружелюбный взгляд. Неловкости удалось избежать. Тут его глаза начинают сиять – он видит приближающуюся двуколку и в знак приветствия, приподнимает шляпу.
– Легка на помине.
Мисс Амелия и ее брат Джон, двое подопечных лорда Шада, – это кучер и пассажир соответственно. Они неимоверно похожи на его сиятельство – те же самые острые скулы, те же красиво изогнутые брови и темные волосы, но для меня остается величайшей загадкой, почему с такими исходными данными мисс Амелия обладает неземной красотой, а господин Джон представляется нескладным и угловатым.
– Сэр! – кричит Джон опекуну. – Амелия не дает мне править, это нечестно!
Амелия пихает его локтем:
– Где твои манеры? Дядя, сэр, надеюсь, ваша прогулка удалась? А Джону я не даю вожжи потому, сэр, что не хочу очутиться в Канаве.
Брат буравит ее взглядом. Она легонько дружески толкает его, и мы направляемся в дом.
Дневник мисс Амелии Прайс
Понятия не имею, почему решение вести дневник влечет за собой столько проблем. Сначала тебя так и переполняют благие намерения, но потом, когда несколько дней подряд пишешь только о погоде, становится до смерти скучно. Кроме того, затруднительно выбрать правильное время, чтобы делать записи. Например, если я стану писать с утра, как сейчас, то это будет удобно, однако как же быть с тем, что какие-то важные вещи могут случиться позже? Ведь если я буду писать о них на следующий день, я могу упустить важные детали.
Что, если я, например, повстречаю джентльмена? (Что вряд ли, так как мы редко выводим в свет и принимаем гостей.)
Может быть, стоит потренироваться и влюбиться в мистера Бишопа? Он довольно красив и хорошо воспитан.
Но тетя Шад говорит, что у него все симптомы мужчины, влюбленного в другую. Не знаю, с чего она это взяла, ведь вчера, когда она за ужином – перед тем, как попросить его подать рыбный пирог, под хихиканье лакея – спросила, есть ли у него возлюбленная, он с вежливой улыбкой ответил, что нет.
В тот же день, одеваясь к ужину:
Миссис Марсден – само очарование, и у нее блестящие манеры, но зачем она повсюду возит за собой кровать? Мистер Бишоп был вне себя, увидев это. Наверное, потому, что это отвлекло лакеев от рутинной работы.
Глава 7 Гарри
Кошмар. Сначала я решил, что распущенность до добра не доводит и вот я тронулся умом.
Холл завален кусками резного дерева и увязанными в тюки вышитыми постельными принадлежностями. И все это богатство мне хорошо знакомо. Я уже видел этих богов, хоть и без очков, и потому нечетко, – они улыбались, глядя на мою неопытность. За эти столбики я хватался в самые интимные моменты своей жизни. Короче говоря, я думал, что больше никогда в жизни не увижу эту кровать – кровать, принадлежащую женщине, которой в этом доме делать решительно нечего.
– Милорд, мне срочно нужно с вами переговорить…
– Позже, Бишоп! Боже правый! – восклицает лорд Шад. – Она что, думала, у нас не найдется для нее кровати? Это ведь кровать, я не ошибся?
– Никак нет. – Я разворачиваюсь к одному из лакеев – малый так и застыл, глазея на этот бардак. – Марк, что это?
– Прощения просим, мистер Бишоп. Вы поймите, нам ведь нужно сначала вынести старую кровать из комнаты юной леди, а уж потом… – Он пожимает плечом и ворошит своим крюком груду деревяшек.
– Отличная работа. Я со времен своей службы не видывал такой искусной резьбы, – замечает лорд Шад. Он рассматривает один из столбиков злополучной кровати. – Взгляни-ка, Джон, не напоминает тебе резьбу в соборе Эли [2]2
Знаменитый кафедральный собор в городе Эли, расположенном к северу от Кембриджа.
[Закрыть]?
Его подопечный, прищурившись, изучает резьбу.
– Так и есть, сэр, смотрите, вот лиса среди виноградных лоз, а здесь вот лилии и яблоки.
– Как вы, наверное, уже заметили, мотивы резьбы взяты из Песни песней Соломона, – произносит знакомый голос.
Голос-то, конечно, мне хорошо знаком, но вот женщина, которая в этот момент спускается по лестнице, преобразилась до неузнаваемости. Непокорные черные кудри убраны под чепец, платье и короткий шерстяной жакет обозначают грудь разве что намеком. Сама скромность и благородный шарм.
Она делает реверанс лорду Шаду, который представляет ее сначала своим подопечным, а потом и мне. Меня она удостаивает вежливой улыбки и реверанса, как будто мы видимся впервые в жизни.
Джон кланяется и смотрит на нее с благоговением. Она ласково улыбается ему, потом разворачивается к его сестре и берет ее за руки:
– Ах, лорд Шаддерли не говорил, какая ты прелестная юная леди. А какая высокая! Но леди Шаддерли упоминала, что ты поешь и любишь музыку. Я буду тебе аккомпанировать – леди Шаддерли сокрушалась, что совсем разучилась играть.
Оживленно о чем-то болтая, они удаляются рука об руку.
– Какая она красивая! – восклицает Джон и заливается густым румянцем.
– Что правда, то правда. – Лорд Шад провожает долгим взглядом волчицу в овечьей шкуре. – Но боюсь, тебе придется заниматься с преподобным отцом Диммоком.
– Без Амелии с ним будет вообще скукота, – жалуется Джон. – Все равно не понимаю, почему она не может ходить со мной на уроки?
Мы входим в гостиную.
– Викарий Диббл, – говорит леди Шад. Она сидит на диване, а новорожденная Гарриет сосет грудь.
– Что викарий Диббл? – спрашивает Амелия.
Лорд и леди Шад переглядываются. Миссис Марсден (миссис Марсден, ха!) взяла на себя обязанности хозяйки и теперь разливает чай. Мне кажется, или ее рука дрожит, когда она подает мне чашку? Моя, когда я принимаю ее, дрожит точно.
– Викарий Диббл посвятил тебе любовное стихотворение на латыни, – говорит лорд Шад, помешивая ложечкой чай. Джон нашел его в своем экземпляре Светония. Это неприлично. Какое счастье, что ты его не видела, а Джон – не понял.
– Нет, сэр, я понял, хотя он и налепил грамматических ошибок. Я его перевел для вас.
Амелия морщится:
– Викарий Диббл? Он похож на рыбу, у него такие же вывернутые губы. И насколько я помню, он ни разу в жизни мне и слова не сказал.
Малышка Гарриет с громким чмоканьем отрывается от материнской груди, и леди Шад тянется за куском хлеба с маслом.
– Сомневаюсь, дорогой, что викарий намеревался развратить ее.
– В таком случае ему следовало обратиться к ней как к честной девушке, – заявляет лорд Шад. – Ты роняешь крошки ребенку на голову.
– А вдруг мисс Прайс горит желанием изучать классическую филологию? – вопрошает миссис Марсден. – Увы, мои познания в этой области крайне скудны.
– Джон и сам может ее обучать. Ему это пойдет на пользу, – говорит лорд Шад.
А почему никто не спрашивает меня, хочу ли я учить латынь и греческий? – подает голос Амелия. – Я даже не знаю, зачем они мне, более того – зачем они Джону, хотя, очевидно, джентльмену они необходимы, чтобы преуспеть в профессии. Но я бы с удовольствием позанималась с Джоном.
Она выглядит обеспокоенной. Амелия может сидеть в гостиной, но ее положение в доме, так же как и положение ее брата, очень неопределенное. Она молода и красива, у нее есть карманные деньги – она подрабатывает птичницей, – и хотя официально является дочерью кучера мистера Прайса и его супруги, всем известно, что она незаконнорожденная дочь – и чья именно, тоже все знают. Брак е викарием или управляющим вроде меня – это предел мечтаний для нее, если только лорд Шад не назначит ей какое-нибудь приданое. А что до профессии… Я вспоминаю собственную высокопарную речь, обращенную к Софи, и ерзаю на месте.
– А вы, Бишоп, что думаете? – долетает до меня вопрос лорда Шада.
– Простите, что?
– Я спросил, какого вы мнения насчет образования для женщин?
Должно быть, это самый подходящий момент, чтобы загладить свою вину перед Софи, хотя я ума не приложу, как это сделать, не краснея и не выставляя себя полным идиотом или и того хуже – лицемером.
– Я к нему очень положительно отношусь, милорд. Моя матушка говорит, что, научившись читать и писать, она стала той, кем она сейчас является, что именно знания дали ей возможность подняться по служебной лестнице. Но она получила образование не потому, что таково было ее право или желание, а потому только, что ее отец хотел видеть дочь просвещенной.
– Я так понимаю, ваш дед – выдающийся человек, – говорит лорд Шад. – Он, наверное, и сам был образованным человеком?
– Он был благородного происхождения. Мать моей матери была его рабыней.
Ну вот, в порядке искупления мне пришлось открыть постыдные тайны своего происхождения.
За столом воцаряется молчание. Его со странной смесью теплоты и неловкости прерывает леди Шад:
– Бишоп, подержите малышку? Хочу выпить чаю. – Она передает мне Гарриет и смотрит на меня с нескрываемым любопытством. – А по вам не скажешь, что вы черный.
Я беру на руки прелестную Гарриет. Она нежно воркует.
– Я пошел в отца, мэм, – признаюсь я.
– А, тогда понятно. А знаете, Бишоп, вам самое время заводить своих – я имею в виду детей. Вероятнее всего, не все они будут черными.
– Мэм, – вмешивается лорд Шад, – оставьте человека в покое, и Бога ради, хватит рассуждать о его будущих отпрысках. У вас что, совсем нет чувства такта?
– Если и есть, Шад, то совсем чуть-чуть, вы должны были уже это понять. Я вспомнила о котах с кухни. У нас был рыжий кот, который устраивал засады на дверях, прыгал оттуда на голову и таким образом сильно нас пугал. Не все его котята были рыжими. Вот я и подумала, что у Бишопа…
– Но моя мать не «синий чулок». – Леди Шад уже рассуждает обо мне, как о племенном жеребце, и я спешу это прервать. – Она не умеет вести бухгалтерию и читает только модные журналы, но она очень решительная, энергичная и здравомыслящая женщина. Я списываю это на счет образования.
– Надеюсь, я вас не обидела. – Леди Шад накрывает ладонью мою руку.
– Не сильно, мэм. Мы обмениваемся улыбками.
Гарриет у меня на руках громко рыгает.
– Я не желаю выставлять себя последним дураком, вызывая на дуэль собственного управляющего, – заявляет лорд Шад. – Поэтому прошу вас, мэм, хватит нежностей. – Он обращается к миссис Марсден (теперь я думаю о ней как о миссис Марсден, по крайней мере пока она находится в этом доме, что, я надеюсь, продлится не дольше часа) и, к моему ужасу, говорит: – У Бишопа с леди Шад в некотором роде отношения интимные. Он принимал у нее роды.
– И грохнулся в обморок. – Леди Шад легонько пихает меня локтем.
Господи, будь милосерден!
Софи
Я точно знаю: Бишоп раскроет мою тайну. Я уверена, он подозревает, что я специально последовала сюда за ним, и страшно жалею, что не додумалась заранее уточнить у его матери, в каком именно поместье он служит. (Хотя если бы я стала ее расспрашивать, разве она не решила бы, что я им заинтересовалась?)
Я сижу в обшарпанной гостиной, и хоть я и провела в этом доме неполный час, мне уже совсем не хочется уходить. Мне очень, по душе пришлась эта семья. Дети очаровательны, лорд Шад очень добр, а от леди Шад я вообще без ума. Прямолинейная и несколько приземленная, она очень остроумна и мудра, и к тому же красива, хотя явно не особенно следит за своей внешностью. Вместе они вызывают восхищение. Ясно, что этот брак был заключен по любви, и ни рождение троих детей, ни частые отлучки лорда Шада по делам в Лондон не притупили остроты их чувств.
К моему удивлению, Амелия вовсе не деревенская клуша. Она скромна и очаровательна, и я искренне надеюсь, что поет она так же красиво, как говорит.
Мне нельзя уезжать. Я вижу, как нервничает Бишоп, как силится перехватить взгляд хозяина дома. Его откровенная исповедь и уважение к матери вызывают у меня восхищение, а мысль о том, что ему довелось выступить в роли повитухи, интригует. Подозреваю, что он немного влюблен в леди Шад – они так уютно себя чувствуют в обществе друг друга, что она даже ребенка при нем кормит – и я уверена, что лорду Шаду об этом известно.
Гарри ставит блюдце и чашку на небольшой столик, откашливается и встает. Я, готовая держать оборону, тоже встаю.
– Если позволите, милорд, – начинает он, – я…
– Ну конечно же, проследите, чтобы миссис Марсден устроилась с комфортом. И приглашаю вас обоих на ужин.
Гарри с деревянной спиной направляется к двери и открывает ее. Я киваю ему и улыбаюсь.
Едва дверь закрывается за нашими спинами, мы резко разворачиваемся друг к другу, как готовые сцепиться псы.
– Какого черта вы здесь делаете?! – возмущается он.
– Я получила это место при посредничестве графини Дэхолт.
Похоже, мои слова его не впечатлили.
– Вы должны немедленно уехать.
– Разумеется, я этого делать не стану.
– Вы воспользовались вымышленным именем. Разве так поступают честные женщины?
Я пожимаю плечами:
– Ничего я не выдумывала, Марсден – моя девичья фамилия.
– Мэм, вам не следует здесь находиться. Это неприлично. Вы что, и вправду считаете, что лорд Шад приютил бы у себя скандально известную миссис Уоллес?
– Нет, сэр, но эту роль я уже отыграла, а теперь поменяла амплуа. К тому же именно вы предложили мне сменить род деятельности. Так что я последовала вашему совету. И у меня не меньше прав здесь находиться, чем у вас.
Мы проходим через холл и поднимаемся по лестнице.
– Зачем вы за мной идете? – спрашиваю я.
– Я должен дать указания лакеям, чтобы он и разобрали вашу проклятую кровать, мэм, потому что вам нельзя здесь оставаться.
– Не очень-то благородно с вашей стороны.
– Если бы я был благородным человеком, мэм, я сам покинул бы этот дом. – При этих словах на его лице отразилось горе.
– Это уж как пожелаете, сэр. Но единственный человек, который вправе указать мне на дверь, – это лорд Шад, однако если я узнаю, что вы раскрыли ему мое прошлое, я скажу ему, что в Лондоне вы воспользовались своим положением хозяина отеля и совратили меня.
– Что?!
Мы уже стоим на верхней площадке, и я опасаюсь, что если мы все-таки вцепимся друг в друга, то неизбежно скатимся по ступенькам вниз.
Мы сверлим друг друга взглядами. И я борюсь с искушением дать ему пощечину.
– Мэм… я… вы… это же вы меня совратили!
– Ах, ну да, конечно. А еще я могу проговориться насчет того, что вы питаете нежные чувства к леди Шад. Она очень красивая женщина, и я вас не виню. Ее муж, может, и посмеется над этим, но будь я мужчиной, не стала бы перебегать дорогу лорду Шаду…
– Довольно. – Он разворачивается и, чеканя шаг, идет к моей спальне.
Я, чуть медленнее, следую за ним.
– Что, вы еще не закончили? Ну же, Мэтью, пошевеливайтесь. Марк, деталь, которую ты держишь, сюда не подходит, это любому понятно. Ужин через час, а вам еще нужно переодеться в ливреи…
Кажется, я остаюсь. Но должна признаться, это пиррова победа.
На следующее утро мы с Амелией приступаем к занятиям, но сначала она ведет меня знакомиться с ее родителями, кучером мистером Прайсом и его женой. Они явно очень любят ее и друг друга и гордятся, что их дочь занимает более высокое положение в мире, чем они, а Джон, их младший сын, явно пойдет по ее стопам. У них есть и третий ребенок – прелестная светловолосая девочка Эмма лет шести на вид. Уж она-то точно не может быть внебрачной дочерью лорда Шада. Она не похожа на старших детей, но я припоминаю, что леди Шад рассказывала про рыжего кота. Удивительно, как сумел измениться лорд Шад. Я видела, что хоть он и смотрит на меня оценивающе (пусть бы даже и в таком убогом наряде), однако в его жизни есть только одна женщина, и это его жена.
– Нужно пойти в птичник и собрать яйца! – восклицает Амелия. Она повязывает фартук, надевает широкополую соломенную шляпу, берет корзину и тащит меня на улицу. – Вы любите кур, миссис Марсден?
– Жареных, – отвечаю я.
– На редкость глупые создания.
Она отпирает калитку, и мы оказываемся в закутке, где во множестве прогуливаются птицы и клюют зерно.
На нас с шипением бросается гусь.
Я визжу.
– Он вас не обидит. Хватит, Оберон! – Она машет на него фартуком, и гусь удирает.
С величайшей гордостью она знакомит меня с птичником. У меня голова кругом идет от шекспировских имен, которые она дала своим подопечным. Вот петух, такой же злобный, как и Оберон, его зовут Тит Андроникус. Она грозит свернуть ему шею. Куры суетятся у моих ног и, принимая шнурки моих ботинок за червячков, пытаются склевать их. У них есть уютный закуток с корытом, полным сена, и Амелия предлагает мне согнать кур, чтобы забрать яйца.
Куры теплые и мягкие и издают нежные воркующие звуки, чем напоминают мне маленькую Гарриет.
Утки плещутся в грязном пруду и вразвалочку ходят вокруг. Амелия ищет еще яйца. Она уверяет меня, что утки гораздо умнее кур, но мне что-то в это не верится.
– Выходит, ты большая поклонница Шекспира? – замечаю я после того, как мне представляют лучшую несушку, Порцию [3]3
Порция – героиня пьесы У. Шекспира «Венецианский купец».
[Закрыть], и главную утку по имени Джульетта.
– О да, больше всего на свете мне хотелось бы выступать на сцене.
Интересно, какого мнения на этот счет лорд Шад?
– А мистер Марсден, театральный управляющий, случайно, не ваш родственник? Прошлым летом здесь гастролировала его труппа. Прекрасное представление!
